Умереть бы под его пальцами

Когда Мегуми проворачивает свой ключ в замке, переступает порог чужой квартиры и в темноте комнат не видит никаких следов активности, то обнаруживает квартиру совершенно пустой. И почему-то становится вновь холодно. Морозно. И рука тянется к телефону, потому что вообще-то Сукуна должен быть дома… но Мегуми тут же себя одёргивает — у Сукуны могут быть дела, которые Мегуми не обязан знать. И это нормально. Сукуна не обязан во все Мегуми посвящать. Но тело не обманешь, и ему все равно холодно. Все ещё морозно. И Мегуми заходит на кухню, тянется в шкаф за туркой, уже давно изучив и выучив местоположение всех вещей в, казалось бы, чужой кухне. Заваривает кофе, и, только отпив глоток и почувствовав на языке горьковатый привкус корицы, замечает, что сделал все ровно так же, как делал Сукуна. В одну из первых встреч, когда Сукуна стоял и варил кофе ещё не знакомому художнику. И от осознания в груди почему-то колет. Нет, не больно. Приятно и тоскливо. Мегуми думает: тогда все было проще, гораздо легче, хоть в тот момент так и не казалось. Но было. Но по сравнению с тем перманентным пиздецом, что маркером на жизнь Мегуми нанесли, было действительно легче, было правда проще. Тогда Мегуми таскался с заказами, которым не было ни конца, ни края; исправно ходил в школу, а после ехал отдавать картину мужчине, с которым отношения с каждой встречей продвигались все дальше пресловутого заказчик–художник. С которым было интересно… и непонятно, потому что Мегуми по началу действительно испытывал лишь интерес, но потом… Потом это начало заходить дальше тривиального интереса. И вот это уже непонятно, незнакомо и даже Мегуми чуждо. И стоять-разговаривать по десять минут около станции, пока отдаёшь картину, было таким привычным, таким правильным. И сидеть в чужой пустой квартире с чаем, спать в этой же чужой пустой квартире на чужом диване в полупустом зале, а с утра вновь встречаться на кухне с очередным разговором и очередным кофе, который Сукуна всегда варит одинаково. С корицей. Но теперь Мегуми сидит на кухне у этого самого мужчины, в квартире, которую теперь открывает своими ключами, и знал бы тот Мегуми, как далеко это зайдёт. Наверное, сбежал бы. Побежал в противоположную сторону так быстро, что уже не догнать, что все свои силы направил бы только в этот бег. Только добежать бы. Только бы успеть, когда бежишь навстречу — развернуться и побежать обратно. Мегуми никогда не был беглецом, но, наверное, бывают ситуации, в которых своими принципами приходится поступиться. Потому что бежать навстречу Сукуне — бежать в капкан. В капкан, что не Сукуна устанавливал, нет, Сукуна тоже жертва. Это их общий с Мегуми капкан, что жизнь так искусно разместила, прикрыв листьями и ветками, чтобы не заметили. Не поняли. Не успели осознать. Потому что, с одной стороны, Сукуна греет, с Сукуной просто. И так, блядь, сложно. Потому что, с другой стороны, отношения с Сукуной — что-то из разряда выходящих за рамки обычных отношений. Обычного представления о них. Это страшнее, это неприятнее, ведь, несмотря на то, что в отношениях только двое партнеров, третьи лица, блядь, из головы все равно не выходят. Не собираются выходить. И Мегуми. Мегуми тоже. не. собирается. третьи лица. прогонять. Потому что, с третьей стороны, жизнь Мегуми теперь — ебучий листок бумаги. Ткни ручкой — порвёшь к херам. Задень пальцем — порежешься. И Мегуми по лезвию ходит, по бумажному лезвию, и, казалось бы, все до гротеска смешно. Но на деле бумажное лезвие