Умереть бы под его пальцами

— Мегуми, — бормочет Юджи так тихо, что почти не разобрать. Фушигуро думает, что там, в чужой глотке, просто нет сил даже говорить. Кухня кажется до того пустой и маленькой, что давит, что Мегуми под тяжестью стен за всю ночь так и не сомкнул глаз, и ещё одна бессонная ночь определенно сказывается на болезненно остром лице и тенях под глазами. Возможно, в сизых глазах, сейчас читается усталость и отчаяние, но Мегуми уже настолько откровенно похуй, что там видно. Потому что сегодняшняя ночь — самая холодная в жизни Мегуми. Настолько морозным воздухом смердящая, что тошно, что Фушигуро хочется только одного — наконец согреться. И пока что-то иррациональное заставляло Мегуми пойти и взять тот коричневый свитер, потому что сидеть в одной футболке слишком холодно, а вещи Юджи трогать, конечно же, не стоит. То трезвость ума обязывала остаться на месте. Единственное, что позволил разум — взять листок и ручку. И рисовать. Раньше ведь работало, ведь согревало? Но сейчас Мегуми до того продрог, что уже не греет, что тепла попросту не хватает. Мегуми рвёт листок с набросками и выбрасывает в мусорку. Желание выбросить себя следом Мегуми отчаянно старается игнорировать. Истерика Юджи — что-то из разряда, обязательно случившегося. Того, чего нельзя было предотвратить или остановить. Рассматривать это как неизбежное — легче. Но утром Юджи зовёт Мегуми шёпотом, шелестом опадающих листьев, и Фушигуро вновь становится до того холодно, что его посещает мысль проверить себя на исправность теплообмена. И вообще на исправность, потому что что-то в Мегуми отчаянно работать не хочет. Когда Мегуми поднимает ничего не выражающий взгляд, Юджи продолжает: — Я пойду к врачу, нет смысла тянуть. Говорит: — Но это не все, о чем я хотел тебе сказать. Шепчет: — Спасибо, что для меня делаешь, но я слишком на тебя полагаюсь. И: — Позволь мне попросить тебя остаться тут дня на три, пока я не привыкну. Когда Мегуми перечит, говоря, что может остаться на неделю, Юджи грузно выдыхает и припечатывает: — Нет, я не беспомощное существо, — а на пристальный взгляд Мегуми добавляет: — Даже если таковым выгляжу, и… наверное, нам стоит наконец поговорить о Сукуне. Конец фразы оседает на языке пеплом, и Мегуми хочется откашляться. Потому что, казалось бы, сейчас решится его главная проблема, но вот исход этого разговора, он за Юджи, за его последними словами, что в необратимом случае будут выгравированы эпитафией на могиле Мегуми. И Мегуми понимает, что отказаться от Сукуны не сможет, что тот пророс у него в груди так глубоко, что намертво, что попытка оторвать, извлечь операционным путём приведёт к неминуемой смерти. Но теперь почему-то мысль умереть в восемнадцать не кажется такой уж ужасной. Мегуми игнорирует последнюю часть. Кажется, бегать от собственных мыслей — единственное, что делает Мегуми. Даже если бегает он по кругу. Даже если медленно спускается по ступенькам на девятый, хотя, опустился он туда, как только стал напоминать Иуду. Наверное, поэтому Мегуми так холодно. Адские муки начались уже сейчас, а он даже не умер. Иронично. Возможно, все происходящее и есть девятый круг, а От и Эфиальт — Сукуна с Юджи. Жаль, что они не близнецы, получилось бы удивительно милое сходство. Когда сравнение собственной жизни с адом не приводит ни к какому ответу, Мегуми слышит сиплый и болезненный голос: — Ты ему нужен, и я рад, что у тебя есть дорогой для тебя человек, не нужно винить себя за то, кто этот человек. Юджи стискивает челюсть с каждым словом все сильнее, потому что такой Сукуна, он у Юджи в самых добрых и хороших снах, в остатках детских мечт о хорошем старшем брате. Мечт, давно суровой правдой разрушенных. Мечт, что калечат Юджи сильнее любых жизненных испытаний, что прибивают гвоздями к кресту, оставляя на Юджи лишь кровоподтеки. Но Юджи не может ни запрещать, ни просить. Юджи не в праве забирать у Мегуми хоть что-то, когда Мегуми так много отдаёт. Мегуми растрачивает себя по кусочкам, и кто-то должен эти кусочки собрать. Даже если это будет Сукуна. Если он сможет собрать, то для Юджи это главное, целый Мегуми для Юджи же приоритет, так ведь? Так?.. Мегуми свистяще, облегченно выдыхает, коротки кивает и говорит: — Спасибо, Юджи, — и в голосе столько благодарности, что Мегуми подходит ближе, и стискивает Итадори в объятиях. — Спасибо, правда. И Юджи выдыхает, ответно прижимаясь. И в голове только: Когда Мегуми вообще успел стать хоть на каплю тактильным? Но Юджи прижимается ближе, кладёт голову на чужое плечо. И ему так спокойно. Даже если позже сказанные им слова окажутся ложью. И добьют Юджи к чертям.

