Умереть бы под его пальцами

Когда в дверь звонят, Юджи смотрит на часы и нервно сглатывает, но в коридор выходит. Привыкнуть к белым стенам, что сжирают тебя целиком, к темноте углов, внутри которой что-то обязательно прячется, — невозможно. Как и к оглушительному звонку, когда и почему тот таковым стал, Юджи не знает, не успел заметить и понять. Юджи в последнее время редко что-то замечает и понимает. Но вой звонка звучит набатом в ушах, и Юджи открывает дверь. Блядь. Взгляд Юджи впечатывается в чужой нос, и он замечает знакомую горбинку. Поднять глаза выше — упереться в лицо ночному кошмару. Упереться в собственный ужас, отраженный в чужих темных глазах. И Юджи прячется: поджимает плечи, сжимает в тонкую линию губы и отходит на шаг. Он пятится, и это, блядь, очевидное бегство. И Юджи стискивает кулаки, потому что нахер. Нахер тому, кто в дверном проёме, знать, что Юджи боится. Что он победил ещё тогда, когда Юджи сжал плечи. Что победил ещё семь лет назад. Бросив маленького Юджи барахтаться в тине одного. И Юджи стоит. Чинно и мужественно. Собирая остатки контроля и облачая себя ими, как сталью. У Фушигуро, наверное, научился. Но пришедший не говорит ни слова, и Юджи имеет секундную передышку. Страх опускается в низ живота, колет изнутри иголками в брюхо. Распорит, и Юджи — кровавое месиво. И Юджи — кишками наружу. Юджи — каша из страха и гнилья. И, когда Юджи находит в себе силы, откуда бы, блять, им вообще взяться, но он находит. По темным углам отыскивает. И смотрит в татуированное лицо. Страшно. Почему-то до ужаса, до ебаного животного страха в пересохшей глотке, до иголок в брюхе. Распарывают. Рвут нутро надвое. Потому что, кроме страха в брюхе, в груди, около самого сердечка, таится надежда. И вот это — ебаная конечная. Юджи давно уяснил, вот эта надежда — злокачественная опухоль. Но она страшнее, ее не вырезать, она все продолжает жрать, давиться, сжирать. Пока не проглотит целиком, пока ты не умрешь под собственным обманом, что обволочен людьми таким успокаивающим словом «надежда». Юджи знает, но все равно таит. Потому что не вырезать, не избавиться. Потому что отравляет куда лучше и быстрее всех ядов. И Юджи хочется взвыть, упасть на колени и попросить остаться. И Юджи хочется захлопнуть дверь перед носом, оставить по другую сторону, желательно, земного шара. Но Юджи смотрит. Смотрит, смотрит. Спотыкается об татуировки, совершенно ему незнакомые, чужие, инородные. Да едва ли Сукуна когда-то знакомым был, когда-либо вообще рядом с Юджи был. Юджи вдруг кажется, что Сукуна на пороге — галлюцинация. И это кажется таким хорошим оправданием, что почти истиной, потому что иначе вот эту хуйню не объяснить. Не понять, почему Сукуна, ушедший на семь лет, вдруг заявляется на порог. И молчит. И Юджи молчит тоже, но дверь не захлопывает. Сколько же в нем слабости. Сколько надежды. И ещё кучи равноценных вещей. Но в алых глазах виднеется что-то неразборчивое, Юджи даже кажется, что вина, которую он когда-то уже видел у… У Мегуми, точно. Эти двое же охуительно близки. И Юджи говорил, что плевать, что ему нет дела до того, с кем Мегуми, что он рад за друга… Ложь. Юджи тот ещё лгун, и он это знает. И это что-то вроде «лжи во благо», но какое к черту «благо», когда это приводит к Сукуне на пороге, и страху. Животному ужасу. И надежде. Ебучей надежде, которой места в Юджиных легких не должно быть, но оно как-то оказалось. Может, вот что прячется в его собственных темных углах. Там таится слабость и надежда. Вот такой вот Юджи