Умереть бы под его пальцами

Поначалу это действительно просто, ну, насколько это вообще может быть легко. Юджи спит по шестнадцать часов в сутках; силой вытаскивает себя из кровати часам к четырём; тащит свою бесполезную тушу в ванную; пьёт чай с чем-нибудь сладким, потому что сладкое — единственное, что он сейчас ест; проводит оставшиеся часы в постели, пока Мегуми сидит рядом и что-нибудь ему рассказывает. Когда они поменяли местами говорящий-слушающий в их дружбе, Юджи не улавливает. Юджи вообще в последнее время мало что улавливает. И это кажется пиздецом. Медленно подкрадывающейся пропастью, к краю которой Юджи с каждым днём все ближе — к шагу в которую с каждым часом все ближе. Юджи ощущает себя нахлебником, и поначалу это было причиной почти ничего не есть, почти не существовать в чужой квартире, но Сатору тысячу раз доказывал Юджи, что он тут по желанию и приглашению Сатору, и, что вообще-то он все ещё ребёнок, а Сатору единственный ответственный взрослый — потому что вообще единственный взрослый — в их окружении, что Юджи должен прийти в себя, и Сатору с Мегуми хотят помочь. Поначалу это просто: тащить себя в ванную, есть клубничные моти и спать по шестнадцать часов в сутках. Юджи даже думает, что жить так и не думать о дедушке и… и о Сукуне тоже — почти нормально. Юджи даже думает, что, может, скоро ему станет легче. Легче не становится. С каждым днём выгребать свою тушу из кровати и совершать этот ритуал из четырёх гребанных действий: зайти в ванную, умыться, попить чай с моти, лечь в кровать, выполнять все труднее. С каждым днём откусывать от моти хоть кусок — все сложнее. С каждым ебаным днём смотреть в глаза Мегуми все труднее. Все сложнее верить в то, что во взгляде читается что-то кроме сочувствия и боли. Все сложнее не думать о дедушке и о Сукуне не думать. Все сложнее себя обманывать. Мозг же штука такая — сам себя не наебет. А если все же получится, быстро наебку раскусит. В обмане самого себя уже даже смысла нет, да и не к чему, когда теперь стоит настороженно ожидать наебок от всего мира, теперь же всегда под прицелом, с открытой спиной и надписью «стрелять сюда». Потому что теперь Юджи нужно карабкаться одному, и это тяжело, пиздецки тяжело, но Юджи бы смог, если бы в действительности остался один. Но у него есть Мегуми и Сатору, у него есть, блять, Сукуна, хоть тот и лишь что-то из разряда изредка появляющегося на периферии сознания. И когда ты знаешь, что тебе есть на кого положиться, когда знаешь, что у тебя нет сил на существование, то ты начинаешь полагаться на всех. Потому что тянуть себя самому уже не получается. Юджи думает, это, должно быть, слабость, невъебическая слабость, если быть совсем с собой честным. Но пока ты трещишь по швам — весь мир вокруг трещит по швам, может, это не так плохо? Ха. Смешно. Юджи теперь засыпает раньше, спит больше, потому что так избегать себя и свою жалость проще. Так в обмане-наебке самого себя даже нет нужды, когда собственно и не живешь. Когда сил не хватает даже на дойти до ванной, Юджи доходит только до кухни, но сил есть тоже в себе не находит — пьёт сладкий чай. И ловит обеспокоенный взгляд Мегуми, а с ним светлый взгляд Сатору, в котором настолько ничего не отображается, что становится страшно. Сатору вообще невозможно прочесть, слишком уж в себе этот навык «заколотить все внутри ещё трепыхающееся» отработал. Но сейчас… Сейчас в глазах Сатору пугающее ничего. И, когда не видишь в глазах жалости и сочувствия, не видишь укора, это воспринимается почти спасением. Но все ещё стучит по кромке черепной коробки ужасом. Первую неделю существовать на чае и иногда моти — нормально. Даже под осуждающе-обеспокоенным взглядом Мегуми, даже под стеклянными глазами Годжо — нормально. Это ещё можно вынести, можно ниточками искусственно улыбнуться, отмахнуться на стресс после похорон. Вторую неделю сложнее. Вторую неделю верить в то, что что-то станет лучше, уже не получается совсем. Потому что все становится только хуже. Потому