Умереть бы под его пальцами

Мегуми заходит в открытую квартиру как раз, когда Итадори принимается выворачивать из себя содержимое то ли желудка, то ли всего дня. Он защёлкивает замок, тут же разуваясь, и бежит в туалет. Голова Юджи опирается на ладони, он всем корпусом наклонён в унитаз, так, что Мегуми видит только розово-рыжую макушку. И что-то внутри скребется болезненно, нутро в ошмётки кровавые превращает. Мегуми не уверен, что к утру там что-то вообще останется. Он заходит в ванную, мочит полотенце, забегает на кухню и наливает стакан воды, идёт обратно к Юджи, садится — осыпается — рядом, осторожно гладит его по спине, смотрит то в потолок, то на макушку Итадори — проверяет насколько все невозвратимо. И блюющий Юджи вообще-то не редкость. Но… Но что-то все ещё болит. И Сукуна хоть и забрал часть ноши на себя. Но. Юджи, наконец, поднимает голову, глядит на Мегуми расплывчато, почти обесцвеченно. А Фушигуро улыбается в ответ, говоря, что сейчас все далеко не в порядке, но обязательно будет, что он рядом, пусть и с опозданием, но рядом, что его все ещё хватает, что жизнь, как бы, сука, не старалась, все же не разрушила их двоих. Не до конца, — замалчивает Мегуми. Фушигуро осторожно касается влажным холодным полотенцем лица Юджи, даёт попить воды — заставляет прийти того в чувства, понять, что он жив, возможно, к сожалению, но все же жив. Что Итадори не расколот на части. Не на крупицы. Что собрать Юджи все ещё можно. Пусть на это и уйдёт вечность–другая. Что Мегуми готов помочь ему собраться. Пусть и разрушит до этого своим признанием. Вдребезги. Но Фушигуро всегда был готов отдать свою жизнь взамен. Помочь Итадори выжить, справиться. И сейчас готов. Он хватает Юджи за руки, поднимает на ноги, ведёт в его комнату. И вся квартира теперь кажется слишком пустой, слишком жуткой, темной, страшной. Вот свитер дедушки на диване. Вот две зубных щетки в стаканчике. Вот лекарства на кухне. Вот в шкафу две куртки, две зимние пары обуви. И все в этой квартире кричит о дедушке, о живом, мать его, дедушке. Вот же, он тут, совсем рядом. Вот же его вещи, сейчас он вернётся. Вернётся. Ну же… Вот сейчас же должен. Пожалуйста… Блять. Мегуми сглатывает. И закрывает дверь в комнату Итадори. Юджи валится на кровать, поджимает губы, и глаза его ясные, совсем не пьяные. И, может, это даже хорошо. Может. Юджи смотрит на Мегуми, улыбаясь так сколото, так нитками сшито, что больно. Всему телу больно. Фушигуро садится на кровать рядом, но все ещё бесконечно от Юджи далеко, и сипло, совсем неуверенно выдыхает: — Извини. Юджи молчит. — Я сейчас встречаюсь… — Мегуми запинается, сглатывает ком в горле. — И за что ты извиняешься? — с абсолютным непониманием в глазах и, с таким же абсолютным, сломом в голосе спрашивает Юджи. Мегуми сводит чёрные брови, опускает виной промытые глаза, сглатывает нервно, судорожно. Потому что страшно. Потому что чем ближе к признанию, тем страшнее. Тем ближе к сожалениям. Тем ближе к ебучему шагу в пропасть, в бездну. Но Мегуми, из вольфрама и стали собранный, лишь сжимает кулаки крепче, обращает чёрный, абсолютно беспросветный взгляд на Юджи. — Я встречаюсь с Сукуной, — в горле пересохло, и голос выходит ломким, по швам рвущимся. И весь Мегуми сейчас по швам расходится, самолично себе нутро вспарывает. А в глазах Итадори страх. Неподдельный. Животный страх. И Мегуми тут же заколачивает себя досками, тут же обрастает второй стальной броней, что уже привычно — кожей, чтобы было чуть легче, чтобы реакция Юджи не добила его к чертям. Хотя, там Мегуми, кажется, самое место. А Итадори сжимается весь, сглатывает, отводит глаза, хмурит брови, молчит. Мегуми больно, настолько, что вся боль до этого — карикатура. Вина полосит кожу ножами, оставляя