куда опаснее всех ножей, топоров и пил. Потому что бумажного не боишься. Бумажное — не воспринимаешь в серьез. И это слепит, закрывает глаза, заставляет оступиться и порезаться. Да, несмертельно. Но кто говорил, что смерть — самое страшное? Ведь, когда тебя неожиданно надрезают, швы один за другим распускают, понемногу кромсают на кусочки — это страшнее. Это больнее. И Мегуми хочется завыть, до чего же Сукуна в нем пророс, до чего же Мегуми теперь уязвим. До чего же вляпался, до какого края бездны дошёл. В какой капкан загнан. Но Мегуми знает, когда веревка сдавливает шею, — бежать бессмысленно. Как и решать что-то внутри себя, как и ждать Сукуну здесь, на чертовой кухне. Но в замочную скважину вставляется ключ, пытается провернуться, но безуспешно. И за ударом ключа следует звонок в дверь. Мегуми знает, бежать от Сукуны — бессмысленно. Поэтому он шагает на встречу. И открывает дверь. На пороге квартиры его встречает побитый, с красными щеками, проступившими сквозь багряность кожи фиолетово-синими пятнами, разбитой бровью и такой же разбитой улыбкой мужчина. Мегуми впервые видит Сукуну таким. Жалким, избитым, сломленным… …сломанным. Похожим на куски пластмассы от детской хлипкой игрушки. Вот такой дохуя красивой, но все равно так, на один раз — поиграть и выбросить. И разбитая, по швам расходящаяся улыбка — одним уголком вверх, вторым вниз — заставляет поежится. Заставляет задуматься, что теперь делать, в какую сторону, блядь, бежать. Мегуми никогда не был беглецом, но, наверное, бывают ситуации, когда своими принципами приходится поступиться. Наверное. Но что точно, что абсолютная истинна — желание Мегуми в этой квартире остаться, в сердце напротив тоже поселиться. И совсем неважно, что намертво он в Сукуне уже пророс. А при таком раскладе Мегуми остаётся лишь подставлять в капкан лапы, чтобы не откусили голову. И он готов, готов подставлять по худощавому длинному пальцу. Готов пожертвовать тем, что теперь так бесхозно на его руках висит. Может, это роль творца — страдать для других. Может, это роль Мегуми — отрубать пальчики по одному, оставив лишь три, чтобы мог удержать кисть. А потом пожертвовать и ими. Для искусства. Ради искусства. Для Сукуны. Ради себя. И это звучит откровенной чушью: лишиться того, что заставляет жить, в надежде спасти себя. Спасти себя, отрубив нити жизни — абсурд. Но все же. Пока Мегуми может спасти Сукуну, бесхозно прикреплёнными к кисти пальцами можно и пожертвовать. Не такая уж и большая потеря. И Мегуми смотрит на Сукуну. А Сукуна, всегда смотрящий лишь в глаза, всегда держащий эту странно-притягательную улыбку, вдруг сникает. Вдруг виновато отводит алые глаза и поджимает в тонкую линию губы. И второй уголок тоже сползает вниз. И, кажется, весь Сукуна сползает, рушится на этом пороге так быстро, что уже не соберёшь. Что кучкой пластмасса от такой красивой, хлипкой игрушки. Мегуми не спрашивает, что случилось. Потому что мысли заняты анализом изученного о чужой квартире материала и поиском в этом материале наличия аптечки. Мегуми ничего не говорит. Потому что мысли заняты лишь решением проблемы, лишь поиском в памяти наличия хотя бы куска льда — в последнее время морозилка пустует. И стоит Фушигуро вспомнить и отвернуться, как в спину ему следует хриплое, изнеможённое: — Мегуми, давай займёмся сексом. Секунда. Вторая. Мегуми сжимает руки в кулаки и стискивает челюсть сильнее. — Я предлагаю выебать меня, — все ещё срывающееся на хрип. Сукуна настолько болезненно сипит, что Мегуми больно. То