Умереть бы под его пальцами

У Мегуми нет проблем с выполнением заданий в отведенный срок, если это касается исключительно умственной работы, как и проблем с планированием своего времени. Так что, успев просечь, как Сукуна на него смотрит каждый раз, когда он учит очередную хуйню к предстоящему зачету, он быстро начал перераспределять время так, чтобы иногда косвенно использовать учебу на благо их личной жизни. Сукуна всегда сидел смирно, чтобы не отвлекать — он бы очень расстроился, узнав, что его пристальный, почти сжирающий заживо, блядь, взгляд отвлекает не меньше. Инициатива тут же переходит в цепкие руки Мегуми. Потому что, когда тебя буквально раздевают взглядом, появляется оглушающая потребность физически раздеть того, кто этим взглядом награждает. (Слишком часто после заучивания теории Сукуна все-таки оказывался под Мегуми. Во всех гребаных смыслах.) Сейчас, когда Мегуми уткнулся в ноут, что-то увлечённо читая, а Сукуна… А Сукуна уткнулся в Мегуми. Секс из их жизни выпал недели на три, если не больше: оба были перманентно уставшими и загруженными, так что попросту не хотелось. И это не являлось проблемой, потому что отсутствие физической близости становится проблемой, только если на ней строятся отношения. У Сукуны все ещё был Мегуми, у Мегуми все ещё был Сукуна — этого уже достаточно. Им было хорошо просто разговаривать, друг на друге лежать, утыкаясь головой куда-то в бок или кладя макушку на чужую грудь, было хорошо просто завтракать вместе, просто во время такой редкой совместной готовки шутливо тыкать друг друга тыльной стороной лопатки или вилки, попадая точно между рёбер и вызывая этим беззлобное шипение или звонкое взвизгивание, которое порождало волну общего громкого смеха. Им было хорошо, когда они вместе сидели на диване, занимаясь своими делами, и Мегуми вдруг вытягивал ногу, поглаживая ей бедро Сукуны, а Сукуна моментально реагировал и отлавливал эту… Бесстыдно разгуливающую ступню! И как бы Мегуми после саркастично не ворчал о том, что чертовски сожалеет о том, что посмел нарушить покой великого и достопочтенного Рёмена Сукуны! Как бы после не дергал ногу назад, в попытках бессильных и абсолютно игривых — ступня все равно оставалась в цепком капкане больших рук Сукуны, так что вырваться на свободу ей было, увы, не суждено. И приходилось дальше работать и учиться исключительно в таком положении. Не то чтобы Мегуми был очень против — как раз таки наоборот, особенно потому, что Сукуна, поглаживая его ногу большими пальцами, тут же едва уловимо успокаивался — не разглядишь, если не знаешь, куда смотреть. Тогда у Сукуны все равно не было сил, поэтому и секса не хотелось. А теперь? В теперь Сукуне хочется всего. Хочется вес чужого тела на себе чувствовать, хочется мягких, осторожных поцелуев, хочется ласковых касаний, хочется просто сцепиться взглядами и друг в друге погрязнуть. Сукуне хочется оказаться под. И Сукуна оказывается. Оказывается под длинными сильными пальцами Мегуми, которым молиться бы, под которыми бы голову добровольно на плаху сложить, которые так восхитительно забираются под одежду и тут же стаскивают ненужное тряпье. Под чернеющими глазами, зрачок которых съедает радужку почти целиком. Под которыми то ли хочется хрипло умолять никогда не останавливаться, то ли остановиться и наконец потонуть в их черноте. Под кусачими цепкими поцелуями, под так контрастирующими с ними трепетными касаниями, когда Мегуми оглаживает ему низ живота, когда восхитительно нежно проводит пальцами по бедренным косточкам, скользя руками к бёдрам, когда вжимается в них, с силой притягивая к себе ближе, когда медленно ведет по его члену, оглаживая большим пальцем головку, от чего Сукуна удовлетворенно, сорвано выдыхает, ни на секунду не разрывая зрительного контакта. Потому что оторваться от Мегуми сейчас… Вряд ли вообще возможно. Когда взгляд Мегуми сгущается, когда кажется: там пируют скалящиеся черти, отплясывающие на телах побеждённых бесов самого Сукуны — то Мегуми обжигающе дышит ему в губы, то ещё на секунду они замирают так — сцепленные взглядами, сцепленные чем-то там, в груди тяжело бухающим. Но Мегуми вдруг отходит. Шаг. Второй. Сукуна следит мутным взглядом за отдаляющимся силуэтом, едва ли осознавая, что за нахер сейчас происходит. Он остаётся стоять так: прижатым к полкам деревянного стеллажа. Цепляясь глазами за Мегуми, крайне старательно ищущего что-то, Сукуна тяжело выдыхает — гребаные секунды никогда не были такими долгими. И такими невыносимыми. Сукуна