жалкий, слабый, ничтожный. Не то чтобы это великая новость. И когда Сукуна подаёт голос, Юджи он кажется глухим рыком. — Позволь мне объясниться. Юджи хочется рассмеяться, глухо и жалобно, потому что вместе со страхом и гребанной надеждой появляется злость. Ненависть. Юджи не испытывал ненависти, блокировал злость, он же весь такой до пизды правильный и хорошенький. А хорошенькие испытывают только хорошенькое, так что злость Юджи топил в сжатой челюсти и слезах. Быть слабым — это же неплохо. А вот злым — быть как плохой старший брат. Но теперь, спустя семь лет, обнаружить на своём пороге причину ебаной кучи психологических травм — что-то вроде злой шутки. Это что-то о жестокой иронии или о победе над собственными страхами. Юджи нахер эта победа не нужна. Потому что за семь лет почти смог справиться, потому что этого должно было хватить, чтобы почти забыть. Отмахнуться и прижиться с язвами от травматического опыта. Зарастить их поверх новой кожей, потому что раны не лечатся, но бороться с ними все равно надо. Но внутри Юджи так много злости. Семилетней злости. И ему хочется вновь подавить ее, автоматически, уже даже неосознанно, но нахер. Но Юджи попытку блокирует. Отходит на шаг, но не прячется. Но тут же делает два. И врезается кулаком Сукуне в челюсть. И с глухим звуком удара легкие вдруг наполняются виной. Потому что это не только Сукуна-ублюдок. Это ещё и Сукуна-для-Мегуми. Но похер. Потому что Сукуна в дверном проеме — единственный триггер, единственный источник необъятной злости, так долго скрывающейся под толстым слоем «хорошенький и правильный», так что Мегуми потерпит. И Юджи почему-то представляет, как Мегуми бережно обрабатывает ранки. И хочется рассмеяться сильнее и громче, истерично и хрипло. Почти самодовольно. Но как только смех в глотке начинает пузыриться, его тут же одёргивает ужас. — Бей, если хочешь. Я заслужил. И Юджи сглатывает вину, потому что эта фраза в голове звучит манипуляцией на чувстве, блядь, вины. И бьет ещё раз. А Сукуна не отступает ни на шаг, даже не отшатывается от боли в скуле. И Юджи вдруг кажется, что это значит, что Сукуне и не больно то совсем. И злости в мальчишечьем теле столько, что она мешается с детской обидой, давно зарытой, спрятанной поглубже, как уязвимость и слабость. И Юджи хочется сделать Сукуне так же больно, как тот сделал ему. Да, по-детски. Да, эгоцентрично. Но закрытие гештальта, хули. И Юджи бьет сильнее и резче, наблюдая, как Сукуна после каждого удара сглатывает тяжело и вязко. И, должно быть, из дёсен Сукуны пошла кровь, но почему-то именно Юджи больно. Ему так, блядь, больно. Потому что внутри столько злости и обиды, внутри столько разочарования в старшем брате. Внутри столько обиды на этого старшего брата, за то, что не оправдал звание, за испорченную жизнь, что портится у Юджи, кажется, лет с шести, а, может, и с самого рождения, он даже уже и не знает, как может быть иначе. И так больно, за себя, маленького и так рано сломанного, сломанного вот этим старшим братом–ублюдком. Юджи не хочется называть Сукуну братом, потому что не заслуживает. Потому что орал на маленького Юджи так, что у Юджи в ореховых глазах стояли слезы, которые он не мог выпустить — слабость, и Сукуна начнёт орать сильнее. Потому что тот ссорился с родителями так часто, что они с отцом дрались, и, хоть Сукуна никогда не трогал мать, но Юджи всегда бежал ее защищать. Маленький, ужасно беззащитный Юджи бежал защищать самое дорогое, что у него есть — маму. И Юджи бьет за еле на ногах стоящего себя, бьет за мертвого