***

Когда Мегуми, спустя три дня отсутствия, проходит в квартиру, то застаёт Сукуну у себя в кровати и с ноутбуком на коленях. Шумный выдох вырывается из легких, потому что в этой суматохе Мегуми совсем забыл, что кто-то может работать. Что, вообще-то, обязан работать. И Мегуми, вообще-то тоже, тоже обязан. И вина капает на язык ядом, потому что Мегуми почти не рисует, Мегуми не пишет картины, не берет заказы, выживая исключительно на накопленные деньги, да и не то чтобы ему что-то сейчас нужно. И если школьные экзамены Мегуми сдаст и без подготовки, то вот вступительные в вуз… На это у Мегуми не так много шансов. Что ж, грех жаловаться, когда сам виноват, так что теперь Фушигуро просто надо что-то с этим делать. Но мысли сбиваются, путаются и переплетаются меж собой ниточками, потому что взгляд перехватывает работающий Сукуна… И это зрелище лучше любых наград. Лучше любых лекарств. Потому что работающий Сукуна, крайне заинтересованный и сосредоточенный — самый прекрасный Сукуна из всех возможных. И Мегуми хочется нарисовать, но, блять. Блять. Когда Сукуна чувствует на себе буквально изучающе-пялящий взгляд, то тут же оборачивается и впечатывается глазами в бледное лицо, в сизые глаза и тени под ними, в острые скулы и сухие губы. Зацеловать бы их, — думает Сукуна. Обнять бы его, — думает Сукуна. Но все, что он говорит это: — Мне нужно немного поработать, ложись рядом, — приглашает Рёмен, окидывая Мегуми нежным взглядом, что тут же сменяется непонимающим. — Почему ты в худи и водолазке? — А должен быть без? — саркастично, вскидывая бровь, отвечает Фушигуро и следом закатывает глаза. Он слишком устал для доебов, даже если беспокойно-нежных. — Можешь и без, но я к тому, что тут жарко. — В последнее время мне холодно, — отвечает Мегуми, обреченно выдыхая и проходя вглубь комнаты. И это, собственно, правда. Мегуми действительно постоянно невыносимо холодно, и морозно на каком-то физически-душевном уровне, что уже не разберёшь, этот холод, он взаправду или все-таки выворот сознания. Но Мегуми холодно. Постоянно. И у Юджи он все три дня просидел в свитере с водолазкой, пока сам Итадори наслаждался времяпрепровождением в одной футболке. Мегуми холодно. Перманентно. И нужда в тепле обостряется и доходит до абсолюта, стоит Мегуми посмотреть на Сукуну. И упасть. В спокойные глаза, в сильные руки — держите, мне ничего больше не надо, только заберите меня. Только успейте меня поймать. Как только Мегуми садится на кровать, крепкая рука хватает талию и тянет на себя. Ловит. И Мегуми подчиняется. Ложится на покрывало, утыкается лбом в чужой бок. Сукуна левой рукой опирается на матрас и нежно целует чужой висок. — Тебе нужно работать, — недовольно бормочет Мегуми, пододвигаясь ближе. О том, что его слова и тон, которыми они сказаны, совершенно не совпадают с действиями, Фушигуро предпочитает не думать. — Я удивительно хорош в том, что бы делать несколько дел сразу, — саркастично парирует Сукуна. А следом пробирается левой рукой в чужие волосы, поглаживает чёрную макушку и ласково чешет загривок, продолжая правой печатать в ноутбуке. И Мегуми прижимается так тесно, что Сукуна чувствует холод чужого тела, что одето настолько тепло, что Сукуне уже самому, блять, жарко. И Сукуна сжимает челюсть сильнее, чтобы подавить желание Мегуми согреть. Потому что ему все ещё нужно работать. И работа, вообще-то, никогда не была важнее Мегуми, но все же. Если Сукуна бросит работать для — ради — Мегуми, тот этот приступ благородства не оценит. Но все же. Холодная рука тянется выше, заползает Сукуне под футболку, обводит пальцами кубики пресса, тянется дальше, к груди, располагается там и наконец унимается. Когда Сукуна на это самодовольно хмыкает, а его пальцы