Умереть бы под его пальцами

Сатору действительно от себя в шоке. Хотя бы потому, что добровольно идти на выставку с кем-то — не по его части. Серьезно, он куда охотнее сходит один: подумает в полутишине один, побродит один, посмотрит на полотна один. Один. Сатору всегда один — к этому за тридцать лет привыкаешь. Приходится привыкнуть. Потому что тебе ни хера выбора не давали. А вот какую позицию ты займёшь, находясь в этом одиночестве, конечно же, решать исключительно тебе, и если первые месяцы, быть может, даже годы, ещё можно закрыться, спрятаться от мира в чувстве собственной ничтожности и жалости к себе, то после двух лет нахождения в вакуумной пустоте, тобою созданной, позиция жертвы начинает изрядно заебывать. Поэтому — смиряешься. Поэтому — привыкаешь. И Сатору привык. Даже если есть Мегуми, даже если был… черт возьми, да Сугуру был. Сатору все равно ощущал себя одиноким. Может, боялся довериться, раниться, обжечься, поэтому изначально занимал позицию: «это когда-нибудь кончится». Может, когда ощущаешь свою силу, ты обрекаешь себя на одиночество. Может, когда тебя растили, как припрятанный в рукаве туз, начинаешь задумываться, что картам чувства чужды. Или, чем больше имеешь в себе, тем меньше могут дать тебе другие. Если бы одиночество имело воплощение — оно без раздумий облачилось шутовским костюмом и белёсыми ресницами. В любом случае, все ещё никогда и все ещё ни при каких обстоятельствах Сатору добровольно не согласился бы посещать с кем-то что-то, что забирается под корку и отчаянно лезет в душу — ебал он эти попытки разгадать прошивку его внутренностей. И тем, блядь, не менее. Где сейчас Сатору? На выставке своего сына. И это повод для гордости, самой настоящей и искренней. Отцовской. И Сатору гордится — никогда ни за кого так не радовался, никогда не был так горд. Потому что Мегуми смог осуществить мечту себя двенадцатилетнего — конечно же, Сатору помнит. Помнит того, кажется, впервые открывшегося ему Мегуми, который по секрету поделился тем, что однажды хочет устроить выставку. Помнит, как мелкий Мегуми тогда улыбался — радостно, возбужденно. Конечно же, Сатору помнит. Такое не забывается. И он рад — ужасно счастлив, если быть с собой до конца честным. Но еще Сатору никогда ни за кого так не переживал. Внутренне он, конечно, понимает, что Мегуми справится: Мегуми сильнее любого. Возможно, сильнее самого Сатору. И это страшно. Потому что не должны восемнадцатилетние парни быть такими. Не должны смотреть так горько, холодно, с вековой усталостью в выцветших глазах. Не должны терять базовое доверие к миру. Не должны восемнадцатилетние парни брать на себя ответственность за весь гребаный мир. И Сатору не видел Мегуми сколько? Месяц? Потому что его вызвали по работе в гребаную командировку на другой край Японии, и он безумно рад, что успел к открытию выставки: и то только потому, что Юта с Мегуми ее все же перенесли ещё на две недели, в кратчайшие сроки поменяв помещение и направленность работ Мегуми. Сатору чисто физически не мог быть рядом. Но он так, блядь, себя винит. Он знает, что эти полтора месяца для Мегуми ни хера не были лёгкими: учеба, выставка, попытки в новую дружбу, которая всегда давалась Мегуми тяжело — ебаное отсутствие доверия, — работа над отношениями и нервный срыв, как завершающий аккорд охуительно выматывающей композиции! Усталость. Сатору знает, что держался Мегуми исключительно на Божьем слове и объятиях Сукуны. Знает, потому что с каждым разговором по видеосвязи, который был единственным средством их коммуникации, Сатору все сильнее замечал: Мегуми похудел, углы его слишком болезненно заострились, тени под глазами стали гуще, а в голосе с каждым разом все сильнее пробивалась усталость. Но Сатору знал и причину, по которой Мегуми все ещё функционирует, потому что не заметить мелькающего на фоне полураздетого Сукуну было чертовски, блядь, сложно. И сначала Мегуми услужливо отводил камеру тут же, как только обнаженный торс начинал мелькать. Потом Мегуми откровенно забил — Сатору всерьез начало казаться, что себя голого он видит в разы меньше. Но Мегуми все ещё участвовал в разговоре один, пока Сукуна лишь здоровался и оставался фоном. А потом лёд тронулся. Когда и как они пришли к тому, что уже двое сидели перед камерой, пока что-то готовили, а Сатору вот так наблюдал за этой идиллией двух влюблённых… волчат — он все ещё в душе не ебет. И Сатору наблюдал, как Сукуна дает Мегуми что-то из приготовленного попробовать, а тот, устало что-то Сатору объясняя, тут же весь говор прекращал — послушно открывал рот, и, пережевав, быстро что-то Сукуне говорил, а тот светился этой своей дурацкой улыбкой, которая спустя две недели уже даже начала Сатору раздражать. И Сатору наблюдал, дергая краешками губ, но не в привычной арлекинской улыбке, а как-то тепло, совсем слегка. Почему увиденное вызывало в нем прилив теплоты размером с тихий океан, он все ещё не хочет думать. Когда из ментальной вражды с Сукуной они переросли в мудаческую солидарность, Сатору думал: это верх их взаимоотношений. А оказалось, что нет. И это, блядь, откровенный пиздец, на минуточку. Потому что Сатору на выставке сына… …с парнем своего сына. И они действительно договорились встретиться, потому что им все равно потом забирать Мегуми с Ютой, так что просто разумнее было бы явиться в одно время. Но это все ещё — гребаный