отца и за мертвую мать, бьет за теперь мертвого дедушку, что в своё время поник после ухода Сукуны. Что на утро лишь обреченно вздохнул и стал дальше строить: «все нормально, Юджи, может быть, он вернётся, но он достаточно взрослый, чтобы уйти». И Юджи так, сука, больно. Потому что это — предательство. Потому что это — испорченная жизнь. Потому что больно за себя, за то, что пережил это так рано, что так рано пришлось вырасти, чтобы защищаться. И пока остальные дети лезли в драки, Юджи стискивал кулаки и бил дерево, потому что однажды все дойдёт до того, что он Сукуну ударит. И вот, Юджи Сукуну бьет, но спустя столько, блядь, лет. И бьет только потому, что Сукуна позволил, что Сукуна сам сказал бить. И это все равно проигрыш, это ебучее поражение, потому что Сукуне не больно. А больно хочется сделать так, чтобы потом не встал, не смог оправиться, потому что Юджи больно так же. Потому что Юджи сам не оправился. Потому что Юджи — тряпичная кукла, сломанная марионетка, что восстановлению не подлежит. И блядь. Блядь… У Сукуны левая часть лица красная и опухшая, и Юджи бьет левую. Боль мешается с виной, и злостью, и ненавистью. Самой настоящей, блядь, ненавистью. И пока Юджи бьет кулаками, этого все равно оказывается недостаточно, поэтому он принимается бить сильнее любых кулаков — словами. — Что, пришёл, в надежде на прощение? Удар приходится на бровь и левый глаз, и Сукуна приподнимает ладонь, чтобы попытаться сфокусироваться на пальцах. — Тебя тут никто никогда не ждал. Юджи шипит, и от удара Сукуна отшатывается. Потому что Сукуне больно, потому что голова кружится, а на языке лишь металический привкус, потому что фраза бьет сильнее, потому что за живое, за ебучую собственную боль. И Сукуна наконец-то отшатывается, и Юджи наконец-то видит проявление хоть каких-то признаков, что Сукуне больно. Тоже больно. И Юджи перестаёт бить кулаками, потому что словесно выходит куда действеннее. И потому что Мегуми ему не простит. Побитого Сукуну, это же теперь Мегумин Сукуна. Мегуми. — Это Мегуми тебе надоумил? Это он сказал тебе: «иди попроси прощение у младшего братика»? Скажи ему, чтобы не лез, куда не просят! Юджи кричит, и стыд прожигает грудь раскалёнными гвоздями, потому что Мегуми тут вообще никаким боком не причастен, потому что Мегуми так много для Юджи делает, и Юджи не хочет говорить о нем так, но это единственное знакомое уязвимое место в железном Сукуне, а, значит, на него надо надавить. — Ну что? Какого это видеть виноватый взгляд Мегуми, когда вы сосетесь? Сукуна стоит. — А каково выслушивать просьбы не оставлять засосов, потому что я их увижу? Сукуна зажмуривает глаза. — Или встречаться с ним только ночью, чтобы я не видел, чтобы не дай бог не узнал! Сукуна стискивает челюсть, и язык обдаёт металической горечью. Сукуна сглатывает. Проглатывает. — Ну, каково это быть чьим-то секретом, Сукуна? Неужели настолько жалкий, что о тебе даже стыдно признаться? Сукуна делает шаг назад. Что-то рушится. Внутри, снаружи. Сукуна обваливается, по ниточкам расходится, хоть и понимает почему, для чего это делает Юджи. Чтобы ударить сильнее. Чтобы Сукуне было больно. Может, Юджи даже так и не считает. Ну, что ж, со своей задачей он отлично справился. Сукуне, блядь, больно. Потому что слова — то, что думает о себе сам Сукуна. Слова — его истина. Потому что Сукуна для себя — ебучий чужой грязный секрет. И это правда. И Сукуна действительно слышал просьбу не оставлять следов, но проигнорировал причину. И Сукуну действительно выбирали ночью, но Сукуна