за собой красные ручейки–напоминания. Напоминания о том, какой же Мегуми мудак все–таки. Что как бы не старался, как бы не был все-и-весь-для-Юджи, он все ещё мудак. Полнейший. Мегуми думает, что, может, так даже лучше. Пусть Юджи уже вынесет ему приговор. Пусть прибьёт к стене гвоздями. Пусть убьет уже Мегуми, до конца разрушит. Так, что бы с концами, что бы уже не возродиться, не собраться. Так будет правильнее, справедливее. Мегуми же заслужил. Всеми своими поступками понемногу смерти собственной заслуживал. По шажкам предавал. С каждым словом, действием, поцелуем — все ближе к Сукуне, все дальше от Юджи. Это же правило, ебучая аксиома. И Мегуми, почему-то решил, что ею можно пренебречь, что Юджи обязательно простит, это же, мать его, Юджи. Но Юджи смотрит на Мегуми разбито, с копотью в светлых, таких светлых и чистых глазах, и тихо, абсолютно разбито и глухо припечатывает: — Прошу, скажи, что ты шутишь. И вот он — конец. Вот она последняя точка в ублюдстве Мегуми; от кого только научился? От Сатору ли с его прошлым: «вижу, но делаю вид, что не замечаю»? И Мегуми казалось, что он никогда не был эгоистичным мудаком, что научился на ошибках Сатору, что ублюдство генетически, может, и передается, но они же даже не родственники. Видимо, он все же ошибался. И вот то, мерзкое, оно всегда было в нем. И лишь сейчас наружу вылилось. Да и хер с ним, с Мегуми. Но Юджи… Светлый, до жути наивный и добрый Юджи, которому с солнцем бы сражаться за желание отогревать все живое, который, по правде говоря, греет куда лучше той херни в космосе. Лишь бы не он, — мог умолять Мегуми. Но он молчит. Он бы отравил, вытравил своим ядом кого угодно, но только не Юджи, не Юджи с его всего-себя-всему-миру. Не Юджи с его всего-себя-только-для-Мегуми. Блять. — Я не шучу, Юджи, — выходит ужасно неправдоподобно, ужасно глухо, с ощутимым надрывом, отколом в низком голосе. Итадори закрывает глаза, вздыхает, и все так же тихо, но бодро спрашивает: — Как? Мегуми не нужно уточнять, что «как». И он начинает рассказывать. Говорит про картины, про все ночевки ещё в статусе друзей, про то, как Сукуна повёл его на выставку, на ту самую, о которой он, Мегуми, Юджи говорил; как крепко, оказывается, Сукуна прижимает его во сне, как осторожно и бережно всегда касается, как всегда спрашивает, прежде, чем что-то сделать, как всегда правильно и так чертовски нужно подбирает слова. Он опускает подробности про поцелуи, про такие горячие руки Сукуны, что каждое касание — клеймо, ожог. Про то, что именно Сукуна вёз их сюда, про то, как Сукуна улыбается — одним уголком вверх, вторым вниз, про то, какие безумные черти на дне алых глаз, как от этих чертей ведёт самым совершенным образом, как каждое прикосновение — желание и жажда, как каждое прикосновение — нежность и осторожность. И Юджи слушает, слушает, слушает. И с каждым словом все больше разбивается. Все сильнее. Все ближе к «окончательно». Все больше зарывается в ворох воспоминаний. О детстве, об уже несбыточном, но таком желанном. О Сукуне, что катал на своих плечах. О Сукуне, что всегда держал за руку, когда они шли куда-то вместе, что всегда на середине дороги менялся с Юджи местами — себя под машины безапелляционно подставляя. О Сукуне, что беззлобно ругался, когда Юджи прибегал домой со сбитыми локтями и коленками. О Сукуне, который все равно всегда их обрабатывал. И в груди щемит, больно и разбито, осколками нутро распарывает. Потому что у Мегуми в руках — несбыточная мечта. У Мегуми в руках — что-то большее, чем все воспоминания Итадори, которые тот жадно прятал себе под рёбра, которые хранил так горячо и осторожно, которые, казалось бы, достойны отдельной стойки в Лувре. Но у Мегуми что-то большее — у Мегуми настоящее. И это в