ли от слов, то ли от самого вида Сукуны. Мегуми поворачивается, раздраженно глядит в темные очи, и тут же резко припечатывает: — Нет. Сизые глаза быстро моргают, и Сукуне кажется, что он успел рассмотреть в них разочарование. И это, в общем-то, совершенно заслуженно. И, в общем-то, не новость. Сукуна–мудак — не величайшее известие. Но Сукуне так больно, так невыносимо тяжело в груди, что он не может остановиться. Не может нажать на тормоза, пока летит по встречке, кажется, прямиком в пропасть. Что-то должно было стать его личным концом, и если это голос Мегуми, то, наверное, не так уж страшно? — Что случилось? — наконец спрашивает Мегуми спокойным, стократно выверенным голосом. И весь Мегуми вдруг вновь облачает себя в сталь и вольфрам. И это — бьет в грудь Сукуны двенадцатью по Рихтеру. Потому что проебал. Все похерил одной фразой, одним лишь пренебрежением в сторону Мегуми. И… Мегуми, что наконец стал расслаблять плечи в его присутствии, что стал подставлять спину. Вдруг получает ножом под дых. Это, должно быть, страшно — открываться, показывать собственную уязвимость. И именно поэтому близкие всегда делают куда больнее. Знают, ведь, куда нож всунуть, чтобы подольше болело. В груди столько ненависти к себе, что она обволакивает ребра, но Сукуна не может остановиться. Не может закрыть рот, в котором желчи столько, что наружу та проступает уже даже без особых усилий. Без усилий вообще, если быть точнее. И Сукуна продолжает рушить самое драгоценное, что у него есть. Единственное. Случайно вытянутый билет на счастье. На возможность что-то чувствовать. Наверное, именно поэтому те, кто выиграл лотерею, богатыми никогда не становятся — проебывают. Если не умеешь бережно держать — проебешь. Если тебе нечем ответить, не во что положить — потеряешь. Сукуна вдруг думает, у несчастных людей нет карманов, им попросту некуда положить драгоценность. Лотерейный билет. И, наверное, у самого Сукуны карманов катастрофически мало, вот ему и некуда Мегуми положить. Остаётся держать в грубых руках, когда одно неверное движение — сломаешь. Сукуна ломает. Хрипит, заталкивая стрихнин Мегуми в глотку поглубже: — Если кратко, то Юджи послал меня на хуй. Так что, вот, пытаюсь осуществить его желание. Сукуна скалится, плюётся ядом. Выжигает в своей драгоценности дыры. В Сукуне столько ненависти к себе, столько разочарования, что их притупляет лишь саднящая боль в скулах. И, может, это не так плохо? Заменять одну боль другой. Или наказывать себя физической. Оправдывать себя физической. Но в чувство куда лучше любой оплеухи приводит раздражённый хриплый голос, что прилетает Сукуне точно в ребра: — Закончил? Мегуми поворачивается лицом, и в его глазах читается лишь отвращение. Сукуна думает: теперь ему не кажется. В светлых очах нет ничего кроме открытой неприязни. И даже знакомые черти на дне радужки разочарованно цокают копытами. А черти в собственных — виновато поджимают хвосты. Сукуна рушит, разрушил. Может, это как раз и задача Сукуны — все разрушать, а на большее он не способен вовсе. Разрушить Юджи, Мегуми. Себя. Но Мегуми смотрит, смотрит, смотрит. И раздражение в распахнутых глазах переходит в злость, что закипает в глазах с каждой секундной все сильнее — Мегуми закипает с каждой секундой все сильнее. Хмурит брови к переносице и рычит: — А теперь засунь это дерьмо с попыткой заменить одни чувства другими поглубже, и дай я обработаю всю херню на твоём лице. Сукуна вдруг давится чем-то в груди, сжимается, и ему огромных усилий стоит просто