пиздец. И почему-то они все равно сразу находят, о чем поговорить, и почему-то, — действительно, блядь, почему, — этот разговор даже не неловкий, напротив, он ощущается привычным и правильным, абсолютно для них двоих естественным, и в действительности таковым является — к их видеозвонкам спустя неделю в полной мере подключился и Сукуна. Стоит им сдать вещи в гардероб (Сатору до сих пор в ахуе, сколько денег Юта с Мегуми потратили на аренду помещения, и насколько сильно они улетели в деньгах, резко решив сменить его), первое, что Сатору замечает: в руках Сукуны два букета. Непонимающе нахмурившись, Сатору не может вспомнить, чтобы Мегуми был большим фанатом цветов. Хоть каким-нибудь фанатом цветов. И все же. Коротко улыбнувшись, он отмечает этот поступок несколько неловким, но, вероятно, дело лишь в том, что он слишком хорошо знает своего сына, а Мегуми точно будет неловко — если бы у Сатору было шесть глаз, он, не задумываясь, поставил их все на кон. Слишком уверен в том, что Мегуми схмурит брови и задохнётся от неловкости. Ладно, возможно, поступок все-таки ещё и романтичный. Сатору за этот месяц телевещания отчаянно понял, что о романтичной натуре Мегуми он, конечно, немного догадывался, но в это же время — абсолютно ничего не знал. И чтобы вот так вытащить ее наружу во всех сопутствующих красках… Сатору не думал, что кому-нибудь это вообще удастся. Мегуми слишком стальной, слишком утратил доверие к миру, чтобы подставлять кому-то спину даже в буквальном смысле — эта привычка выработалась у Мегуми ещё с детства, когда он даже в квартире ходил так, чтобы быть к Сатору лицом, или, в крайнем случае, боком, вечно ожидая подвоха. Снова нацепив маску легкомысленного пиздабола, Сатору проходит с Сукуной внутрь, только теперь замечая, из каких цветов букеты собраны. Тот, что посдержаннее — тигровые лилии, — явно предназначен Юте. Второй, пышнее и содержательнее — белые и черные каллы. Сатору еле сдерживается, чтобы не закатить глаза от этого горе романтика, который решил прогуглить значения цветов. Ладно, это все равно мило — Сукуне не все равно. И для него важно показать и Мегуми, и Юте, что ему не все равно, что эта выставка и для него имеет значение, что они оба ему важны. И, стоит признать, дарить цветы вообще-то принято, и от этого Сатору ощущает себя немного ебланом, который и мысли не допустил, чтобы подготовиться… Если бы быть ебланом не было его истинной сутью, он бы даже занервничал. Но сейчас, когда они переступают порог, времени у Сатору на нервничать не остаётся, потому что все происходит слишком быстро: Юджи подбегает к нему, видимо, посчитав, что он тут один, — и в любой другой ситуации оказался бы прав, но судьба, сука такая, оказалась к нему сегодня несколько неблагосклонной, — и рядом с Юджи какой-то парень с двумя пучками — Сатору не успевает отследить полностью, потому что Юджи уже начинает воодушевлённо о чем-то спрашивать, но Сатору лишь улыбается привычной шутовской улыбкой и скользит взглядом в сторону. Потому что первая мысль: где, нахуй, Сукуна. Вторая мысль: какого черта он оказался настолько рядом. И Юджи замечает Сукуну. И взгляд его, до этого пылающий, сверкающий чуть ярче обычного, — привычного ни-че-го, — вдруг сникает, вдруг покрывается тонкой корочкой льда, и плечи его, до этого абсолютно расслабленные, вдруг наливаются свинцом. Сатору тут же хватает Юджи за плечо. Уводит чуть в сторону, так, чтобы перекрыть собой Сукуну, который нашёл общий язык с тем парнем с пучками — по всей видимости, у людей с татуированными лицами общее коллективное бессознательное и острая ментальная связь. И Сатору начинает расспрашивать Юджи о чем-то несущественном, о первом, что только пришло в его безрассудную голову, а Юджи отвечает ему — немного рассеянно; и голос его становится совсем сиплым, когда ему все же удаётся просмотреть через плечо Сатору Сукуну и заметить букеты в татуированных руках. Во-первых, Сатору отлично осознает, что то, что он, нахрен, сейчас делает — это исключительно помощь Сукуне, их гребаная мудаческая солидарность. Во-вторых, какого хуя. Потому что, когда Юджи замолкает, когда зависает взглядом на чем-то за его спиной, — на ком-то, — Сатору замечает, что на секунду, на гребаное мгновение, прежде, чем совсем закрыться, взгляд Юджи обращается тоской, вытесняется какой-то обреченной мягкостью, — и он не должен оборачиваться, потому что все ещё не подаёт виду, потому что ему нужно оставаться незаинтересованным зрителем… Он оборачивается. И тут же натыкается на остаток короткой, немного неловкой улыбки на лице Сукуны, которая да, черт возьми, да, обращена Юджи. Сатору замирает. Сукуна, что же ты, нахер, творишь. И, с одной стороны, это нужно, это правильно — Сукуна должен показывать, что хочет доверие Юджи выслужить. Но с другой стороны, это, черт возьми, пиздецки не вовремя. Ладно, Сатору пытался помочь, и если Сукуна считает, что раскидываться улыбками — то, что сейчас Юджи нужно, — то пусть. Может, это и действительно нужно — Сатору не знает, на каком этапе выслуживания доверия Сукуна сейчас находится. Зато видит, что желание эти этапы один за другим проходить у Сукуны есть. И желание — абсолютно искреннее. Когда Сукуна выдыхает осторожное, короткое: — Привет. Юджи сжимается, стараясь обрасти защитным слоем льда, но в глазах все равно что-то смягчается, с болью, но смягчается, и