пропускал это мимо глаз и ушей. И слова Юджи до того правдивые, что дышать становится тяжело. Потому что Сукуна наконец смотрит в лицо правде. Не убегает. И заставил его посмотреть тот, от кого он убежал семь лет назад. Но Сукуна думает о Мегуми, и обо всем, что тот для него сделал. И почему-то Сукуна готов быть даже секретом, но тут же вспоминает, что о них знает и Годжо, и Юджи. Так что, что-то тут не укладывается с «секретом». Похер. Сукуна пришёл для дела, и если разговоры не работают, — а почему должны? — нужно просто сделать и уйти. И Сукуна тянется в карман. И вытаскивает конверт. И протягивает Юджи, пытаясь сфокусироваться на собственных пальцах. И хрипит: — Деньги на учебу. Юджи отступает. Юджи жмурится, поджимает губы и двигает брови к переносице. Но злости внутри, под рёбрами, у солнечного сплетения, так много, что она накрывает секундное «больно». И Юджи скалится, ядом плюётся: — Купить меня хочешь? Сукуна смотрит на оскал на чужом бледном, чистом лице, и видит прошлого себя. И смаргивает это подобие галлюцинации, потому что нахер. Потому что к черту. Там Сукуне то как раз самое место. Но он сглатывает вязкую слюну ещё раз и спокойно отвечает: — Хочу помочь. Юджи рушится, Юджи расходится по швам, потому что в этом Сукуне нет привычной злости. Знакомой. Изученной. И Юджи становится так больно, потому что теперь он Сукуну совсем не знает, и это бьет. Почему-то это — оплеухой. И Юджи злится, распускает кулаки и кричит. И это — то, что маленький Юджи так ненавидел в Сукуне, за что так его боялся. И не оправдать собственные ожидания — больно и страшно, и жутко, и виной глотку распарывает. Юджи не должен прощать. Не должен, когда Сукуна их бросил, когда все то время, пока был рядом, вёл себя исключительно как мудак. Но если бы дело было только в этом, то все было бы куда проще. Но в те редкие моменты, когда жизнь ещё не пошла по наклонной, когда Сукуна не оброс доспехами ублюдства, он был Юджи братом. Он был заботливым старшим братом. И вот в этом проблема, в этом главная, блядь, загвоздка. Если бы Юджи не знал, если бы никогда не видел в Сукуне человеческого, он бы закрыл дверь, он бы вышвырнул его из своей квартиры за порог так быстро, как только смог бы. Один раз у Юджи уже получилось. Второй раз тоже должно. Должно, мать его, получиться. Стоит только сказать, только задеть ещё раз ещё живое, ещё в груди в предсмертной агонии трепыхающееся посильнее. Это же просто. Когда Сукуна до скрежета в зубах напоминает облезлую псину — просто. Поддеть, сказать пару ядовитых, стрихнином отдающих фраз, чтобы задеть рубец, гордость, если она ещё у Сукуны вообще осталась, заставить ощетиниться и уйти. И сбежать снова на семь лет, а может и больше. Смотря сколько в Сукуне ещё гордости осталось. Хотя по ощущениям ее количество где-то, блять, в минус бесконечности. Вряд ли Сукуна вытерпит даже год с таким остатком, или, вернее, отсутствием, самоценности. Останется сидеть под дверью скулящей псиной. И это должно быть легко, должно быть до пиздеца просто. Вышвырнуть–остаться–одному–в–пустой–квартире. Константа мира Итадори, чтоб ее. Но Юджи знает. Но Юджи помнит, каким был Сукуна тогда, когда ещё не скрылся за маской ублюдства, не стал прятать себя за сотней оскалов. Когда в нем было это доброе, родное. Когда двенадцатилетний Сукуна повёл Юджи в магазин игрушек и на первые заработанные, от дедушки за многократную помощь во дворе дома, деньги купил поезд с железной дорогой, потому что у маленького Юджи заблестели ореховые глазки, глядя на эту