смотрит. Но Мегуми лишь выдыхает коротко, серьезно; если бы Сукуна не знал его слишком хорошо — не смог бы уловить мелькнувшую в голосе душащую хрипотцу. — Закрой глаза. Сукуна моргает. И слушается. Слушается быстрее, чем осознает, что именно делает. Слушается почти на автомате, на какой-то внутренней потребности, не совсем понимая, откуда эта потребность вообще, блядь, взялась. И вдруг слышатся шаги. И вдруг — холодная рука Мегуми на его груди. Вдруг — ползёт выше и обхватывает шею, заставляя отодвинуться от стеллажа. Сукуна вновь безвольно выполняет немую просьбу. С отсутствием возможности видеть приходится слушать и чувствовать. И Сукуна слышит, как Мегуми хрипло, до тяжести в животе горячо выдыхает ему в ушную раковину, как перекидывает что-то через шею. Туманно осознавая, чем именно это что-то может являться, Сукуна не сдерживается и сорвано хмыкает. А пальцы Мегуми уже осторожно касаются разгоряченной кожи, просовывая ремешок в пряжку. А Мегуми уже заботливо просовывает палец, чтобы не затянуть слишком сильно. Уже интересуется с проскальзывающим в голосе беспокойством: — Так нормально? — Охуенно, — хрипло выдыхает Сукуна. Потому что действительно охуенно. Потому что, конечно же, Сукуна понимал, что сказанные Мегуми слова перед их первым разом не были пустым звуком. Они были обещанием. Я бы натянул на тебя ошейник… Что ж. Это был всего лишь вопрос времени. Сукуна догадывался. Ждал. Возможно, до одури хотел. — Открывай глаза, — приказным тоном, но все равно слишком мягко говорит Мегуми и, когда Сукуна вновь послушно указание выполняет, добавляет, вряд ли осознавая, что именно говорит: — Умничка. Что за нахер с Сукуной творится, стоит ему услышать последнюю фразу, он в душе, блядь, не ебет. Но… Да блядь! Но сердце неконтролируемо сжимается и вдруг начинает бухать в груди сильнее, громче, всей своей гребной реакцией показывая — нравится. Не то чтобы Сукуна сильно удивлён. Он перестал удивляться после того, как господиблядьбоже засмущался с «хорошего мальчика». После стоит все же Мегуми сказать, что от похвалы он, оказывается, тоже с ума немного сходит. (Вполне вероятно, что самая любимая часть Сукуны — обсуждение после. Вполне вероятно, что любимая часть Сукуны — все от и до. Но это не так важно. Потому что обсуждение того, как это было, того, что понравилось и чего хотелось бы ещё… Это всегда — слишком) И снова: глаза в глаза. Сукуна замечает, как взгляд Мегуми прикипает к его шее, как зрачки моментально чернеют, как Мегуми прикусывает губу, явно желая сдержать нарастающее желание. Собственно, чтобы видеть это нарастающее желание, не нужно прикладывать много усилий: Сукуне всего-то стоит опустить глаза вниз. Ещё мгновение Сукуна задерживает взгляд на чужом члене. Ещё мгновение очень старается не пошутить, на что встаёт у Мегуми, и прикусывает язык, чтобы не ляпнуть шутливо то, что так отчаянно на нем крутится. При очень определенном хозяине я вовсе не против побыть псом. Эта херня даже звучит ужасно стыдно, пусть и является полушуткой. И эту херню Мегуми ему не простит. Серьезно, сказав ее, Сукуна уверен, что убьёт абсолютно весь настрой, а Мегуми, просмеявшись, ещё долго будет стоять с напускным раздражением. Но Мегуми не даёт ему сказать. Мегуми уже просовывает палец под ошейник. Уже требовательно тянет к себе, заставляя вернуться к тому, на чем они остановились. Уже впивается жарким, нуждающимся поцелуем, от которого тут же кроет так, как не крыло, кажется, никогда — до появления Мегуми; уже пробивается в рот Сукуны, по-хозяйски прохаживаясь по небу и цепляясь за кромку зубов. Сукуна тут же темп подхватывает. И кладет руки на бёдра Мегуми, с силой вжимаясь в них пальцами, и сцепляется с влажным, таким охуительно горячим языком, проглатывая чужой тихий стон. Хорошо. Хо-ро-шо. С Мегуми всегда именно так, Сукуна помнит — вряд ли когда-либо забудет. Даже если забудет абсолютно все: своё имя, что мудак, как поднимать руку или дышать — кучу слишком ясных вещей. Образ Мегуми из головы выцарапать не получится. Не получится вытянуть даже амнезией. Слишком яркий, слишком нужный, слишком родной — роднее, чем что- либо, потому что давно на субатомном уровне разместился. И Мегуми судорожно опускается поцелуями на челюсть, и прикусывает кожу на шее, тут же проходясь языком по месту укуса, задевая носом пряжку ремешка так, что холод металла заставляет Сукуну вздрогнуть, и выдыхает хрипло, сорвано: — Тебе ужасно хорошо в ошейнике, — чтобы тут же вновь припасть к чужим губам. И Сукуна чувствует, как