выстоять. И Мегуми делает шаг. И уходит на кухню. И Мегуми все дальше от Сукуны. Сукуне вдруг хочется отмотать время назад, не появиться на пороге перед Мегуми вот таким: жалким, слабым, сломанным. Мегуми видел Сукуну нагим, видел Сукуну мразотой, но почему-то показать свою уязвимость — куда интимнее, куда сложнее. Это заставляет встать не то что в оборону — в боевую стойку. И бить первым, чтобы перекрыть злостью слабость. Чтобы Мегуми ненавидел. Лишь бы Мегуми не стал жалеть. Сукуна проходит на кухню следом, обваливается на стул, пока внутри с движением что-то синхронно обваливается. Принимается за мутной фигурой следить, и только после отчаянных попыток сфокусироваться понимает, что правый глаз видит почти нихуя. Ну как, видит, конечно, но настолько расплывчато, что Сукуна его прикрывает. Мегуми роется в шкафу, достаёт обезболивающее, опускается к морозилке, отыскивая в ней кусок замороженного мяса, и только после этого возвращается к Сукуне. И смотрит на него вновь. А Сукуне кажется, что в лице Мегуми что-то изменилось, что оно с каждым днём все острее, все тусклее, все обречённее. Что синяки под глазами уже образуют впадины, поглощая мраком всю область глаз. И Сукуна осторожно, почти бессильно тянется кистью вверх, к чужим скулам. А Мегуми его руку одергивает. Не даёт прикоснуться. В груди что-то рвётся, основательно, теперь не по кусочкам и даже не по швам, куда сильнее и больнее, и Сукуне огромных сил стоит попытка вздохнуть, что увенчивается лишь грузным свистом. И он, откидываясь на стену, выдыхает: — Извини, Мегуми… Фушигуро лишь стискивает и так напряженную челюсть, и прикрывает глаза. — Ты только что повёл себя, как последний мудак. — Я только что повёл себя, как последний мудак, — подтверждает Сукуна хриплым, виноватым голосом. — Я не должен был срываться на тебя, извини меня… В ответ Сукуне — тишина. В ответ — осторожное касание куска замороженного мяса. Сукуна морщится и поджимает челюсть от резкого ощущения холода, от боли в скуле, к которой глыбу льда приложили. Сукуне вдруг во всем теле становится до дрожи. И Мегуми, что держит кусок льда, тоже. Тоже холодно. И Мегуми смотрит на Сукуну сверху вниз глазами темными, мраком покрытыми, болезненными. Морозными. И вдруг Сукуна от холода ёжится, на кусок мяса даже не реагируя, и думает: Мегуми было именно так холодно в последнее время? И вдруг Сукуне кажется, что там, за слоем льда, в сизых глазах скрывается злость и разочарование, что под толстыми глыбами может прятаться обида. Мегуми оттолкнул его руку, и это впервые с их встречи. И Сукуна хрипит сквозь морозные покалывания на языке: — Мне не хотелось, что бы ты видел меня таким… поэтому я сказал то, что сказал, — останавливается, вбирает воздух снова. — Мне казалось, что чувство отвращения лучше жалости. Исповедь. Эпитафия. Но Мегуми вдруг убирает кусок мяса и касается опухшей скулы ладонью. И прикосновение кажется Сукуне таким тёплым, что он невольно к нему льнет. Жалко, слабо, сломано. А Мегуми выдыхает грузно, хрипло, проводит большим пальцем по синякам, и тут же спокойным, настолько ничем не отдающим голосом говорит: — Это больно, — что именно, пояснять нет смысла. — Не используй мое доверие. И следом добавляет: — Я понял, что ты не позволяешь себе выглядеть или быть слабым, но какой смысл, если я могу тебя поддержать. Ты не обязан всегда быть в порядке. И: — Не решай за меня, что лучше, потому что отвращение для меня куда хуже жалости. Сукуна открывает оба глаза, и Мегуми, что все ещё смотрит сверху