что Юджи настолько к пропасти близок, что держится за край цепкими пальцами, но сил в этих пальцах с каждым днём все меньше; в Юджи сил с каждым днём все меньше. Потому что сил подняться с кровати нет, потому что мысли вращаются только вокруг дедушки и Сукуны, и будущего, вернее, его отсутствия, у Юджи буквально нет денег на это самое будущее; потому что волнения во взгляде Мегуми все больше… и потому что однажды Мегуми возвращается домой, как обычно, с утра. И все рушится. Юджи знает, где Мегуми пропадает, где всю ночь находится, ответ ведь пиздецки прост. Но первую неделю не думать о том, с кем Мегуми ночи проводит, легко. Это так, лишь иногда в сознании всплывает, когда видишь лицо Мегуми с утра. Вторую неделю игнорировать то, что Мегуми спит у Сукуны — спит с Сукуной — уже не получается. И Юджи не злится, не злится хотя бы потому, что у Юджи нет на это сил — злиться. Итадори кажется, что он должен почувствовать хоть что-то, хоть каплю злости или отчаяния, потому что это будет означать, что он все ещё жив. Но хоть крупицы злости он в себе не находит. Зато находит ужас. И животный страх. Мегуми возвращается как обычно с утра, и это должно быть очередное утро из всех очередных — Юджи давно сбился со счета. Мегуми одет в худи, и это настолько привычно, что Юджи ощущает дежавю. По правде говоря, Юджи дежавю чувствует почти постоянно: то ли дни настолько повторяются, то ли мозг настолько не соображает, то ли это действительно подобие временной петли. И Мегуми привычно, теперь привычно, говорит что-то, как обычно наклоняется к кровати, к лицу Юджи. Юджи мечется по лицу взглядом, оглядывает дёргающийся кадык, опустившийся ворот худи. И замечает багряное пятно чуть ниже ключицы. Блять. Мир рушится, потолком обваливается, и Юджи под тяжестью тонн осыпается. Это не должно быть больно. Это не должно быть страшно. Но это, сука, больно. И это, сука, страшно. Юджи должно быть плевать с кем Мегуми спит, или ещё не спит, но все к этому отчаянно близится. Должно быть. Но сердце трещит, сердце обливается кровью, потому что Мегуми спит не с «кем-то». Мегуми спит с Сукуной. С Сукуной, что для Юджи все ещё тоска и страх, и отчаяние, и ненависть: к себе, к Сукуне. У Мегуми ведь в руках несбыточная мечта Юджи, детская надежда, больше похожая на выворот сознания. И почему-то все случилось именно тогда, когда почти забыл, почти принял, почти стал жить-двигаться дальше. И вот. Ножом в спину, дротиком в сердце — пятьдесят очков. Держите огромного плюшевого мишку в подарок. Юджи хотелось уловить в себе злость, хотелось почувствовать хоть что-то. Что ж. Теперь он действительно чувствует. Юджи думает, что нужно быть, блять, поаккуратнее со своими желаниями, потому что реальность исполняет все далеко не так, как тебе этого бы хотелось. Он нервно сглатывает, бегает взглядом по бледному, острому лицу Мегуми. И рассыпается, рассыпается, рассыпается. Потому что во взгляде Юджи испуг. А в глазах Мегуми вина. А Мегуми уже отшатывается, судорожно закидывает за плечики худи назад так, что ворот врезается раскалённой цепью в шею. И Юджи бы держался, если бы во взгляде Мегуми была уверенность, было привычное монолитное спокойствие. Но Мегуми отшатывается, Мегуми виновато уводит взгляд, Мегуми закрывает шею воротником. И Юджи отчаянно не хочет думать, сколько всего увидел, если худи Мегуми опустилось бы ниже. На деле расстояния от Мегуми до Юджи полметра, но по ощущениям они разбросаны так далеко по краям бездны, что услышать друг друга попросту невозможно. Мегуми осыпается на стул, зарывается ладонями в волосы, оттягивает пальцами пряди и шумно выдыхает. А следом до Юджи доносится спокойный, но с крупицами чего-то отчаянного, шёпот: — Я не могу разорваться между вами двумя. — Я не виню тебя ни в чем, — тут же хрипит Юджи, и голос выходит до того неровным и жалким, что мало похож на правду. Мегуми поднимает светлый взгляд, впечатывается им в ореховые глаза и замечает в них лишь слом, лишь вековую боль. И Мегуми