спускаются по волосам ниже и чешут Мегуми за ухом, то из уст Мегуми звучит то, что Сукуна никогда не ожидал услышать, даже, блять, не предполагал, что такое возможно. — Афф, — тихо, почти саркастично, гавкает Мегуми в своей Фушигуровской невпечатленной манере. И Сукуна замирает. Потому что… Потому что… что, блять? И пока Мегуми открывает рот, чтобы оправдаться или вообще хоть что-то сказать, Сукуна начинает первым: — Если хочешь побыть песиком, я могу предложить тебе другой вариант. Мегуми лишь звонко цокает, и возмущённо бодается в Сукуну лбом. А потом приподнимается на локте и шепчет Сукуне в челюсть: — Я бы лучше на тебя ошейник нацепил. И, опускаясь обратно и замечая реакцию Сукуны, самодовольно добавляет: — А пока работай. Сукуна определенно в ахуе, потому что… Потому что что за невозможный пацан. И что он с Сукуной, блять, делает. Потому что от одних слов, внутри Сукуны жар и желание. От одного тепла на своей челюсти — желание зацеловать. Да блять. Сукуна ничего не отвечает. И остаток работы выполняет в рекордные для него сроки — за двадцать минут. Когда Сукуна захлопывает ноут и относит его на стол, Мегуми все ещё лежит на кровати, свернувшись калачиком. И выглядит он до того заспанным, что Сукуна действительно начинает думать, что Мегуми за эти двадцать минут успел хорошенько выспаться, и что… Мегуми выглядит мило. Волчонок. Сукуна подходит ближе, нависает над Мегуми и касается сухих губ. Поцелуй до того нежный, что почти невесомый, почти нереальный. Сукуна мог бы в него не поверить, мог бы усомниться, подумать, что Мегуми на его кровати так, галлюцинации обреченного от одиночества мозга. Но Мегуми обхватывает шею Сукуны, тянет его на себя, заставляя сесть на кровать, и прорывается языком в чужой рот с таким напором, будто это не он тут проснулся две минуты назад. Что ж, возможно, разговоры про ошейник и не были такой уж шуткой. Особенно, учитывая, что Мегуми вообще редко шутит. Фушигуро вдруг разрывает поцелуй, смотрит на Сукуну глазами, полными пляшущих чертей, и низко шепчет: — Ложись на спину, — что-то между приказом и просьбой. И Сукуна подчиняется, конечно же, он, блять, подчиняется. И Сукуна никогда никому не подчинялся. Подчиняться кому-то даже звучит откровенным бредом, и мыслей об этом никогда в голове не было, и вот. Мегуми нависает над ним, перебрасывает ногу через его тело и седлает колени. И Сукуне так хочется подчиниться, так хочется, чтобы Мегуми забрал все. Потому что Сукуна впервые готов сдаться, Сукуна — чертов белый флаг, и впервые готов отдать столько, сколько Мегуми потребует, и больше, и весь гребанный мир к ногам Мегуми положить. Да только Мегуми не нужен мир. Мегуми тянется вперёд и вниз, врезается в Сукуну губами. Потому что Мегуми нужен просто Сукуна. И теперь поцелуй развязный и властный. Мегуми проталкивается языком в рот, сплетается с чужим, все ещё напористо, слишком руководяще. Сукуна позволяет собой руководить. Сукуна вообще перед Мегуми абсолютно безволен. Когда Мегуми касается языком неба, то проезжается бёдрами по чужому паху. И Сукуна низко хрипит в поцелуй. И вжимается пальцами в чужие бёдра. Самодовольно щерясь, Мегуми разрывает поцелуй и спускается поцелуями по челюсти. — Ты намного увереннее, чем раньше, — хрипит Сукуна на выдохе, пока Мегуми кусаче целует шею. — Это потому, что я знаю, что тебе нравится, — бормочет Мегуми между поцелуями, опаливая шею Сукуны до того горячим дыханием, что тот готов под ним расплавиться. Сукуна вжимается в чужие бёдра сильнее и надежнее и низким, бархатным голосом, от которого по коже Мегуми пробегают мурашки, спрашивает: — И что же мне нравится? — Это закрепление изученного материала? — вопросом на вопрос отвечает Мегуми низким голосом, цепляясь за шею