вниз, мутно видящим глазам вдруг кажется совсем далёким, чем-то непостижимым. Сукуна думает: протяни он руку, она все равно до Мегуми не дотянется. Но касаться Мегуми теперь почему-то страшно. Оттолкнёт. Поэтому Сукуна принимается смотреть. Виновато, но очарованно. На Мегуми, с его точеной челюстью и носом, с хмурыми чёрными бровями и чернотой скрытыми глазами, без благоговения не взглянешь, пусть и момент сейчас не особенно подходящий. Но Сукуна не из тех, кто умеет подбирать правильные моменты. И лишь хрипит в ответ: — Ты ведь тоже не позволяешь себе быть не в порядке. И тут же, понимая насколько этого не стоило говорить, все равно продолжает: — Сколько ты вообще спал? Или мне стоит спросить, когда ты в последний раз спал? Мегуми хватает замороженный кусок мяса и вновь надавливает на чужую скулу. — Почему ты не говоришь мне, как тебе херово? — сипит Сукуна от саднящей боли в скуле, и голос звучит просяще и жалостливо. Сукуна — слабый, жалкий, сломанный. И теперь даже скрывать это незачем. Пусть хоть один из них говорит правду. Позволяет себе чувствовать правду. — Да, мне херово, я сплю по два часа в день и разрываюсь между двумя близкими мне людьми, — срывается на крик Мегуми, вжимая кусок льда в чужую скулу сильнее. — Да я даже не рисую, я не могу рисовать, Сукуна. Распаханные сизые глаза смотрят на побитое, осунувшееся лицо. И видят в нем только страх. А Сукуна грузно выдыхает, сводит брови к переносице, бегает взглядом по плитке на полу, шепчет: — Как давно? — Месяц. — Чем я могу помочь? — Выпей обезболивающее и пошли в кровать, — шипит Мегуми, игнорируя вопрос. Потому что как тут поможешь? Как вообще в таких случаях справляются? Искусство всегда было для Мегуми стихийным, вызванным ураганом эмоций, но теперь это не работает. Теперь Мегуми чувствует слишком много, для того чтобы творить. И не может даже держать кисть. Даже натянуть холст на подрамник. А искать новый способ рисовать у Мегуми не получается. Или Мегуми не хочет, не хочет искать. Он так заебался постоянно со всем справляться, что пусть хотя бы это пойдёт на самотёк. Да, поступление, институт. Но теперь Мегуми так похер. (Или он старается делать вид, что похер) Фушигуро кладет кусок льда на стол и тянется за таблетками, хватает руку Сукуны и кладёт на ладонь две. Сукуна проглатывает. Мегуми тут же сжимает его за запястье и ведёт в спальню. Сукуна идёт следом, повинуется. Снова. В который раз. Когда Сукуна делает шаг в сторону шкафа, Мегуми толкает чужое плечо, заставляя сесть на кровать. И подаёт спортивные штаны сам. Сукуна, абсолютно обескураженный, послушно переодевается. Он не знает, что в голове у Мегуми, и это почему-то оседает тяжестью в груди, тяжестью на рёбрах. Давит, заставляет согнуться. Мегуми стаскивает с себя чёрное худи вместе с футболкой, оставляет лишь серые спортивные штаны и заваливается на кровать рядом с Сукуной. — Зачем ты ходил к Юджи? Вопрос встаёт поперёк глотки, режет гортань, оставляет без возможности что-либо сказать. И Сукуна ложится рядом, накрывая Мегуми одеялом — вдруг холодно. И единственное, на что хватает Сукуны, это шёпот, что почти шелест: — Можно я тебя обниму? Мегуми поворачивает голову в сторону звука, кивает и вновь отворачивается. Сукуна осторожно заползает рукой на Мегуми, притягивает к себе ближе, забирается пальцами вверх по груди. И Мегуми почему-то все ещё так далеко. Все ещё так, что уже не дотянуться. В объятиях должно быть тепло, это же Сукуна с его бесконечным пламенем, с кучей преисподних в глазах, но Мегуми