покрывается прозрачной плёнкой надежды, совсем детской, наивной надежды. Будто сейчас Юджи получает то, о чем так давно мечтал, и пытается отвертеться, что не нужно. И это понятно: Сукуна — мудак. Неоспоримый факт. Почти аксиома. И Сатору не может его осуждать, не как человек, жизнь которого сплошь и поперёк состоит из проебов и откровенно мудацких поступков. И реакция Юджи более чем обоснованная. Но там, внутри, на самом дне радужки, Сатору видит что-то тёплое; видит, что Юджи вот в этой улыбке все же нуждался — нуждался, кажется, многие годы. — Привет, — сдавленное, тихое. Сатору знает, что Юджи всегда нуждался в старшем брате или отцовской фигуре, которой у него по определению не было. Знает, что, оставаясь у них на ночевку, любил сидеть втроём, добирая от Сатору родительское тепло. И Сатору отдавал. Настолько, что порой ему казалось: у него два сына. Они все заботились о Юджи: Мегуми перманентно. Заботился словами, поступками, редкими, но тёплыми объятиями; Сатору заботился тоже, и продолжал заботиться, когда у Мегуми не осталось сил: водил Юджи к психиатру, и сидел с ним, дожидаясь начала приема, и покупал антидепрессанты, потому что Юджи был слишком сломлен тем, что их все же назначили, потому что это означало, что с ним все же что-то не так. Они оба заботились о Юджи. А теперь есть тот, кто готов — хочет — о Юджи заботиться. У кого, честно сказать, куда больше энергии на это, чем у Сатору, который теперь, с переездом Мегуми, еле концы с концами сводит, но об этом его сыну знать не нужно. Но Сатору справится — у него нет выбора не справляться. Он просто должен найти себе ещё что-то, чем сможет жить, это не должно быть слож… Это сложно. Но — похер. Но сейчас главное Мегуми. Всегда — Мегуми. И потом они прощаются, и Юджи обнимает его до невозможного сильно, и Сатору стискивает его в ответ, трепля рукой по макушке так же, как делал это когда-то, когда он с Мегуми были ещё совсем мелочью. И Юджи в его руках расслабляется, и стаскивает с себя весь лёд, прижимаясь так тепло и разбито. Последнее, что Сатору бросает, прежде чем разжать объятия, это короткое, тихое: — Звони, если что. И Юджи из хватки выбирается, благодарственно кивает и следом первым бросает Сукуне «пока». А Сукуна абсолютно безвольно дергает уголками губ, и отвечает тем же, зарядившись от этой инициативы со стороны брата так, что, кажется, ещё тысячу лет сможет на этом допинге прожить. Сатору даже тепло. Все-таки, когда хоть у одного из их мудаческо-демографической когорты получается что-то исправить, это радует. И дальше они наконец приступают к самой выставке. И ох. Ох… Первоначально Сатору хотел пройтись один, хотел и с Сукуной пройтись в одиночестве, к их обоюдному желанию, но в голове загорается мысль… И Сатору не может не узнать. Да, он верит Сукуне куда больше, чем раньше; да, его уже почти не смущает их разница в возрасте, потому что она между ними не ощущается — Сатору тысячу раз это наблюдал; да, он знает, что Мегуми хорошо с Сукуной, он видел, отслеживал все эти нежные взгляды, которыми даже уставший Мегуми одаривает Сукуну. Но он все ещё родитель: требовательный и желающий для своего ребёнка лучшего. И он знает, как Мегуми важно, чтобы включались в его творчество. Поэтому Сатору легкомысленно бросает: — Если про картины Мегуми я ещё что-то знаю, то о работах Юты — ни черта. Если ты мне расскажешь про них, то буду очень признателен, — и следом с театральной драматичностью добавляет: — Иначе я обречён на тупоголовый осмотр полотен. На секунду Сукуна хмурится, явно прогружая настройки после встречи с Юджи. — Хорошо, — соглашается Сукуна, передавая один букет Сатору, потому что — хули ему одному с двумя ходить, — и передаёт он букет для Юты, на что Сатору не может скрыть мягко-насмешливую ухмылку. Когда они приближаются к первой картине, Сатору сразу отмечает ее масштаб и незнакомый почерк. — Общая тема выставки — спокойствие. Работы Юты направлены на спокойствие, зависящее от внешней среды, работы Мегуми — на внутреннее ассоциативное ощущение. Не то чтобы Сатору очень нуждается в объяснениях, зато очень даже — в проверке самого Сукуны. И он замечает, что, когда Сукуна рассказывает про работы Юты: о чем они, почему выглядят так, и в каких условиях создавались — голос его звучит отстранённо, ровно и уверенно, подчеркивая то, что он действительно знает, о чем тут вещает. Когда же Сукуна переходит к работам Мегуми, то в голосе звучат нотки чего-то, что сначала разобрать Сатору не может даже при всей своей отточенной наблюдательности, потому что и сам Сукуна умело это что-то в себя поглубже прячет. А потом до Сатору доходит. Сукуна переживает. Потому что знает, как Мегуми рисовал, сколько сил на это убил, как это отражалась на его ментальном состоянии — спокойствия там явно не разглядишь. Иронично. И Сатору понимает, что Сукуна, смотря на работы, цепляется за воспоминания о них, и Сатору видит, как плечи его вместе с этим напрягаются, как в голосе проскальзывают нотки беспокойства, тут же старательно заглушенные нежностью. Это не было просто и для Сукуны. Потому что ни хера он не железный. Потому что наблюдать, как человек, которого ты любишь, планомерно себя разрушает, и не иметь возможности на это в должной степени повлиять — это, блядь, больно. Это сложно. Ужасно сложно. Сатору ведь знает. Сам же точно так же себя чувствовал. С