зубами и зализывая место укуса. — Тебе нравится, когда целуют и кусают шею и низ живота, когда водят руками по спине, шепчут на ухо и зализывают укусы… — Мегуми останавливается, тянется выше и точно в ушную раковину шепчет: — И тебе определенно нравятся мои ноги. Сукуна удовлетворенно фыркает и все так же низко и бархатно говорит: — То, что мне нравится в тебе, заслуживает отдельного списка. А к этому прибавь, что мне нравится целоваться и держаться за руки. На последней фразе внутри Мегуми что-то падает. И расплывается такой теплотой и нежностью, что Фушигуро бы раствориться в ней. Ему бы упасть в неё и тонуть, тонуть, тонуть. Он тут же возвращается к лицу Сукуны, хватается за нижнюю губу, вгрызается в Сукуну с таким напором, таким жаром и жаждой. Сукуна плавится. И все черти в глазах-преисподних под чужим напором — ебучий белый флаг и безапелляционная сдача позиций. Почему вековые черти Сукуны уступают тем, что в мальчишке, он не знает. Не хочет знать, да и не нужно. Сукуна готов уступить, отдаться, припасть к ногам и умолять ещё, потому что это Мегуми. Кажется, до встречи с ним у Сукуны никогда не было сердца. Но вот теперь, его сердце — Мегуми. Его сердце — для Мегуми. И это настолько абсолютная истина, настолько исчерпывающие достоверные знания о нем, как о человеке, как о сущности, что никогда не смогут быть опровергнуты. И Мегуми отстраняется, поднимаясь корпусом и продолжая сидеть на коленях Сукуны, быстро стягивает с себя худи. — Согрелся? — спрашивает Сукуна, касаясь чужих острых коленей и осторожно водя по ним большими пальцами. — Наконец-то, — бросает Мегуми, скидывая худи на пол. И в голосе столько отчаяния, граничащего с удовлетворенностью, что Сукуне вдруг становится больно. Мегуми — вечная мерзлота. И вот. И вот… Рядом с пламенем Сукуны он не греется, нет, загорается своим. И это согревает куда лучше любых преисподней. Мегуми тепло, впервые за целую вечность, и он за это ощущение внутри отчаянно цепляется. Хочет сохранить. Чтобы, когда совсем продрогнет, можно было вспомнить, подменить воспоминания, представить, что тепло, это сейчас. Сукуна тянется вверх, к губам Мегуми. Поцелуй развязанный и жаркий, грязный и влажный. И Мегуми хочется в этом поцелуе сгореть, дотлеть наконец. Потому что, хоть Мегуми и ведет, от Сукуны его ведет гораздо больше. И самым приятным образом. Сносит голову так, что у Фушигуро впервые мутнеет рассудок, что все движения выходят абсолютно не выверенными и опирающимися исключительно на чувства. Сукуна вжимается длинными, крепкими пальцами в ноги, лихорадочно прохаживаясь по ним вверх-вниз. Мегуми тут же приподнимает бедра, потому что нравится, потому что пальцы Сукуны до того цепкие, а ладони до того тёплые, что Мегуми греется, до того жадные, что Мегуми плавится, давая Сукуне больше пространства. Сукуна тает. Сукуна падает в Мегуми так сильно, что с концами. Но если Мегуми — его личная бездна, то ничего страшного. Если Мегуми — личная чёрная дыра, то должна же быть вселенная, где все хорошо. И Сукуна целует Мегуми. И Сукуна падает, падает, падает. Казалось бы, сильнее упасть уже было нельзя. Но Сукуна лишь стоял у края этой самой бездны, а теперь наконец летит. И ощущается это таким правильным и истинным, что Сукуна в поцелуй просяще мычит. И, когда Сукуна касается области бедра рядом с пахом, когда продолжает расхаживать по ней жадными, нуждающимися руками, касаясь тыльной стороной пальцев вставшего члена, Мегуми в поцелуй хрипло стонет. Опирается на локоть, правой рукой опускается Сукуне на торс, ползёт ниже, цепляется пальцами за чужой вставший член и тут же разрывает поцелуй. Наклоняется к уху Сукуны и сбито шепчет: — Я хочу, что бы ты меня трахнул. Сукуна замирает. Цепенеет. Слова