хочется, что бы на него накричали, что бы ударили, выбили всю эту дурь нахуй, потому что жить вот так, между двумя, — невыносимо. Потому что видеть в светлом взгляде Юджи лишь тусклость — больно. Но Мегуми сам приложил к этому руку, сам стал для Юджи монолитной болью. По собственному эгоистичному желанию. Так хули он тогда по швам трещит, если сделал этот выбор сам. И он мог бы прийти как всегда, рассказать Юджи про какой-нибудь очередной забавный бред или искусство, затолкать в Юджи кусок моти со сладким чаем, но этот ебучий засос у ключицы — клеймо. Так что Мегуми заталкивает свою боль поглубже, так, что бы не достать, потому что никакого права ее испытывать он не имеет, и всматривается в лицо Юджи. Осунувшееся лицо для Мегуми не новость, как и перманентный тремор рук Юджи, как и мутные глаза. И Мегуми чертыхается в голове, потому что уследить за всем не может, и благодарит что-то свыше за вменяемого Сатору — одной рваной тряпичной куколкой меньше. Ровно и спокойно спрашивает: — Почему ты не хочешь к врачу? Внутри Юджи что-то падает. Осознать, что с тобой что-то не так — легко и просто, но признать… но принять, что не способен с этим справиться — пиздецки, блять, тяжело. И слова Мегуми не звучат как укор, не звучат как хоть что-то отдалённо его напоминающее, но Юджи все равно больно, все ещё страшно. Потому что это значит признать, что не справился, что слаб и… — Ты не немощен только потому, что не справился, Юджи, — перебивает поток мыслей спокойный голос. — Существуют процессы в мозгу, которые ты не способен контролировать, которые не можешь исправить сам. И Юджи понимает, но блять. Блять. Понимать и принимать — разное. И пока Мегуми принял, пока позволил себе сломаться, чтобы потом смочь вырасти снова. Да, другим, совершенно не похожим на то, что росло раньше, на то, что осыпалось. Но все же вырасти. Юджи не может оставить себя прежнего, не может позволить себе дорушиться, даже если это будет значить восстать вновь. И Юджи хочется сказать, что Мегуми тоже сломанный, указать, что по врачам он не ходит, но Юджи понимает, что Мегуми определенно лучше, что Мегуми ест, у Мегуми не трясутся руки, и он не спит, избегая реальности, поэтому все, на что хватает Юджи это сиплое: — Дай мне ещё немного времени, чтобы это принять. Мегуми кивает. Когда проходит три недели, выживать-жить у Юджи не получается совсем. О Сукуне они с того раза не говорили, Мегуми стал уходить совсем поздно ночью и приходить, пока Юджи ещё спит, Мегуми стал ходить в футболках и свитерах с низким горлом, исключая любое подобие воротников. Пытается ли Фушигуро что-то доказать — показать — Юджи не знает. Но Мегуми стал переодеваться в комнате с Юджи, хотя до этого чаще уходил в другую, и, возможно, правда хочет Юджи что-то этим сказать. Но Юджи об этом не думает, потому что сил думать об этом попросту нет. Зато в очередной раз, когда Мегуми стаскивает с себя свитер, чтобы надеть футболку, Юджи думает о том, что Мегуми все равно не переодевается при нем полностью — всегда оставляет штаны — а это вполне может значить, что пятна-отметины просто сменили своё местоположение. Хоть это и не в стиле Мегуми. Тот, если что-то предпринял, то выполнит это обязательно радикально. Так что в стиле Мегуми не оставлять на себе меток совсем. Но, зато, искать лазейки и оставлять их в других местах — очень в стиле Сукуны. По крайней мере так думает Юджи. И мысль о том, что Мегуми поступился своим решением, своими принципами, уступил желанию Сукуны, — ядом в легкие. Похуй. Юджи все равно не станет просить снять штаны тоже, так что уличать в чем-то Мегуми, да даже думать об этом — бессмысленно. У Юджи и так пиздецки много мыслей, потому что скоро каникулы кончатся, и с учебой что-то надо решать, да и с предложением Мегуми сходить к врачу — тоже. Последней мыслью всплывает квартира. Вина за нахлебнечество гложет до того, что отдаёт ртутью на языке, и Юджи предлагает Мегуми сходить в его квартиру и разобрать вещи. Мегуми соглашается. Квартира