Сугуру так себя чувствовал. Когда тот вдруг стал роботизированной конструкцией, оброс холодной коркой безэмоциональности. Когда тот все-таки срывался, и Сатору всегда был тем, на ком отыгрывались. Он помнит, как Сугуру после извинялся — искренне, с болью в глазах. Сатору так много помнит, что не ассоциировать сейчас Сукуну с собой — что-то из разряда нереального. И он уже даже почти не слушает, что именно говорит ему Сукуна, лишь коротко выдыхает: — Спасибо за то, что всегда рядом с Мегуми. А взгляд Сукуны вдруг — на Сатору. А во взгляде вдруг что-то меняется, Сатору даже кажется, что там что-то с треском раскалывается, что весь Сукуна на двое сейчас расколется. И на лице Сатору нет арлекинской улыбки. Нет вечно искусственно светящихся глаз. На лице Сатору только усталость, и серьёзность, и искренняя благодарность. А Сукуна кажется ошарашенным такой переменой и абсолютно растерянным тем, как просто, но тоскливо Сатору фразу выдохнул. Иногда забываешь, что шуты умеют снимать свою шапочку с бубенчиками. Но Сукуна тут же собирается и обрастает привычной уверенностью, когда отвечает с долью раздражения в голосе: — Я же его люблю. Потому что как это он вообще мог допустить мысль, что Сукуна Мегуми бросит, как только тот перестанет сиять счастьем? — Я тоже любил, но все равно оставил человека, — с присвистом выдыхает Сатору, дергая уголками губ в кривом изломе. — Так что, спасибо. Осторожный кивок — Сукуна возвращается к рассказу о картинах. А Сатору возвращается в позицию наблюдателя. И работы Мегуми действительно выросли, в них стало виднеться что-то другое, что Сатору ещё не успел понять полностью, и, Боже, он так рад. Рад, что Мегуми наконец-то легче, что он занимается тем, что искренне любит, что у него наконец-то появляются друзья, которым он может открыться, которые растут вместе с ним. Он рад даже вот этому татуированному уебану, если тот делает Мегуми счастливым. А Сатору знает, что да. Делает. И когда Сукуна увлечённо рассказывает о картине с темными деревьями, Сатору видит, насколько тот в тему погружён. И это, между прочим, Сукуна, который с искусством всегда был исключительно на «Вы», если не на двух параллельных прямых находился. А это значит лишь одно: он искренне интересуется тем, что важно для Мегуми, искренне пытается разобраться, чем живет Мегуми. И Сатору наконец убеждается: Вероятно, Сукуна — лучший из всех тех, кто мог бы Мегуми чисто теоретически подойти. Он все ещё помнит свои давние слова о том, что ни за что бы не выбрал для Мегуми Сукуну. Но теперь? Кажется, Сатору выбрал бы исключительно его. Потому что не знает он людей, которые так хорошо вмещали бы все, от чего Мегуми кроет. И интеллект — Сатору тысячу раз убеждался в том, насколько умён и разносторонен Сукуна. И харизма, в которой, стоит признать, Сукуне явно равных ещё поискать нужно. И внешняя отчужденность, собранность и серьёзность, в которой они с Мегуми сходятся, которая позволяет им друг друга на метафизическом уровне понимать. И вот это внутреннее тепло, мягкость, которая прорывается наружу каждый гребаный раз, стоит разговору утечь в сторону Мегуми, стоит Мегуми в поле зрения появиться. И то, как он заставляет Мегуми себя чувствовать: любимым, самым восхитительным из всех вокруг. Сатору же не мог не заметить, как поменялся сам Мегуми, насколько стал увереннее, спокойнее, легче — в искренности этих состояний. Почему он тут чуть ли не оду Сукуне слагает — Сатору все ещё в душе не ебет. И это даже раздражает. Но — ладно. Но — Сукуна действительно хорош, как бы Сатору не противился. А потом вдруг они заворачивают за угол, уже заканчивая обходить картины, и Сатору краем глаза отлеживает следующее полотно, отмечая его громадный размер — наверняка, работа Юты. И вдруг — Сукуна замолкает. Вдруг — останавливается. Цепенеет. И Сатору смотрит на саму картину, понимая, что это работа не Юты — Мегуми. Огромное полотно с пейзажем моря. Почему Сукуна так резко ногами в пол впаялся, Сатору все ещё не совсем понимает. Скорее всего, и сам Сукуна видит эту картину впервые, может, в этом вся причина. А Сукуна?.. Сукуна смотрит на гребаное море, понимая, что не видел, как Мегуми его писал, а значит это — причина всех его бессонных ночей у Юты. И… Блядь… Сукуна понимает, что это значит. Понимает, почему Мегуми море написал. Для кого Мегуми море написал. И он бросает взгляд на подпись картины. «И это тоже пройдёт» Сукуна вдруг ощущает, как что-то в груди рушится, как заливается ноющей болью, потому что невозможно же. Потому что Мегуми, сука, невозможный. Потому что это единственное большое полотно, написанное Мегуми. Потому что это написано для него, для Сукуны. Спокойствие. Его же всегда успокаивало исключительно море, и он, блядь, Мегуми туда чуть ли не в истерике отвёз. И подписана картина же его, сука, фразой, это же он, блядь, сказал Мегуми, что, смотря на волны, всегда думает: Ничто не вечно. И это тоже пройдёт. И Сукуна не знает, куда себя деть, не знает, что конкретно сейчас чувствует, потому что все бьется в кадык, отбивает острой болью в ребра, и ему тоскливо, больно, охуительно в своей болезненности, и он рад и счастлив, никогда, кажется, не был счастливым настолько. И он смотрит на картину, и понимает, что падает. Не знает куда, и как глубоко. Может, в ноги Мегуми. И благодарить, и колени в молитвах стереть бы. Возможно, его сердце только