пацана до того острые, что в сердце ебучим дротиком. Что Сукуна замирает — умирает — под ними. И Мегуми замечает, что реакции на его слова никакой, что Сукуна останавливается, и это, блять, пугает. Настолько, что сердце заводится ебаной тахикардией. Потому Мегуми шепчет тихо и слишком для него неуверенно: — Что такое? Сукуна отмирает. Потому что заставлять Мегуми сомневаться, что Сукуна его хочет, это слишком уж по-ублюдски. А в жизни Фушигуро и так много ублюдков и ублюдского. Так что Сукуна отчаянно хочет им не стать. Мегуми хочется до одури. До желания на подсознательном уровне. До желания в груди, внутри огнём пылающего сердца. Хочется каждой клеткой своего тела. — Все хорошо, я тоже хочу, — говорит Сукуна до того мягко, что ласково. — Я первым в душ, но ты всегда можешь поменять своё решение, даже в процессе. Сукуна поднимает руку к беспокойному лицу Мегуми, что тут же сменяется спокойствием и чем-то ещё, чего разобрать Сукуна не в силах; мягко очерчивает большим пальцем острую скулу. — Я знаю, перестань сомневаться в моих словах. — Я не сомневаюсь, я даю тебе выбор. — Все равно, — раздраженно бросает Мегуми, — Если тебе нужно повторить ещё раз, да хоть сотню, я хочу тебя, Сукуна. Хочу. — Тогда не задерживай меня, — выдыхает и осторожно поднимает уголки губ. Мегуми послушно слезает с чужих коленей, и, когда Сукуна встаёт, слышит: — Тебе идут водолазки. И в груди со словами что-то ноет. Когда из душа, в одной футболке, что оставил ему Сукуна, выходит уже Мегуми, комната встречает его расстеленной кроватью и приглушенным светом. — Нахуя? — тут же невпечатленно бросает Мегуми, совсем не понимая такой перемены. — Я подумал, что тебе может быть неудобно. — Ты слишком много думаешь, Сукуна, — тихо фыркнув, бросает Мегуми. — Но мне все нравится, спасибо, что заботишься, — в голосе резко становится столько благодарности и нежности, что в груди Сукуны приятно щемит. Они встречаются взглядами, полными нежности и чертей, что вкупе образуют что-то неистовое. И Мегуми вгрызается в чужую глотку первым, опрокидывает Сукуну на кровать и вновь седлает колени. Желанно и яростно. Сукуна привычно — теперь привычно — подчиняется. Почему-то теперь подчиняться кому-то не звучит уничижительно. Может, потому что подчиняется Сукуна не кому-то, а Мегуми. Мегуми, которому Сукуна позволит все. Позволит только Мегуми. Так будет правильнее. Пока Фушигуро целует Сукуну, Сукуна вновь проходится по чужой, теперь горячей и влажной от душа коже жадными руками, вжимается в бедра с такой силой, что там, должно быть, останутся следы. И когда Мегуми разрывает поцелуй, то быстро скидывает с себя футболку. Взгляд теряется в татуированном лице, во всем Сукуне. В острых скулах, носе с еле уловимой горбинкой, темных бровях и темных в приглушенном свете глазах. Мегуми тепло. И желанно. И за рёбрами сердце бухает все чаще, все сильнее об рёбра стукается. И Мегуми молитвой шепчет: — Ты очень красивый, Сукуна. И тут же опускается к чужому торсу, не давая себе рассмотреть, что в алых глазах меняется, приподнимает бедра. Сукуне в груди от слов — больно. Больно так, что приятно, что всегда бы болело только так. Сукуне под рёбрами — тепло. И осознание, что Мегуми, который так отчаянно мёрзнет сам, продолжает согревать его, Сукуну, — оно бьет за рёбра куда сильнее стрел и пуль. И заставляет сглотнуть с языка подступившую горечь. Сукуна отыскивает правой рукой смазку и левой выдавливает ее себе на пальцы, чуть грея ее в руках и отчаянно стараясь оставаться в здравом рассудке, когда Мегуми принимается спускаться кусачими поцелуями все ниже, когда слова Мегуми все ещё звучат в ушах эхом. А потом Сукуна ловит свободной рукой ногу Мегуми, поглаживая ее, и приставляет пальцы ко входу. Вводит