встречает их наспех оставленными вещами, разбросанной обувью и оставленными в холодильнике продуктами. Мегуми бросает что-то вроде «я разберусь с холодильником, можешь пока посидеть в зале» и уходит. Юджи сглатывает попытку попросить остаться с ним. Потому что это будет значить куда больше, чем просто просьба побыть час или день рядом. И Юджи не может позволить себе такое эгоистичное желание. Хотя бы потому, что стоит Юджи только сказать, и Мегуми его, блять, выполнит. Когда все продукты оказываются в мусорном пакете, Мегуми возвращается в комнату и находит Юджи пялящим в потолок. — Ты не должен так много делать, — хрипит Юджи, все ещё не убирая взгляда от белого навесного потолка. — У тебя нет сил что-либо делать, и я хочу помочь, — абсолютно спокойно отвечает Мегуми, игнорируя, как со словами Юджи в груди что-то болезненно ёкает. Юджи встаёт с дивана и бросает «спасибо», на что Мегуми лишь кивает. — Пошли сразу в дедушкину, иначе мне после не хватит сил до неё добраться, — говорит Юджи, открывая когда-то запертую Мегуми дверь. Когда комната встречает их застеленной кроватью, пылью на полках и столе, когда Юджи останавливается в дверном проёме и прикрывает глаза, Мегуми проходит вглубь. И это служит сигналом: Все в порядке. Тут не страшно. Потому что тут есть я. И Юджи действительно проходит, отворяет дверь шкафа и сипит так болезненно, что у Мегуми мороз пробегает по коже, болезненно въедаясь в неё острыми льдинками. — Я бы пересмотрел одежду и оставил что-то себе… так… так дедушка будет рядом… Мегуми стискивает челюсть почти до хруста и вновь кивает, подходит к кровати ближе, пока Юджи кладёт на неё вещи с первой полки. У Юджи все ещё трясутся руки, и с каждым днём это все больше напоминает маленькое землетрясение. Когда оно достигнет одиннадцати баллов, Мегуми не знает — не хочет знать. Но с каждым днём смотреть на Юджи все тяжелее, потому что вина, сука, жрет. И касаться Сукуну все труднее, хоть и до одури хочется. И быть с Сукуной все сложнее, хоть и нужно, Мегуми самому нужно. Вина сжимает глотку когтистой лапой, и Фушигуро огромных усилий стоит вдохнуть. И убедить себя, что это его решение, что с Сукуной ему хорошо, что Юджи для него друг, что судьба охуенно смешная штука, что б ее. И поверить, что Юджи поймёт, не сразу, но когда-нибудь. Пока Мегуми продолжает обманывать себя и законы оптики, видя мир через толстый слой вины, Юджи дрожащими руками разбирает первую кучу вещей, оставляя себе большую кофту, потрепанную и изношенную, но в ней всегда можно будет ходить дома и ощущать чужое — родное — присутствие. Ощущать фантомные касания — не так уж и плохо. Когда до Мегуми доносится хриплый, сдавленный голос, он смаргивает мысли и поднимает осторожный взгляд на Юджи. — Я не знаю, что мне делать со школой, потому что экзамены я сейчас не напишу, — Юджи сбивается на последнем слове. — Думаю, мне стоит пойти к врачу, но я боюсь. Если мне выпишут таблетки… Молчание. Тишина давит на Мегуми до того сильно, что стальные доспехи начинают трескаться. Но он даёт Юджи время, потому что это меньшее, что Мегуми для Юджи может сделать. Юджи выдыхает грузно и вдыхает до того сильно, что воздух лезвиями режет глотку, сипит: — Я теряю себя и боюсь, что ты потеряешь меня тоже, Мегуми. Слова бьют до того неожиданно, что вольфрамовый слой у сердца надкалывается. Больно. Больнобольнобольно. Мегуми хочется взвыть, потому что он больше не может. Как бы он не обволакивал себя сталью, как бы не облачал в груды вольфрама, это все равно не спасает. Пока слова — острые стрелы-дротики, Мегуми всегда будет доской для дартса. — Тебе не выпишут что-то, от чего ты станешь другим, Юджи, — голос выходит до того спокойным, что по Мегуми от этого пробегают мурашки. — Скорее всего тебе поднимут уровень нейромедиаторов и назначат… — почему-то сбивается, сглатывает. — И назначат терапию. Это не сделает тебя другим, Юджи. Когда Мегуми замечает, что Юджи в лице почти не меняется, то понимает: Юджи не нужно