Умереть бы под его пальцами

Когда Мегуми в лицо бьет свет фар, а глаза узнают машину, когда Итадори морщится и старается встать с лавочки, когда автомобиль останавливается, когда Фушигуро, держа Юджи за плечи, ведёт его к дверям, То внутри что-то подкашивается. Когда Мегуми пропускает Итадори вперёд, сажая его позади водительского кресла, когда переходит к второй двери и проскальзывает на сидение посередине, когда ловит взгляд Сукуны из салонного зеркала и называет адрес дома Итадори и деду… Да, теперь только Итадори. Тогда внутри что-то окончательно падает, разбивается. Когда Сукуна отвечает: «Да, все верно»; и это говорит о том, что он понял намёк Фушигуро на «такси», То внутри что-то вдребезги. Но когда они отъезжают от больницы, и Сукуна едет по включенному на телефоне навигатору, хотя, блять, точно знает дорогу, — и делает это лишь, чтобы подыгрывать очередной лжи Фушигуро — когда теплота в салоне развязывает Юджи язык, То вот теперь насмерть. Юджи впервые за весь вечер говорит, и Мегуми не в праве его останавливать, потому что выговориться действительно нужно, это необходимо, потому что «незнакомцу» сделать это куда легче, но… …но лучше бы это было ебаное такси. — Представляете, у меня только что умер последний родственник, а я пьян в стельку, — начинает Юджи, делая какой-то почти невидимый акцент на «последнем». Или только Мегуми улавливает этот акцент, потому что самому от него почему-то — по рёбрам когтями. Что ж, Сукуна не должен был расчитывать на что-то иное. Не появляться в жизни брата семь лет… Не учавствовать в его жизни все восемнадцать… Вести себя как мудак все те секунды, чертовы мгновения, когда рядом все же приходилось находиться… Что ж, это определенно не заслуживает и капли звания «родственник». — Примите мои соболезнования, — низким, глухим голосом говорит Сукуна. И Мегуми морщится — Рёмен нарочно делает голос ниже, грубее. Значит ли это лишь очередное добавление в ослепительно блестящий сценарий Фушигуро, Или это что-то большее, чем ебучий сценарий. Мегуми не знает. Не хочет знать. Боится, что ответом будет второе, что для Рёмена эта встреча вновь лишь тягость. И эту тяжесть Мегуми вновь ему самолично навязал. Но Рёмен ведь сам предложил, сам отправил это «сейчас заберу». Если в тот день, когда они, два пьяных парня — один из которых брат хозяина квартиры — завалились к Рёмену на порог, Мегуми очевидно навязался Сукуне, почти не оставил выбора, то сейчас… Сейчас Рёмен согласился сам, добровольно. И в теории от этого осознания должно быть легче, должно стать проще, должно. …но блять. На практике лишь тяжелее, лишь невыносимее. Прости, — хочет сказать Мегуми. Прости, — хочет попросить. Прости, прости меня, — хочет умолять. Но сейчас это игра в «такси», водителем которого невероятнейшим образом оказывается Рёмен, и Мегуми приходится молчать. А замалчивать в последнее время Мегуми почти привык. — Ага, спасибо, мы как раз едем в мою квартиру. И если бы не мой лучший друг, то я бы ни за что не согласился туда вернуться, — вытягивает из себя Юджи с абсолютным спокойствием. В ответ тишина. Но она Итадори, кажется, нисколько не смущает, поэтому он вновь вздыхает и с новыми силами в голосе спрашивает: — Может, спустя время мне станет легче, так ведь, вроде, это работает, да? — Может, но по моему опыту — время лечит только тех, кто и так был здоров, — неожиданно для Мегуми произносит Сукуна, и тут же добавляет. — Наверное, я не должен был этого говорить, звучит не слишком обнадеживающе, извините. И Мегуми впечатывается в затылок Сукуны. И Мегуми уверен, Рёмен говорит про себя. Каждое чертово слово лишь о его собственном надрыве. Мегуми тут же ловит момент, когда Юджи повернут в окно, и осторожно, почти трепетно касается плеча Сукуны. Касание — «прости». Касание — «я рядом». Касание — «теперь ты не один». И Сукуна хочет к прикосновению прижаться. Но Итадори уже поворачивается, и Мегуми вынужден одернуть руку, спрятать ее обратно в узкий карман