что бесповоротно в руках Мегуми поселилось. Возможно, весь он давно и бесповоротно Мегуми принадлежит, но до конца осознал это только сейчас. И Сукуна наконец отмирает, поворачиваясь к Сатору, а тот, вместо того чтобы бросить свою очередную ебланскую шутку, вместо того, чтобы привычно закрыться в клоунской гримасе, вдруг — округляет глаза. — Что? — настолько легкомысленно, насколько сейчас может, хмыкает Сукуна, пытаясь сглотнуть наждак в глотке, пытаясь эту внутреннюю боль сглотнуть, потому что, сука, больно же. Потому что, когда всю жизнь считаешь, что не заслуживаешь, что не положено, сюрпризом получать гребаные огромные картины с тем, что лично тебя успокаивает — это, сука, больно. И Сукуна так Мегуми благодарен: благодарен за то, что тот просто есть, за то, как себя с ним чувствует, за то, что ощущает себя нужным, важным, ценным… И… — Ты плачешь, — спокойно отвечает Сатору, поднимая брови вновь каким-то абсолютно не наигранным жестом. Что? Сукуна свободной рукой скользит к лицу… Блядь. Он отворачивается. Потому что не собирается говорить причину, потому что и сам до конца ее не понимает, потому что ему хорошо до одури и больно до сдавленных ребер. И остаток картин они просматривают в тишине — Сукуна не может выдавить из себя ни слова, а Сатору не напирает. И остаток картин Сукуна пытается успокоиться, постоянно стирая пальцами с лица влагу, потому что выходить к Мегуми с Ютой в слезах он явно не планирует, но как только он сглатывает булыжник в глотке, тот магическим образом возвращается на место. И он пытается отвлечься, пытается зацепиться взглядом за картины Юты, которых в большем количестве, потому что времени на их рисование у него явно имелось больше, без нервного срыва-то. Чем больше Сукуна пытается отвлечься, тем ярче становится образ моря в его голове. Тем больше он за него цепляется. Тем сильнее нарастает желание развернуться на сто восемьдесят и пойти обратно, сесть напротив полотна и начать рыдать, начать выть так, что всего себя, все внутренности выплакать. Тем сильнее появляется желание остаться напротив моря на всю отведенную ему вечность. И, наконец мало-мальски успокоившись, они доходят до конца и застают Юту с Мегуми говорящими с их одногруппниками. Сукуна вновь замечает девушку в очках и то, как Юта начинает тут же светиться, стоит ей его на прощание обнять, как Мегуми коротко улыбается им, кивая. И Мегуми с Ютой уже разворачиваются, уже замечают Сукуну с Годжо. Сукуна тут же напарывается взглядом на сизые глаза. Тут же в них падает — окончательно, бесповоротно. И вновь появляется камень в глотке, мешающий существовать в спокойствии, вновь вспоминается море и «это тоже пройдёт». И Сукуна в шаге от того, чтобы позорно зарыдать снова. А Мегуми… Мегуми вдруг улыбается — широко, так тепло. Впервые так улыбается. И уже подбегает к Сукуне, а Сукуна оказывается ошарашенным этой улыбкой. Светлой. Такой широкой. И Сукуна абсолютно заворожен, пленён, и вряд ли собирается с этим что-либо делать. Он уверен: если бы сейчас жизнь остановили, и ему отвели вечность в одном мгновении, он бы не был против. И он напрочь забывает и про букет, и про слова, и про поздравления, и про объятия — про все в мире забывает. Потому что. Мегуми. Улыбается. Улыбается невозможно широко и солнечно, так, как на его памяти не улыбался ни разу. Улыбается так ярко, что Сукуну слепит, что на сетчатке светом выжжено, что ребра Сукуны непроизвольно сдавливают сердце, и он вынужден заставить себя сделать вдох. Задохнётся же. Сколько у Мегуми вообще власти над его трепыхающимся сердцем? И Мегуми на мгновение хмурит брови, пытаясь в его лице что-то отыскать, хмурится таким трогательным жестом, что у Сукуны сердце — напополам и в крошево. — Кажется, это мне, — игриво произносит Мегуми, указывая взглядом на букет и продолжая по-детски солнечно улыбаться; от одной этой улыбки у Сукуны — сдвиг собственных тектонических плит. Сукуна моргает. Пытается благоговение сморгнуть, да херня это все. Все равно ни черта у него не получится, он ведь знает. Благоговение перед жизнью — перед Мегуми — точно где-то в его генах заключено. — Я завис на твоей улыбке, — шутливо, но абсолютно честно признается Сукуна, замечая, как Мегуми на секунду отводит глаза, смущаясь, и от этого, кажется, смущается и он сам. — Да, это тебе. Вручив букет, Сукуна ещё секунду стоит в полнейшем оцепенении. И вдруг — хватает Мегуми поперёк спины. Прижимает к себе теснее, ближе. Вдруг говорит сбито, рвано, но так искренне и честно; выдыхает истину, давно заполнившую все легкие до отказа: — Ты такой молодец, Мегуми. Боже, я так тобой горд, и ты чудесно со всем справился. И, блядь, я оказался абсолютно бессильным перед твоими работами, но… но море… блядь… я буквально позорно разрыдался перед Годжо. Это… тепло. Спасибо, Мегуми. А Мегуми вдруг тихо-тихо смеется — Сукуна не столько слышит, сколько ощущает грудной клеткой. — Да, я заметил, что у тебя глаза красные. И следом: — Рад, что тебе понравилось. Ты не представляешь, насколько облегченно я выдохнул, когда у Юты дома ты повёл меня в ванную, потому что, если бы ты открыл комнату, испортил себе сюрприз. На конце фразы Мегуми весело хмыкает, и Сукуна не может удержатся — утыкается носом ему в висок и ведёт ниже, мягко касаясь губами скулы так, чтобы окружающие этого не заметили. Теперь становится понятна последняя