объяснение, ему нужно другое. И Мегуми преодолевает расстояние между ними так быстро, как только может, стискивает Юджи в объятиях так сильно, что хочешь — не хочешь, но присутствие почувствуешь. И это почти первый раз, когда Мегуми обнимает сам. Юджи удивлённо распахивает глаза, сжимает губы в тонкую линию и обхватывает Мегуми ответно, болезненно и просяще шепчет: — Не уходи, пожалуйста. — Я тут, Юджи. Всегда тут. Юджи хочется сказать, что Мегуми лжец, но это эгоистично и неправильно. Юджи хочется попросить быть рядом всегда, но это детское, эгоцентричное желание. И потому, все, что ему остаётся — сжать Мегуми сильнее, пока тот ещё рядом. — Я пойду работать после школы, — шепчет Юджи. Мегуми тут же пытается расцепить объятия, но Итадори стискивает его сильнее, потому что не хочет. Не хочет видеть в глазах Мегуми отчаяние. Не хочет Мегуми отпускать. И, может, это эгоистично и по-детски: держаться за кого-то вот так. Но у Юджи нет никого. У Юджи до того обесцвеченные глаза, что мутные. А слепым всегда нужна опора. И Юджи думает, что, может, после этого будет легче. Ведь если глаза до того мутные, что слепые, то слепее уже не станешь. А значит, должно быть проще. Когда сломали вдребезги, ведь сломаться сильнее нельзя? Но стоит ли тогда вообще собираться, если за сломом всегда следует слом. За вдребезги следует навсегда. И может, пока рядом Мегуми, Юджи сможет на трость опереться, сможет хоть как-то жить, чуть меньше существовать. — Я принял решение, Мегуми, не хочу, что бы ты его оспаривал. Фушигуро вздыхает и прижимается к чужому телу сильнее. Когда остаётся последняя полка с вещами, в самом низу стопки свитеров Юджи обнаруживает ему незнакомый. Коричневый свитер, что впору на самого Юджи, и тот не помнит, что бы у дедушки вообще хоть похожий был. Мегуми ловит сдвинутые брови, непонимание в ореховых глазах, поджатую линию губ, но ничего не говорит. Как и Юджи. И они убирают незнакомый свитер в кучу вещей, с которыми надо что-то сделать. Теперь, когда комната дедушки разобрана, Юджи с Мегуми перемещаются в зал. И Мегуми, стоя у полки с фотографиями, замечает стоящий на ней игрушечный поезд, который всегда замечал, но никогда про него не спрашивал. Спрашивать что-то, что может показаться личным, вообще никогда не нравилось Мегуми, но, с недавнего времени, делать что-то такое — почти рутина. — Его оставь, это… подарок, — говорит Юджи торопливо и, запинаясь. Мегуми ничего не спрашивает: не хочет изламывать Юджи вопросами. Когда все комнаты убраны, а на часах цифры давно перевалили за десять вечера, Юджи касается альбома с фотографиями в надежде почувствовать хоть что-то. Но при виде дедушки слёзы не заполняют глаза, а сердце не сжимается болезненно. Юджи кажется, что вот теперь он, должно быть, умер. Ведь какой смысл существовать и ничего не чувствовать? Мегуми стоит, облокотившись на стол и наблюдает. Подходить к Юджи ближе — отрывать его от чего-то ценного; уйти из комнаты совсем — бросить. Поэтому Мегуми остаётся только стоять, иногда прикрывать глаза, потому что они нуждаются хоть в каком-то подобии сна. Из темноты прикрытых век Мегуми достаёт смех. Истерический. Юджи сразу же пытается закрыть себе рот рукой, будто это поможет, но смех не унимается. Тогда Юджи виновато на Мегуми смотрит и продолжает хрипло смеяться. Когда Юджи пытается прикрыть рот и второй рукой, опуская на колени альбом и поднося ладонь ко рту, Мегуми видит, что вызвало такую реакцию. А это фотография всех троих, и Сукуна в том самом коричневом «незнакомом» свитере. Мороз пробегает по холодной коже Мегуми, оставляя за собой кровавую россыпь от острых льдинок. И Мегуми так холодно. Так, блять, холодно. Юджи пытается прекратить смеяться, Юджи чувствует гребанную вину за этот самый смех, но он не может, не может перестать. И Мегуми впаивается взглядом в фотографию ещё раз, рассматривает ее, замечая, что Сукуне тут лет шестнадцать, не больше, а, значит, мудаком он уже для Юджи стал. И выглядит Сукуна отрешенно, даже