игрушку. И Сукуна потратил абсолютно все только что полученные деньги, но это того стоило. Видеть, как в слишком больших для этого маленького личика глазах загорается неподдельное детское счастье, — это того стоило. Особенно, когда давно не замечаешь этого детского счастья в своих. Юджи не помнит всего, но помнит большие руки на своей макушке, помнит, как Сукуна читал ему нотации, чтобы показать, какой он взрослый старший брат, помнит тот поход в магазин, как Сукуна выходил с ним во двор, как раскачивал качели, и, когда маленький Юджи просил раскачать сильнее, не слушал, отчитывал за отсутсвие хоть какого-то инстинкта самосохранения. Помнит, как Сукуна помогал ему с математикой, с которой у Юджи с самого первого класса проблемы, зато у Сукуны по всем тестам твёрдые сто баллов. Юджи не должен. Не должен прощать. Сукуна ушёл, и это был выбор самого Сукуны. Сукуну на пороге этого дома никто — никогда — не ждал. Так какого ж хуя он тушкой притащился, облезлым псом скулить–вымаливать прощение стал. Сукуна выглядит жалко, и если вот это — предел мечтаний Мегуми, то у одного из них с Юджи отвратительный вкус. Отвратительно низкий потолок для мечт. Юджи больно, и это константа. Юджи страшно, у Юджи трясутся руки ещё сильнее, и бить трясущимися руками — сложнее. Но он столько тренировался, чтобы однажды ударить Сукуну. Что даже с трясущимися руками это получилось. И не раз. Так почему Юджи не чувствует удовлетворения? Почему этого все ещё недостаточно? Почему с ненавистью приходит вина, мысли, что Сукуна не заслужил? Юджи знает, что Сукуна — ублюдок, Сукуна разрушил его жизнь, стал детским ночным кошмаром. Но того Сукуну, что сейчас стоит на пороге пустой квартиры, Юджи не знает. И оправдывать Сукуну — последнее, что хочет делать Юджи. Но он не может. Но Сукуну почему-то жаль, хотя должно быть себя, себя жаль. Но Сукуна теперь избитый, и до этого выглядел потрепанно, ужасно уставшим, изнеможенным, и Сукуна напоминает облезлого пса. И это страшно. Когда перманентная ярость сменяется монолитным спокойствием — это страшно. И Юджи не знает этого Сукуну. Юджи едва ли знает того Сукуну. И он хрипит, отчаянно и болезненно, вытягивая гласные: — Мне не нужны твои подачки. И Юджи говорит правду, ему не нужны деньги, никогда не были нужны. И Юджи вдруг хочется, что бы Сукуна вместо этого его обнял. Может, это по-детски. Может, слабость. Но Юджи так хочется наконец вновь почувствовать тепло чужих ладоней, так хочется, что бы стиснули в охапку, почти до атомов спаяться. И, когда Юджи будет вырываться, что бы Сукуна продолжал его обнимать. Но Сукуна молчит, иногда посматривает на коридор, собственные руки, и вдруг ловит полку в зале. И темные глаза расширяются, и в них столько неподдельной боли и испуга, что Юджи вдруг думает, что вот теперь их боль соизмерима. Но за болью и испугом вдруг следует: — Ты его хранишь? И Юджи оборачивается, врезается взглядом в игрушечный поезд. И открывает рот, потому что дышать носом уже не получается, потому что боль режет не только глотку, но и руки, ноги, обрезает по кусочкам кожу. Мучительно и долго. И Юджи не оборачивается на Сукуну, потому что боится. Боится увидеть там что-то, что заставит его Сукуну простить. И Юджи лишь хрипит: — Уходи… Сукуна стоит. — Уйди. Сукуна все ещё протягивает конверт, все ещё вгрызается взглядом в игрушечный поезд. Собственный сиплый голос звучит так болезненно, что с фразой Юджи сжимает кулаки — слабость. — Уйди, прошу. Сукуна кидает конверт на плитку коридора. И дверь оглушительно хлопает.