штанов, положить на колено Юджи, на своё собственное, да куда угодно, похер, лишь бы сидящий рядом не уловил заминки, не узнал брешь в и так со всех сторон паршивом сценарии Мегуми. — Наверное, так и есть, — не успокаивается Юджи. — А ещё это ужасно, но единственное о чем я сейчас думаю, это откуда мне взять деньги на все эти похороны, кремацию… и что там ещё нужно. Тишина. Мегуми разваливается внутри, казалось бы, там уже и так ничего не осталось — сегодня снесли разом все, а остатки растащили по досточкам. Юджи разваливается уже наглядно. И от этого Мегуми даже чуть успокаивается, потому что хотя бы видеть как Юджи плохо — уже лучше. Лучше, чем когда он прятал этот слом за гнилыми досками в глазах. Когда вместе с этим прятался от Мегуми так глубоко, что почти бесследно. Сукуна спокоен. Абсолютно. В нем такое вселенское спокойствие, что в нем бы захлебнуться, хоть дотянутся, хоть одним глазком посмотреть, убедиться, что такое вообще реально, возможно. Казалось бы. Татуированные руки после последних слов Юджи сжимают руль крепче. И это — та самая единственная брешь во всем этом монолитном спокойствии. Сукуна не знает, вот это за рёбрами, оно все ещё бьется? Он не видит Юджи, лишь слышит голос, что спустя семь лет стал гораздо ниже, но все ещё до ужаса звонкий. Это звонкость всегда Рёмена раздражала. Но от этого звука в груди больно щемит. Казалось бы, Сукуна уже взрослый, двадцатипятилетний мужчина. Казалось бы, он давно отрезал всю свою привязанность к этой семье. Он знает, как формируется эта самая привязанность: чем больше вкладываешься — тем больше привязываешься. И он не вкладывался в эту семью никогда. Но в груди все равно тянет, иголочками рёбра покалывает. Этот жизнью поломанный, жестокой судьбой к чертям похереный, оставшийся совсем один в свои восемнадцать Юджи… …до ужаса напоминает его самого. И сравнивать себя с ним, с этим до чертиков наивным и даже глупым мальчишкой, кажется, ну совсем уж неправильным. Господи, до чего же ты докатился, Сукуна. Сравниваешь себя с тем, кого так яро ненавидишь. С тем, кто похерил твою жизнь лишь своим существованием, фактом рождения. С тем, кому всегда все достаётся, за двоих положено. К кому не то что целой привязанности, даже намёка на неё никогда не было. И Юджи не стал раздражать меньше, нет, ненависть к нему и всей уже мертвой семье все ещё в Сукуне бурлит. Но теперь это чуть теплее ненависти. Блять. Сукуне тяжело признать этот факт, тяжело принять, что что-то когтями внутри виновато скребется из-за своего отношения к братцу. Сукуну никогда не смущал факт его ублюдства. Особенно, когда вести себя как мудак — почти врожденное, естество. И все же… Сукуна может обманывать себя, может держаться за призрачное «это важный для Мегуми человек, он будет рад, если я помогу». И все же. Кажется, обмана в его жизни в последнее время стало куда больше. Наебывать самого себя, когда весь мир вокруг — уже наебка то ли Бога, то ли Дьявола… Почти бессмысленно. Действует Сукуна исключительно из собственного эгоизма, из желания себя же оправдать. Себя самого простить. Хотя бы попытаться. Рёмен уже принял решение, и на него времени отвелось куда меньше, чем ожидалось. Когда он останавливается на светофоре, когда тянется рукой к телефону с включённым навигатором, когда открывает диалог с Мегуми, То печатает короткое: «Я возьму похороны на себя». И откладывает телефон обратно. Мегуми нащупывает в кармане телефон, смотрит на пришедшее уведомление и тяжело сглатывает, вглядывается в темноту за окном, пытается высмотреть хоть какой-то намёк на приближение к дому Итадори. Смотреть на навигатор, на Сукуну все ещё не хочется, все ещё до ужаса страшно. Особенно после этого сообщения, от которого, казалось бы, должно стать легче и проще. Но на деле это лишь приближает его к признанию Юджи, к рассказу ему о них. — Ох… — вдруг шумно выдыхает Юджи, доставая этот выдох из съедающих заживо мыслей. — Мегуми, мне нужно звать на похороны его? Кого «его» объяснять