разбито, так надколото, что Мегуми становится тоскливо. Почему-то в последнее время тоска и боль — верные спутники его жизни, но Мегуми даёт себе их чувствовать. Может, так он ощущает жизнь, а может, это даст импульс к написанию новой картины. Мегуми не пишет картины сколько? Месяц? Его хватает только на быстрые наброски и композиционные зарисовки, и это кажется пиздецом. Ведь у Мегуми скоро вступительные, но он попросту не может к ним готовиться. И, когда теряешь интерес к тому, чем буквально жил, это пугает. Но это мелочи, это проблемы самого Мегуми, вот что пугает гораздо больше… так это гортанный истерический смех Юджи, который не унять, не спрятать; это перманентно трясущиеся руки, которые дрожат ещё сильнее даже под тяжестью, блять, кружки; это то, насколько болезненно и омертвело выглядит сам Юджи, как заострились его скулы, на месте которых всегда были щеки; это темные тени под глазами, мрак которых перебирается выше, обволакивая и поглощая ореховые глаза целиком, проглатывая все светлое, ещё живое в них; это сведенные к переносице брови и виноватые глаза, что смеются. И это пугает так сильно, что глотку Мегуми что-то фантомное душит — не вдохнешь. Все, на что хватает сейчас Мегуми это слабый хрип. — Это защитная реакция, все нормально. Мегуми сжимает пальцы на столе до хруста, потому что это не поддержка Юджи, это ебаная попытка успокоиться самому. Какое «нормально», когда у Юджи истерика, когда Юджи на глазах тлеет, когда скоро такими темпами его надо будет хорони… Последнее Мегуми замалчивает. Когда смех Юджи не останавливается уже несколько минут и с каждой секундой все больше напоминает изнеможённый хрип, Мегуми садится на диван рядом. И накрывает трясущуюся ладонь своей, ведь так должно быть легче. Должно быть, сука. Только легче не становится, и это, вообще-то, не новость. Потому что легче не становится весь последний месяц. Юджи смеется уже болезненно, горько и отрывисто, у Юджи болят скулы от напряжения и въедающейся в них улыбки, что ниточками в одно положение пришита. И смех срывается на скулёж, а из мутных ореховых глаз бесконтрольно начинают течь слёзы. Смех не унимается. Мегуми гладит дрожащую ладонь Юджи, второй рукой успокаивающе проводит по спине, потому что обеспечить присутствие — все, что может сделать сейчас Фушигуро. Но глаза предательски сбегают в сторону часов, и это заставляет поежится. Сейчас Мегуми должен думать о Юджи, что быстро и верно разлезается по швам, не о ком-то другом. Даже если об очень конкретном «другом». Шумный выдох вырывается из гортани — Мегуми сжимает зубы крепче и заставляет себя наконец подумать, принять мысль, что вертится в голове уже несколько месяцев, прийти хоть к какому-то решению. Да, он встречается не с самым приятным для Юджи человеком. Да, Юджи от этого больно. Да, для Юджи Сукуна — все ещё детская травма. Да, Мегуми, да, прими уже это. Ты не можешь ничего с этим сделать, кроме как побыть рядом. Ты не можешь сказать им «помиритесь», ты не можешь перестать находиться хоть с одним из них, не можешь сделать выбор в сторону другого. И это твоя жизнь, что бы ты выбирал людей, с которыми тебе хорошо. И если двое из этих людей друг друга не устраивают, то это не твоя ответственность, даже если больше походит на предательство. И если ты не можешь отказаться от Сукуны, то и не нужно. Если не можешь сделать выбор в сторону Юджи, то и не нужно. То зачем винить себя, если этой виной лишь одного себя сжираешь. Это заставляет почувствовать себя прощённым? Самопожирание, граничащее с ментальным причинением себе вреда, заменяет прощение? В своих глазах себя прощаешь? Мегуми себя не простит, и это не заслужит прощение ни от Юджи, ни от Сукуны. А значит нужно перестать себя душить и начать бороться. Нужно просто защищать то, что тебе дорого, вне зависимости от несовпадений этих личных сокровищ. Нужно держаться за все, пока ещё есть силы держаться. Потому что Мегуми смотрит на Юджи — а там, под гнилыми досками, уже и держаться нечему. И