фраза, брошенная Ютой, понятно, чего хватило бы. Одной этой картины хватило бы на всю гребаную выставку. — Если вы продолжите тут обжиматься, мы никогда не уедем, — отчаянно скулит Сатору под аккомпанемент громкого смеха Юты. (Кажется, эти двое неплохо так нашли общий язык) — И ты забыл про второй букет, мне ужасно неловко стоять с ним! Сукуне приходится от Мегуми отлипнуть — не без сопровождения тяжёлого вздоха, конечно же. И, вручив букет и обговорив план дальнейших действий, Юта с Мегуми отправляются собирать вещи, а Сатору с Сукуной привычно остаются вдвоём. — Я очень редко вижу Мегуми таким счастливым… — выдыхает Сатору, и после небольшой паузы вдруг продолжает, и Сукуна слышит, как голос его затапливается той серьёзностью и мягкостью, которые в исполнении Годжо редко услышать можно: — Как в моменты, когда он с тобой. Семья Годжо-Фушигуро сегодня его убьют, серьезно. И Сукуна остаётся ещё несколько секунд стоять немного обескураженным, потому что опять Сатору выдыхает абсолютно спокойно абсолютно разрушительное для него знание. Сукуна видел, что рядом с ним Мегуми светится, но, когда видишь сам — это, блядь, одно. Там можно додумать, принять желаемое за действительное, поддаться иллюзиям о собственном благотворном влиянии на кого-то, а поддаваться иллюзиям, когда всю жизнь считаешь себя исключительно мудаком — очень и очень легко. Легко и одновременно до пиздеца сложно. Ведь как он, Сукуна, на руках которого откровенно ублюдских поступков тысячи, миллионы, может делать кого-то счастливее? Как он может сделать счастливее Мегуми, который всего мира, всех гребаных вселенных заслуживает? Сукуна не знает. Не знает, как. Но сейчас это говорит Годжо. Тот, которому во внимательности нет равных, — да, Сукуна этого не отрицает, глупо было бы отрицать; иногда ему вообще кажется, что у Сатору вместо одной пары глаз три, не меньше. Иначе он не может себе представить, что бы человек был настолько всевидящим. Говорит тот, кто пиздит исключительно в редких и абсолютно безвыходных ситуациях. Сейчас Годжо пиздеть нет никакого смысла. Никакой выгоды Сукуну обнадеживать, когда они с ним исключительно во взаимномудаческих отношениях. И когда Сукуна в ответ коротко, тепло улыбается, подтверждая сказанное, Сатору каким-то небрежным, но строгим тоном бросает: — Если сделаешь Мегуми больно, я лично сведу все татуировки с твоего лица. Поверь мне, методы у меня крайне жестокие. — Ох, я даже не сомневаюсь, — саркастично хмыкает Сукуна, но тут же обрастает серьёзностью, когда произносит: — Договорились. Потому что знает же: если сделает Мегуми больно, сам будет рад собственной смерти. От рук Сатору или своих собственных — без разницы. И последнее, что Сукуна делает прежде, чем успевают вернуться ребята, это выдыхает — тише, мягче, — вкладывая в слова всю накатившую на него нежность, всего себя в эти слова вкладывая. — Я рад, что ему со мной хорошо. На что Сатору фыркает, привычно по-арлекински дергая губами и цепляясь взглядом за идущих к ним Юту с Мегуми, которые увлечённо о чем-то болтают. — Что ж, детский сад в сборе! — провозглашает Сатору, бросая неоднозначный взгляд на Сукуну. Тот реагирует на это тяжёлым выдохом, за которым следует: — Боже, не называй при мне Мегуми ребёнком, мне плохо становится. — Я не виноват, что наша с тобой разница в возрасте меньше, чем ваша, — язвит Сатору, а Сукуна только глаза на это закатывает таким очевидно Фушигуровским жестом. И это теперь так привычно. То, что раньше казалось несбыточной мечтой, нет, конечно, Сукуна не мечтал… Только вот да. Мечтал. Мечтал о взаимных тёплых подъебах, которыми теперь Сатору одаривает буквально постоянно, не пропуская ни один повод, мечтал о каком-то внутреннем ощущении семьи, которое Годжо-Фушигуро и Юджи ему дарят, мечтал о мягких, искренних улыбках друг другу в губы, которыми теперь каждый вечер с Мегуми заканчивается, мечтал об мало-мальски налаженных отношениях с остатками семьи. Сукуна знает, что перед Юджи ещё очень и очень долго будет выслуживаться. Заслуживать доверие — работа несколько лет, может быть, тысячелетий. Но он готов. Готов маленькими шажками восстанавливать развалины, после себя оставленные, готов отвечать на все вопросы Юджи, помогать, слушать, готов беспрерывно его после обнимать, чтобы из раза в раз доказывать — он теперь рядом. Даже если Юджи не верит. Даже если Юджи не будет верить ещё месяцы, годы, десятилетия. Даже если никогда не поверит. Что остаётся Сукуне? Только продолжать быть рядом. Когда они переступают порог квартиры Сатору, сэр Пёс тут же счастливо крутится вокруг его лучшего друга, ну, то есть, вокруг Сукуны, но вскоре замечает нового гостя и обращает своё внимание исключительно на него. Изучающий взгляд. Оценивающий рык. И Юта награждён активными прыжками вокруг его ног. Сукуна даже немного расстраивается: если сэр Пёс найдёт себе нового охуительного друга в лице Юты, это будет самым жестоким предательством в его жизни! Но, помельтешив вокруг гостя, сэр Пёс преданно возвращается к Сукуне, подставляя под большую ладонь шерстяную макушку, — Сукуна тут же треплет холку, переходя руками на бока пса. Сэр Пёс реагирует на это звонким благодарственным гавканьем! И выходит так, что сэр Пёс не перестаёт отлипать от Сукуны, даже когда тот идёт в ванную, чтобы помыть руки, даже когда возвращается на кухню к остальным. Сэр Пёс даже усаживается