разы ценнее всех сокровищ Юджи. И, под конец, все, что может прохрипеть Итадори: — Я не думал, что он может быть с кем-то таким. И: — Я рад, что хоть одному из нас достался Сукуна немудак. И: — Ты с ним правда счастлив? Мегуми смаргивает подступившую горечь, вдыхает носом воздух, не понимая, отрава это или лекарство. Потому что Итадори так спокоен, так убийственно спокоен, что это больно. Потому что вопрос — точечные удары ножом. И Мегуми хрипит в ответ, болезненно и натянуто: — Я не знаю счастье ли это… но… — выдыхает, стараясь собраться. — Но мне с ним очень спокойно, и я уверен в нем, уверен… в чувствах? Он правда хороший, Юджи, — останавливается, вбирает носом воздух. — Он всегда осторожен со мной, даже ласков, и… мне правда хорошо с ним… Мегуми говорит лишь бы уверить, лишь бы Итадори поверил, что Мегуми опасность не угрожает, что Мегуми сам выбрал Сукуну. И это был самый правильный его выбор. — Он бывает хорошим, да, я застал эти моменты, — смеётся Юджи, и голос выходит сухим и ломким. Он пытается собрать его, но выходит откровенно паршиво. — Тогда не смею останавливать, я рад, что ты счастлив. Мегуми выдыхает, впервые за всю ночь выдыхает, и говорит: — Он сказал, что возьмёт все похороны на себя, чтобы тебе не возиться с ними, чтобы сберечь тебя, наверное… — Сберечь? И в этом вопросе столько отчаяния, столько неприкрытой боли, что кажется, ещё один вдох и Юджи развалится. Но Мегуми, кажется, развалится первым. — Извини, я… он просто возьмёт на себя похороны, хорошо? Итадори кивает. Мегуми печатает что-то в телефоне и тут же получает ответ — Юджи слышит вибрацию. — Он… хочет позвонить тебе утром. Блять. Юджи трескается, с каждым словом все сильнее, все окончательнее. — Пусть звонит. Я не менял телефон… — начинает он глухо. — Надеялся, что однажды, может, он захочет мне позвонить. Но я не думал, что это будет так. И у Юджи на лице вновь улыбка, рвущая его на части, впаивающаяся в щеки иглами. И Мегуми не выдерживает. У Мегуми все нутро вопит — больно. Потому он жалобно, просяще хрипит: — Хватит. — Что? — Хватит делать вид, будто ничего не произошло. Ты имеешь право быть не в порядке, Юджи. Хватит, не закрывайся, перестань прятаться от меня. И Юджи с его улыбкой–осколком вдруг сникает, и глаза его светлые-светлые, пропитанные самой настоящей болью, вдруг сереют, все больше и больше обесцвечиваются. Мегуми смотрит. Ему кажется, отведи он глаза — цвета в глазах Юджи совсем не останется. Итадори ничего не говорит, лишь сползает по кровати ниже и зарывается лицом в дрожащие руки. Мегуми хочет накрыть трясущиеся руки своими спокойными, надежными. Хочет прижать Юджи так близко, чтобы тот наконец понял, Мегуми — рядом. Всегда рядом и всегда будет. Даже если это звучит до ужаса наивно, ведь «всегда» не бывает. Но Мегуми очень постарается, чтобы их с Юджи время было близко к вечности. Мегуми хочется так много сделать, так много сказать. Но он не знает, имеет ли сейчас на это хоть малейшее право. Юджи цепляется дрожащими пальцами за волосы, рвёт их, спускается ниже — продавливает глаза, и тихо, совсем шёпотом признается: — Я не могу заплакать, Мегуми. Фушигуро молча стаскивает с себя худи, отбрасывает его куда-то на пол, ложится рядом, приобнимая Юджи одной рукой. И в этом прикосновении весь мир. И в этом касании вся поддержка, весь Мегуми. Он выдыхает куда-то в рыже-розовые волосы. И ждёт, пока дыхание Итадори станет ровнее, пока он уснёт. А потом отыскивает на полу телефон — выпал из кармана — и печатает Сатору. «Дедушка умер, я с Юджи у него в квартире. Буду утром, погладь мне, пожалуйста, костюм» А затем заходит в диалог с Сукуной и набирает: «Я ему рассказал» И получает короткое: «Ты молодец» Фушигуро обессилено вздыхает. И наконец разбивается.