первый. Из Мегуми вылетает сиплый, болезненный выдох, и Сукуна ласково гладит второй рукой чужой загривок, опускаясь руками на шею, челюсть, скулу. Когда Мегуми начинает насаживаться сам, Сукуна добавляет второй. Фушигуро тянется вперёд, к открытой шее, и Сукуна безвольно, вновь безвольно, поднимает подбородок. А Мегуми припадает к ключицам, бредёт выше, облизывает кадык и осторожно цепляется за него зубами. Сукуна хрипит. До того безнадёжно, абсолютно безвольно и просяще, что Мегуми на мгновение отстраняется. Знать, что Сукуна хрипло, низко и вязко стонет, — лучшие знание из всех возможных. И даровано оно только Мегуми, потому, тот это знание себе за рёбра жадно прячет. Доставать будет иногда — когда по властному, но безвольному Сукуне сильно будет скучать. Рёмен вводит третий палец. Осторожно и настолько аккуратно, что Мегуми подаётся бёдрами назад, и насаживается сам до упора. И с губ его слетает удовлетворенно-болезненный выдох. И Сукуна об этом выдохе ещё спросит, потому что Мегуми все ещё не перестаёт его удивлять. Кажется, никогда не перестанет. Сукуна толкается пальцами быстрее и сильнее, второй рукой поглаживая чужую стальную спину, что под его руками кажется адским пламенем. Согрелся, — думает Сукуна. И улыбается. Мегуми целует шею в последний раз, и выходит больше ласково, чем жадно. И, тяжело дыша, утыкается лицом Сукуне в грудь. Шепчет сбито и просяще: — Блять, да вставь ты уже член. Сукуну дважды просить не надо. Он выводит из Мегуми пальцы, бережно хватает того за талию, кладёт на кровать и меняется с ним местами. И теперь, когда приглушённый свет лампы мягко падает на лицо Фушигуро, Сукуна наконец его рассматривает. А в лице больше нет той болезненности, изнеможённости и усталости. В лице только нежность и жажда, что поровну. Что с той же нежностью и жаждой в глазах, во всем лице, самого Сукуны резонирует Рёмен хватает с кровати подушку, аккуратно приподнимает Мегуми за бедра и подкладывает ее ему под поясницу, размещаясь меж бесстыдно разведённых ног. Когда Мегуми все ещё тяжело дышит, запрокинув голову и отчаянно пытаясь выровнять сбитое к херам дыхание, Сукуна открывает презерватив и надевает его на член. Взгляд падает чуть ниже, и Сукуна пытается заглушить желание, но все же наклоняется и касается языком головки чужого члена. Наградой ему служит шумный, глухой выдох откуда-то сверху. Сукуна довольно щерится. Но отстраняется, и, выдавив на руку смазку и проведя рукой по собственному члену вверх-вниз, подставляет головку к входу. Надавливает. Когда головка оказывается внутри, Мегуми судорожно вздыхает, и цепляется пальцами за простынь, сминая ее. Сукуна ловит своей ладонью руку Мегуми, заставляя разжать хватку, и переплетает их пальцы. Настолько нежный, даже невинный жест, что в груди от него у обоих щемит, что обоим от него сносит крышу гораздо сильнее всех горячих поцелуев. Потому что этот жест, он о том, что внутри, что за всеми слоями тьмы и преисподней. Сукуна двигается дальше. Осторожно и медленно. Потому что в руках у Сукуны, под Сукуной, — единственно ценное сокровище. И его нужно, необходимо сохранять. Потому что Сукуна обещал прежде всего себе, а потом Годжо, что в планах у него Мегуми только сохранять. Ведь, когда на твоих руках экспонат с полки Лувра, ты аккуратно ставишь его на свою личную полку и хранишь. Бережно и осторожно. Но Фушигуро выдыхает все ещё сбито и раздраженно хрипит: — Я не хрустальный. Сукуна ласково хмыкает, потому что, технически, Сукуна в Мегуми, но на самом деле Мегуми так глубоко в Сукуне пророс, так далеко в разуме Сукуны, что даже сейчас отвечает на его мысли тихим, раздраженным хрипом. — Не хочу сделать тебе больно, — отвечает Сукуна все ещё тихо и нежно, ласково поглаживая