между ними с Мегуми. Не то чтобы Сукуна удивлён. Не то чтобы очень расстроен. И они принимаются возбужденно говорить, перебивая обсуждение выставки шутками и взаимными подъебами со стороны Сукуны и Сатору. И вот это — согревающее, мягкое, — то, что так было нужно. Им всем это нужно. Когда Сатору в заботливо-насаждающей манере комментирует внешний вид Мегуми, недосып которого виден, кажется, из космоса, то Юта, спешив защитить друга, — или подставить под удар себя, — принимается говорить: — Когда Мегуми оставался у меня, он никогда не спал. А оставался он почти каждый день! Так, стоп. — Как можно рисовать сутками? — доебчиво интересуется Сатору, но внимание Мегуми, ещё секунду назад обращённое на него, тут же улетучивается. — Я не могу уснуть в чужих домах, — наконец, небрежно пожимая плечами, заключает Мегуми, игнорируя вопрос Сатору. Годжо понимает, что ответа так и не получит. Потому что Сукуна вдруг одаривает Мегуми крайне непонимающим, задумчивым взглядом, одаривает хмурыми бровями и сжатой челюстью, а Мегуми, тут же — все внимание на него. И Сатору на мгновение даже думает, что Сукуна пытается незаметно развести сцену ревности, — «чем же ты тогда занимался?», — только вот нет. Только вот взгляд у Сукуны не недоверчивый, он откровенно непонимающий. Потому что Сукуна действительно не понимает. Потому что он же сам видел, помнит: Мегуми в его квартире спал даже в самые первые их встречи, когда спали они еще в разных комнатах. Может, на почве всего охутельно проведённого с Мегуми времени Сукуна галлюцинирует, может, Мегуми действительно не спал… Остаточная вина вдруг врезается в легкие — он же тащил к себе Мегуми постоянно. Он же, блядь, видел, насколько вымотанным тот был, но все равно к себе приглашал. И если каждый из этих разов Мегуми все же не спал, а Сукуна продолжал это игнорировать, на это глаза закрывать, продолжал злиться на Годжо, на Юджи, которые не обращают внимания на откровенную заебанность и недосып… Хотя именно он не замечал, именно он делал вид, что это не его рук дело, что он тут абсолютно, блядь, не причём. Тогда… А Мегуми вдруг наклоняется, разрушительно близко наклоняется, и опаливает ему ушную раковину, горячо в неё выдыхая так тихо, что, должно быть, только Сукуна его и слышит: — У тебя я спал всегда Щелчок. Все в личной вселенной вдруг встаёт на свои места, и до Сукуны наконец доходит. Сукуна наконец понимает, почему Мегуми его квартиру домом называл даже тогда, когда они знакомы-то были считанные недели. Когда даже в отношениях не были — все равно серьёзное, безапелляционное: «пошли домой». Потому что Мегуми не может уснуть в чужих домах. Потому что Мегуми спит только дома. А у Сукуны он спал всегда. И это знание — оно под рёбра теплотой разливается, и Сукуне становится так спокойно, так хорошо от одного понимания: Мегуми с самого начала считал его квартиру домом. Хоть один из них эту выхолощенную огромную квартиру таковой считал. Нескончаемый прилив нежности заливает Сукуне внутренности — тепло. И он не может удержаться, не может сейчас Мегуми отпустить, только не тогда, когда нежностью грудную клетку вспарывает, когда эта короткая, игривая улыбка на губах Мегуми светит ярче той херни в космосе. И Мегуми все-таки разрешил. Разрешил себя на людях касаться, и теперь Сукуна не может остановить себя ни мыслями о том, как, вероятно, неловко это будет, не может влепить себе ментальную оплеуху, напомнив, что Мегуми не хочет. Потому что Мегуми разрешил. И Сукуна оказывается абсолютно бессильным, и его поводком тащит туда, ближе, теснее, к этой короткой, игривой улыбке, и он движению поддаётся. Ласково касается губами чужих — всего на мгновение, потому что боится. Боится, что Мегуми отшатнётся, что Мегуми влепит по лицу, что скажет, что имел в виду касаться руками, руками, блядь, касаться, а не прижиматься к нему, когда буквально напротив его отец сидит. И Сукуна отстраняется. Боится же. А Мегуми резко и властно перехватывает его затылок рукой, заставляя придвинуться обратно, — и у Сукуны вселенные рушатся, и он сам, кажется, следом разваливается. И Мегуми не останавливает даже удивленное «ох», которое следует из губ Юты, не останавливает едкое «побольше экспрессии», принадлежащее Сатору, ни ласковый скулеж сэра Пса. И это все ещё поцелуй на грани детского: просто коротко, но мягко сцепились губами. И Мегуми отстраняется, отказываясь комментировать ситуацию и спокойно возвращаясь к предыдущему разговору, будто ничего сейчас не случилось. Будто Сукуна тут не разрушился немного от того, что Мегуми поцеловал его при ком-то. Да, все ещё коротко, быстро, невинно. Но, блядь. Блядь. И дальше все действительно возвращается на круги своя — почему-то все принимаются игнорировать произошедшее событие. И они ещё несколько часов увлечённо о чем-то болтают, пока Сукуна пытается собрать воедино его изменившуюся картинку мироздания. И иногда он даже в разговор включается, иногда даже занят поглаживанием шерсти пса или отбриванием подъебов Сатору. И, закончив вечер на приятной ноте в виде кусочка не очень сладкого торта, потому что Мегуми не слишком жалует сладкое (на какие жертвы идёт Сатору ради этого невозможного ребёнка!), они прощаются с Сатору и сэром Псом под драматичный скулёж… кажется, обоих. Когда Сукуна предлагает подвезти Юту, тот тут же отказывается, потому что он «все равно еще не домой», а