Фушигуро не нужно. И Сукуне за рулем тоже. — Я не знаю, Юджи, — шепчет Мегуми так тихо, что почти шелестом, он прячет глаза, утыкаясь ими в склоненную вниз голову Итадори, потому что поднять их на Сукуну — вернее, на его затылок — уже нет сил. — Но, думаю, ему стоит хотя бы знать. Мегуми страшно. Так, что до ужаса, до мороза по коже. Мегуми казалось, что винить себя ещё больше уже попросту невозможно, но он ошибался, чертовски ошибался. И сейчас, глядя, как разбивается Юджи, смотря на уже сломанного Сукуну, он захлебывается в вине, тонет в этом чертовом болоте — камнем ко дну. А потом Юджи тихо, с рванной усмешкой в голосе прибавляет: — Я даже его номера не знаю, Мегуми. Вина, сожаление, боль — все это вихрем сносит и так еле на ногах стоящего Фушигуро. И Мегуми, до ужаса сильный Мегуми, поднимает взгляд на руль, на сцепленные на нем крепкие руки, на совершенно спокойные плечи, на абсолютно незаинтересованный затылок. И падает. Если Сукуна нацепил на себя спокойствие — это конечная. Если Итадори говорит о проблемах так открыто — это высшая степень разбитости. И у Мегуми уже нет сил держать на себе двоих — а по ощущениям целую тысячу. Мегуми бы самому выстоять, хоть немного на ещё простоять. Мегуми не вечный. И Мегуми, с его вольфрамом и сталью, оказывается, все ещё до вечности невъебически далеко. Фушигуро предательски — привычно–предательски — молчит. Всю оставшуюся дорогу. А когда машина останавливается, — и вместе с ней сердце Мегуми тоже, кажется, останавливается — он говорит тихо, но все ещё резко: — Поднимайся в квартиру, — что-то между приказом и просьбой. — Я сейчас поднимусь, просто дай мне выдохнуть секунд десять, пожалуйста. Итадори кидает невпечатленное «спасибо, до свидания» и повинуется. И лишь когда Итадори скрывается из виду, Мегуми выходит из машины. Он открывает переднюю дверь, и секунду–другую всматривается в профиль Сукуны, все такой же убийственно спокойный. — Спасибо, — шёпот. И это все, на что его хватает. Фушигуро падает на корточки, окунается лицом себе в руки, цепляется пальцами за волосы, вперед их оттягивая. А Сукуна тут же всем корпусом поворачивается, выпутываясь ногами и ставя их на подножку машины. Опускает взгляд на чёрный затылок, на длинные пальцы, отчаянно рвущие волосы. И молчит. Мегуми сейчас — слом. Мегуми сейчас — что-то между жизнью и смертью. Что-то слишком близкое к повешению. Фушигуро зарывает голову в острые коленки, пытаясь от мира, от себя самого спрятаться. И Мегуми весь до ужаса напоминает маленького потерянного котёнка. Забрать бы его к себе, отогреть, накормить, успокоить. Дать бы ему надежду на светлое будущее, хоть каплю веры в человечество. Подарить бы волю к жизни. Но Сукуна прячет желания поглубже, потому что нужно спросить, нужно удостовериться. — Ты не рассказал? — почти утверждение. — Я не смог, — признаётся Фушигуро. Внутри Сукуны — больно. Так, что все двенадцать по Рихтеру. И внутри непривычно ноет–трясет не своим, нет, — чужим, в собственной груди срезанирующим. И, когда чужая спина начинает подрагивать, Сукуна не выдерживает, не может выдержать. Опускает руку в мраком покрытые волосы, касается осторожно чужих пальцев, заставляя их ослабить хватку, ласково чешет загривок. — Посмотри на меня, пацан. И Мегуми смотрит. Мегуми все ещё сталь и вольфрам, все ещё чистая жердь, но в его светлых, удивительно светлых для глубокой ночи, глазах столько неприкрытой, откровенной боли, что Сукуна невероятной силой подавляет желание стиснуть свою челюсть до хруста. Ползёт рукой ниже, к острой скуле Фушигуро, настолько на лезвие похожей, что не касался бы ее Сукуна губами и пальцами, — поверил, что о неё можно порезаться. Проводит так осторожно и ласково, что Мегуми поддается — прикрывает глаза и безвольно к прикосновению льнет. — Ты молодец, — начинает Сукуна тихо, непривычно для него тихо. — И у тебя будет ещё возможность обо всем сказать, обязательно будет. Мегуми в ответ смотрит своими насквозь виной