своим большим пальцем чужой. — Мне нравится грубее, — признается Мегуми, отводя взгляд. Сукуна на эту честность ласково хмыкает, думая, что этим они с Мегуми точно сходятся, и насколько Мегуми очарователен, когда смущенно уводит глаза. И откуда в Сукуне столько тепла и нежности, столько чистого желания сохранить, он не знает. Но Мегуми многому его учит, многое, никогда даже самому Сукуне неизвестное, раз за разом открывает. И Сукуна так Мегуми благодарен, что импульсом сжимает чужую руку переплетенными пальцами. А рука Мегуми сжимает его в ответ. Когда Сукуна встречает сизый взгляд — кивает, и, опираясь на согнутые руки, входит до упора. Из уст Мегуми вылетает хрип, и Сукуна останавливается. Потому что как бы Мегуми не просил быть с ним грубее, Сукуна хочет оставить его в целости и сохранности. Потому что — сокровище. Просьбу и желания Мегуми можно выполнить и чуть позже, подождать пару минут пацан явно в силах. Но Сукуна чувствует сильную хватку в своих волосах, что заставляет оторвать взгляд от бёдер. Рука тянет на себя, посмотреть в бледное лицо. И в сизых глазах упрямство и видимое раздражение. Сукуна вздыхает и начинает двигаться. Толчки все ещё до ужаса осторожные, и на них Мегуми реагирует впечатляющие никак. Ну, сбитое дыхание таковым и остаётся, но большего из уст Мегуми не следует. Тогда Сукуна толкается в Мегуми, четко следуя его, и своим, желаниям — резче и грубее, меняя угол и задевая простату. Стон. Гортанный и хриплый. Такой, что Мегуми свободной рукой затыкает себе рот, потому что… Потому что неприлично громко. И, потому что Мегуми ни от себя, ни от Сукуны такого не ожидал. Все тормоза Рёмена сносятся окончательно, потому что вот она, грубость, что пацан так просил, и Мегуми, не сдерживаясь, стонет во весь голос. Он принимается вдалбливаться сильнее и резче, быстрее и грубее, раз за разом попадая по простате. И Мегуми начинает дышать до того тяжело и рвано, что судорожные вздохи уже даже не прекращаются. Что у Сукуны в ушах только эти тяжелые-хриплые-вздохи. И это служит успокоением лучше любой музыки, это служит ебаным рычагом, снимающим все предохранители. Сукуна ловит губами чужие хрипы, ловит выпирающие ключицы, пока наконец не зарывается носом в одну из них. И дышит он так тяжело и сползает к чужому уху, и опаливает сбитым дыханием ушную раковину. Хрипя: — Мегуми. Мольбой, просьбой. — Мегуми. Фушигуро в ответ хрипит, обхватывает сильными ногами Сукуну, водит свободной рукой по крепкой спине ногтями. Цепляясь за Сукуну так сильно, так отчаянно, будто он единственное, что у Мегуми есть. Что Мегуми миром даровано. За все страдания и счастья — Сукуна. И Мегуми переплетает их пальцы сильнее, вжимается в чужую ладонь мертвой хваткой. Так, чтобы в этих руках навсегда остаться. Чтобы Сукуна в его пальцы врос. И сейчас они действительно походят на единое целое, на что-то монолитное и истинное. И Сукуна толкается чаще и резче, раз за разом выбивая из Мегуми хрипы, раз за разом хрипя на ухо сам. И Мегуми прогибается в пояснице, откидывает голову назад и гортанно стонет, кончая. И сжимает Сукуну внутри себя так, что ему нужно всего пару толчков, чтобы с рычащим стоном кончить самому. Сукуна все ещё хрипит Мегуми в шею, ощущая, как пацана под ним подтрясывает, как чужая грудная клетка вздымается часто и судорожно, как собственное сердце звенит в ушах набатом. И, не выходя из Мегуми, Сукуна тянется нежным, смазанным поцелуем, на который тот отвечает той же теплотой и нежностью. В этом поцелуе что-то большее нежности. И Мегуми наконец согревается. Все морозы в груди наконец оттаивают. И Мегуми отчаянно не хочет возвращаться обратно в холод. Потому что, когда знаешь, каково это — согреться, мороз обгладывает кости сильнее.