Мегуми шутливо бросает: «Передавай Маки привет», — на что Юта мгновенно отводит взгляд, смущаясь, и Мегуми тихо хохочет, говоря, что все, теперь он точно закончил его изводить. — Поехали домой, — вдруг устало произносит Сукуна, когда силуэт Юты скрывается в темноте улицы. А Мегуми вдруг замирает, и весь мир с этим, кажется, замирает синхронно, и он вдруг нащупывает в темноте чужую руку, и, переплетая их пальцы, соглашается, мягко выдыхая: — Поехали домой. Это первый гребаный раз все их знакомство, когда Сукуна называет свою квартиру домом. И когда они оказываются дома, когда Мегуми уже около пятнадцати минут ищет хоть что-то отдалённо похожее на вазу, когда беззлобно ворчит: — Ты серьезно позаботился обо всем, кроме того, куда их поставить? Когда Сукуна хрипло смеется, парируя: — Мне никогда не дарили цветов. Просто повод купить вазу, — и притаскивает трехлитровую банку, в которой этот шикарный, пышный букет выглядит слишком сюрреалистично. То Сукуна понимает. Он никогда не чувствовал себя настолько счастливым, как в моменты, когда рядом Мегуми. Что никогда не чувствовал себя живым до момента, как в его жизни появился Мегуми. И, решив гребаную проблему с гребаными цветами, они наконец перемещаются в кровать после тяжелого, крайне выматывающего дня, и Сукуна ещё долго смотрит в потолок, который теперь кажется ему космосом, не меньше. Смотрит, осознавая, что раньше тот казался лишь надвигающимся ужасом, и теперь это звучит так странно, так нереально, что Сукуна непонимающе фыркает, осознавая, что же Мегуми с ним, нахрен, делает. Как Мегуми на него повлиял. И огромные белые стены больше не пустые. Огромные белые стены теперь завешены картинами Мегуми. И единственная оставшаяся нетронутая стена в зале теперь отведена под полотно с морем. Под то, что будет успокаивать Сукуну, кажется, ещё тысячу лет, если она есть у него в запасе. Под море, за которое Сукуна Мегуми пальцы исцеловывает, за которое желает только одного: умереть бы наконец под этими пальцами. И как Мегуми так смог? Как смог одним своим присутствием наполнить квартиру жизнью, вдохнуть жизнь в него самого? Как смог сделать так, что он хочет в квартиру — домой — возвращаться? Как, нахрен, сделал так, что та самая первая заказанная картина действительно стала причиной, по которой он возвращается домой? Продолжая всматриваться в потолок, Сукуна вдруг ощущает руки на своей груди, и взглядом начинает отслеживать, как Мегуми с простыни привстает, как нависает над ним — раем, небом. Космосом. Тем, что выше небес. Больше небес. И Сукуна заглядывает в глаза Мегуми, мягкие, спокойные, разглядывает в них все оттенки нежности, которые превышают человеческие возможности, пересчитывает острые звёздочки, проецируемые приглушённым светом фонаря за окном. А Мегуми вдруг выдыхает спокойно, уверенно, будто самую главную истину в его жизни декларирует: — Мне так с тобой повезло, Сукуна. И Мегуми продолжает, желая, чтобы Сукуна наконец услышал, чтобы до Сукуны наконец дошло: он не монстр, не проклятие, не чья-то психологическая травма. Он… — Ты такой хороший человек. Чтобы Сукуна осознал, насколько он важен, насколько ценен. Насколько он восхитителен во всех своих проявлениях. Насколько смелый в том, как преодолевает пропасти, между ним и Юджи установленные. Насколько он для Мегуми важен. Потому что та самая картина с одной единственной веточкой, охраняемой собакой, уже давно не актуальна. Потому что Мегуми нашёл ещё одну веточку. И теперь у него есть, что оберегать, что хранить, что в своих ладонях крепко и надёжно держать. — И ты столько для меня делаешь, и ты всегда рядом, каким бы мудаком я не был, и… Ты всегда согреваешь меня, Сукуна. В грудной клетке опять непроизвольно сжимается. Сукуна отводит взгляд, потому что ещё секунда — и он вновь разрыдается. Он и так к этому слишком уж близок. Но переводит взгляд на Мегуми обратно — невозможно не смотреть. Улавливает, как мягкость сквозит в его сизых глазах, как всегда беснующиеся черти услужливо сложили лапки в ожидании чего-то. И вдруг до Сукуну в полной мере доходит: Мегуми здесь, рядом, в его постели, над ним нависающий — космосом, раем, — и Сукуна так об этом мечтал. Так этого хотел. Хотел Мегуми видеть, Мегуми касаться, Мегуми на себе и Мегуми в себе чувствовать, с Мегуми по одному полу ходить и из одной кружки пить. Хотел вступать с Мегуми в разгорячённые саркастичные перепалки, в спокойные и мирные разговоры. Хотел чувствовать жар его дыхания своими губами, хотел сцеловывать все признаки удовольствия на его лице. Хотел часами обнимать, безвольно утыкаясь носом в шею. Хотел засыпать рядом и, просыпаясь, первым делом видеть умиротворенно сопящего Мегуми, видеть его взъерошенные волосы, острый скол челюсти, его наконец-то расслабленное лицо. До ушей доносится тихое, мягкое, до сдавленных ребер ласковое: — Спасибо, Сукуна. И следом Мегуми счастливо улыбается, и подаётся вперёд, касаясь губами чужих. Сцеловывает ответную, такую очаровательную улыбку с ее уголками, тянущимися в разные стороны — один вверх, другой вниз. Поглаживает большими пальцами татуировки на скулах, целуя так нежно, что в груди Сукуны просяще щемит. И, отстранившись, Сукуна вновь заглядывает в глаза Мегуми, полные решимости, уверенности в сказанных словах. Полные искренней благодарности. Полные любви, до краев плещущейся. И Сукуна понимает. Он дома.