это ебаная истерика — одно из самых страшных в жизни Мегуми. Потому что видеть, как Юджи подрагивает от смеха, от плача, от всей боли, что в себе носит, это страшно. И это больно. Смех затихает на секунду, давая своему обладателю передышку и Мегуми возможность для грузного выдоха. — Я схожу на кухню тебе за водой, — бросает Фушигуро, поглаживая большим пальцем чужую ладонь. Стоит Мегуми наполнить кружку, он достаёт из кармана телефон и печатает сначала Сатору: «Я останусь у Юджи, у него истерика» А затем Сукуне: «Я не смогу сегодня приехать, у Юджи истерика. Извини.» Возвращаясь в комнату, Мегуми замечает у Юджи на щеках новые дрожки от слез. И это почему-то не больно, наоборот. Ведь Юджи месяц не мог плакать и вот. Мегуми думает, что даже если это ебаная истерика, она все равно позволит Юджи высвободиться от всего груза на сердце. Когда после часовой смены плача со смехом Юджи засыпает на диване, Мегуми почему-то становится до дрожи холодно. Так, что все ранки внутри покрываются инием. Может, мороз вырисовывает на них узоры. Мегуми бы хотелось на это посмотреть, ведь это искусство внутри себя. Даже если холод заставляет кисти трястись, а тело вздрагивать. Искусство никогда не было чем-то без страданий. Фушигуро с дивана встаёт, и движет им определенно что-то иррациональное, потому что он добредает до комнаты дедушки, отыскивает коричневый свитер. И зарывается в него носом. И прижимает свитер к груди. Глубокий вдох — и Мегуми заставляет себя не делать ещё один. И запах у свитера другой, не тот, что Мегуми знает, но он все ещё, может быть, на долю, хоть на каплю Сукуны. Это жалкая попытка согреться оборачивается плесенью в легких. Морозом посильнее предыдущего. Мегуми заставляет себя положить свитер на место и вернуться в комнату, потому что все это иррациональное дерьмо, оно дерьмом все ещё остаётся. И эти попытки кем-то себя согреть могут обернуться настоящим кошмаром, поэтому нахуй. Но Мегуми вспоминает, где и в каком состоянии они нашли свитер, и ох… Ох. Свитер был аккуратно на полке сложен. Сукуна его не бросил, он не оказался здесь случайно. Дедушка его хранил. Внутри Мегуми что-то обваливается, и весь Мегуми потихоньку рушится. И, пока не развалился совсем, заставляет себя добрести обратно в зал. Но в комнате все равно что-то неконтролируемое заставляет потянуться и открыть альбом на том месте, где Юджи остановился. И Мегуми смотрит, смотрит, смотрит. На одной из фотографий отмечен год, и Сукуне оказывается и правда шестнадцать. Мегуми замечает, что маленький Сукуна без татуировок действительно похож на Юджи, вернее… Юджи похож на Сукуну. Но Сукуна выше и крупнее, у Сукуны все ещё та улыбка — одним уголком вверх, другим вниз. А ещё Мегуми замечает стеклянные глаза и мертвенное лицо. И сжатые в кулаках руки. И чем дальше Мегуми листает, тем меньше на фотографиях Сукуны, и когда он все же изредка на них появляется, то выглядит все больше отрешенно. Рука тянется листать в обратную сторону, и Мегуми встречает сначала пятнадцатилетнего Сукуну, потом тринадцатилетнего, отматывает до тех пор, пока не найдёт, что произошло. Когда произошло. И отматывает до фотографий, сделанных до рождения Юджи, и вот. Сукуна тут все ещё озлобленный, и взгляд его по-детски обиженный, но все же живой. И Мегуми тут же альбом захлопывает, потому что не должен был. Потому что лезть в чужие вещи никогда не было тем, на что Мегуми горазд. И блять. Блять. Тупое иррациональное дерьмо, что почти умоляет вернуться к просмотру. Мегуми душит его, утыкается носом в ладони, дышит рвано и сколото, встает и идёт на кухню, потому что теперь мыслительный процесс уже не остановишь. Мегуми не должен был, но Мегуми так устал играть в эти нескончаемые загадки, ходить по безграничному полю из мин — чужих травм, что ему нужен был хоть один ответ, который он не станет вытягивать из кого-то клещами. Мегуми знает: Когда заглядываешь в чужую сокровищницу, обязан чем-то расплатиться. Но он очень надеется, что не своим рассудком.