пропитанными глазами, брови к переносице сводя и губы в молчаливом жесте поджимая. Не знал бы Сукуна Мегуми — подумал бы, что вот эта влажность в глазах — слёзы, а не прилив боли, не море отчаяния. — Ты очень много для него делаешь, — продолжает Сукуна тихонько, поглаживая большим пальцем скулу. — И для меня ты тоже очень много делаешь, Мегуми. Невероятно много, спасибо, Мегуми. Мегуми, Мегуми, Мегуми. Фушигуро прикрывает глаза, в надежде наплыв боли и отчаяния спрятать поглубже, не утонуть в нем с концами. Но Сукуна утонуть и не даёт. Никогда не даст: — Иди сюда. Фушигуро распахивает сизые глаза так широко, что вся вина волной выливается наружу, куда-то на асфальт, на серые брюки, на сложённые на коленях руки. Он поднимается на ноги, смаргивает остатки подступившей горечи, и заползает под приглашающие его руки. Сукуна обхватывает внутреннюю сторону коленки Мегуми, осторожно поднимает ее вверх, на сидение, сам смещаясь в салон поглубже. Фушигуро намёк понимает, опирается на плечи Сукуны и, пригибаясь, поднимает на сидение вторую коленку. Рёмен касается руками стальной спины, чуть давит на неё, поудобнее устраивая пацана на своих коленях, вжимается в Мегуми с такой силой, что кто-то послабее точно бы сломался, а Фушигуро — всегда и слишком сильный — лишь сжимает его ответно. Зарывается носом Сукуне в шею, дышит через раз, от боли внутри задыхаясь. Мегуми вдруг ощущает на плече еле уловимое касание губ, чуть ослабляет хватку, и сам весь чуть расслабляется, заглядывает в татуированное лицо. А в нем — нежность. И что-то куда большее обычного желания помочь, больше нежности, больше осторожности, куда больше внимания. В нем… Мегуми не успевает додумать — Сукуна губами касается челюсти, поднимается мягкими поцелуями все выше и выше, одной рукой успокаивающе поглаживает спину сквозь объемное худи, второй — крепко держит талию. И в поцелуях ни намёка на привычную жажду, на знакомую жадность. В поцелуях лишь желание сберечь, сохранить, не дать расколоться. Мегуми шумно выдыхает и ловит губы Сукуны своими. Рёмен подаётся навстречу, целует, все ещё продолжая ласково поглаживать спину. Вдруг чувствует на шее сцепленные руки, тянущие вперёд. И подчиняется. Конечно же, он подчиняется. Их поцелуй медленный, непривычно спокойный и осторожный, даже невинный. И в поцелуе все ещё только нежность, только ласка. И что-то большее, чем это. И этого достаточно, чтобы Мегуми снова мог встать на ноги. Одного Сукуны достаточно, чтобы плечи под его касаниями расслабились, и весь лед в груди Фушигуро под ними расплавился. Чтобы объятия Сукуны сняли всю ту вековую боль, облегчили непосильную для этих плечей ношу. Чтобы «спасибо» от Сукуны достало из рёбер все иглы, из сердца — гвозди. Чтобы наконец снять с Мегуми петлю, чтобы подхватить Мегуми с табуретки. Пацан с трудом заставляет себя разорвать поцелуй, произносит хрипло: — Ненавижу… — Что? — Когда я целую тебя, то после не могу заставить себя уйти. И теперь Мегуми Сукуну лечит, одним глухим голосом, одними словами лечит. Если Сукуне только что удалось стать для пацана хоть немного похожим на лекарство, которым сам Фушигуро для него является, то большего Сукуне и не нужно. И весь мир почему-то схлопывается до единственного Мегуми перед ним. И это ни в коем разе не похоже на клетку. Напротив, ощущается самой настоящей свободой. Сукуна фыркает, приподнимая один краешек губы и опуская второй, наклоняется к Мегуми, и в самое ухо обжигающе шепчет: — А я не могу заставить себя перестать тебя целовать. И не успевает Фушигуро хоть что-то сказать, хоть как-то среагировать, как Сукуна тут же целует его звонко в щеку и, все ещё спокойно, но более бодро говорит: — Беги к братцу. Поверь мне, ещё секунда, и он пойдёт тебя искать. И Мегуми приходится кивнуть, приходится слезть с коленей Сукуны, осторожно поцеловать его в висок на прощание, попросить написать, когда тот доедет домой, захлопнуть дверь. И подняться в квартиру к уже ждущим его призракам–монстрам.