холодно. Он думает, что, может, руки не отошли от куска замороженного мяса, что продрог ещё задолго до этого. Но Мегуми так, блядь, холодно. И когда Сукуна принимается объяснять причины визита к Юджи, когда рассказывает, как все прошло, когда упоминает, что Юджи все ещё хранит его детский подарок, когда говорит, что оставил деньги, Мегуми вдруг ощущает себя мертвенно холодным. Давно умершим. Мысли о том, что Сукуна — ублюдок, все ещё клюют кромку черепной коробки, пробивая себе путь на свободу. Рёмен не должен был так поступать с Юджи, но не Мегуми тут разглагольствовать о великой морали. Они оба сломали Юджи. Но почему-то сейчас Мегуми сам ощущает себя поломанным, и Сукуна, Сукуна притащился на порог собственной квартиры жалким, слабым, сломленным. Пластмассовой сломанной игрушкой. Сукуна гладит руками холодную бледную кожу, а Мегуми почему-то ничего не чувствует. И осознание этого не становится чем-то новым или важным, или страшным, оно попросту никак не окрашивается сознанием Фушигуро. В разуме пусто. Мегуми ощущает и себя пустым тоже. Умершим. Касания Сукуны не стали обыденностью, но Мегуми вновь задумывается, правильный ли он выбор сделал. Туда ли бежал, в тот ли капкан себя загнал, и стоило ли вообще загонять? Все отрубленные пальцы стоили того, где сейчас Мегуми? И в голове столько непонимания, что должен быть способ проверить, убедиться в истинности или ложности собственных мыслей. Мегуми поворачивается к Сукуне лицом. И целует. А Сукуна на собственных губах отдаёт привкусом железа, каплями крови, что мешаются со слюной. Кожа Сукуны под собственными пальцами все ещё теплом обжигает. Мегуми знает, сейчас абсолютно не та ситуация, в которой ему позволено Сукуну целовать. Не та ситуация, в которой Сукуне позволено на поцелуй отвечать. Но усталость, граничащая с внутренней обреченностью распиливает ребра на куски, оставляя их плавать в организме и задевать еще живые органы, поэтому, наверное, плевать. Наверное, должно быть все равно. Мегуми тошно, но он продолжает Сукуну целовать, проверять теорию, что задвинул собственный свихнувшийся разум. Это эгоистично. Зло. И проблемы в отношениях не должны решаться вот так. Но и отношения не должны выглядеть вот так. Возможно, у Мегуми с Сукуной что-то своё, что никакими «отношениями» назвать не получается. Может, они встретились слишком рано или слишком поздно, но точно не в то время, не в том месте. Жизнь — та ещё злобная сука, заставляющая любить тех, кто нужен, но не тех, кого нужно. Поцелуй с Сукуной мягкий, почти невесомый, мешающийся с раздражением внутри Мегуми и кровью внутри рта Сукуны. Мегуми вдруг хочется послать эту жизнь-злобную-суку на хер, ведь это не то, что смеет диктовать к кому что чувствовать, подставлять капканы и кидать Мегуми в воду камешком — смотреть сколько раз отскочит прежде, чем утонет. Что ж, Мегуми отдаёт себе отчёт, что всплывает он уже один из последних раз. Но Сукуна разрывает этот неправильный, почти несуществующий поцелуй и пытается: — Я люблю тебя, Мегуми, и не должен был вести себя так… извини меня. И, выдохнув, ещё раз: — Есть какое-то место, куда я мог бы тебя отвезти, чтобы ты отдохнул? Что вообще помогает тебе, когда ты не можешь стоять на ногах? И: — Только скажи мне, и я сделаю все, что в моих силах. Мегуми хмурит брови, вспоминая, что он вообще в таких ситуациях делает. Память почему-то вдруг будто отшибло, и вопрос ставит в тупик, но Мегуми прикрывает глаза, поджимает губы и, наконец-то, вспоминает. — Сходи со мной на выставку.