с фразой, сказанной упоительно низким голосом, собственное возбуждение нарастает вместе с желанием никогда этот ошейник не снимать, если он приводит их к вот такому Мегуми. Жадному. Властному. Охуительно горячему. Сукуна чувствует цепкие пальцы у себя в волосах, что в какой-то почти естественной потребности притягивают теснее; чувствует сильные пальцы у себя на груди, скользящие ниже, благоговейно очерчивающие кубики пресса. Мегуми, не отрываясь от влажных губ Сукуны, нашаривает руками сзади на стеллаже смазку, ведёт рукой по полке дальше, пытаясь отыскать презерватив. Проходит секунда поисков. Вторая. Третья. Грубо взрыкнув, Мегуми все же от чужих губ отрывается и раздраженно пробегает взглядом по гребаной полке. Тяжелый вздох. Да блядь. — Давай без, — уверенно предлагает Сукуна, касаясь ладонью чужой груди и пытаясь обратить на себя внимание. А Мегуми только сильнее хмурит брови, продолжая упрямо отыскивать презерватив, которого очевидно нет на этой полке. Но с осознанием сказанного лицо Мегуми едва уловимо смягчается, и в нем проступает какой-то намёк на уязвимость, природу которого Сукуна не совсем понимает. Ему кажется, что это что-то о доверии. — Хорошо. Они вновь возвращаются к губам друг друга, голодно в них впиваясь. Вылизывают друг другу глотки. Шеи. Ключицы. Сукуна цепляется за кадык — Мегуми тянет зубами кожу ошейника. И когда Сукуна сжимает чужие бёдра так, что там, должно быть, останутся следы — Мегуми проталкивается вторым пальцем, вырывая чужой хриплый, чуть болезненный выдох. И тут же на мгновение останавливается, потому что не хочет делать больно. А Сукуна требовательно подаётся бёдрами назад, показывая, чего именно сейчас хочет — больно, но терпимо, но плевать. И Мегуми ещё несколько секунд упрямится, не желая двигаться и вынуждая Сукуну насаживаться на пальцы самому. И Сукуна раздраженно отрывается от дохуя важного дела в виде вылизывания шеи Мегуми и голодно шипит ему точно в губы: — Трахни уже меня. Этого хватает, чтобы Мегуми тут же вставил третий палец, чтобы начал двигать кистью сильнее, быстрее, чтобы после развернуть Сукуну спиной и вновь остановиться. Вновь бездействовать. Ладно. Пора признать. Ему нравится провоцировать. Нравится смотреть на такого Сукуну: просящего, самостоятельно на его пальцы насаживающегося, тяжело хрипящего от нарастающего наслаждения. И Сукуна вновь ведётся: подаётся бёдрами назад и бросает хмурый взгляд через плечо. Мегуми удовлетворенно фыркает. Проталкивается медленно, и останавливаясь тут же, стоит Сукуне около болезненно прошипеть, — теперь исключительно из нежелания боль причинить. И поглаживает чужой чуть опавший член, и медленно ведёт ладонью верх- вниз, вырывая сдавленный короткий выдох. Когда Мегуми входит полностью, он обхватывает грудь Сукуны руками и утыкается носом в изгиб шеи — мягко, до страшного нежно ведёт им вдоль кожи. Дает Сукуне привыкнуть. Когда слышится короткое: «давай», Мегуми начинает двигаться. Сначала все ещё осторожно, все ещё слишком медленно, но Сукуна не хочет так. Конечно, с Мегуми хочется всего и большего, но сейчас слишком хорошо, чтобы тратить это время на осторожность; до помешательства хочется другого Мегуми: властного Мегуми, контролирующего Мегуми, ужасно горячего Мегуми с его глазами-преисподними, с его жадными руками, и Сукуна не выдерживает — резко подаётся назад, задавая темп. Мегуми тяжело выдыхает. И сдаётся. И принимается толкаться сильнее, быстрее, грубее, наращивая темп и беспорядочно прохаживаясь руками по груди Сукуны. И вдруг Сукуной накрывает так сильно, что Мегуми на мгновение пугается, что из головы выбиваются абсолютно все мысли, что остаётся только туманная пустота, что получается концентрироваться только на ощущениях: своих, Сукуны. На желании сделать до одури хорошо. И Мегуми цепляется пальцами за ключицы. Кружит вокруг сосков, сжимая их. Скользит руками ниже. Ребра. Пресс. Низ живота. Прижимается губами к сильной спине. Целует быстро, рвано, судорожно, куда только достаёт, желая большего. Больше Сукуны во всех гребаных смыслах. Куда ещё больше и насколько широко простирается это «большего» — Мегуми не знает. Но хочется быть ещё ближе, хочется срастись телами, наконец забыть, где начинается один и где заканчивается второй, хочется довести Сукуну до самого опьяняющего оргазма во всей его гребаной жизни. Сукуну так, блядь, хочется. Хочется так сильно, что на подкорке желание выбито, что руки скользят с живота на бёдра, задевая стоящий член, что сильнее вжимаются в бедренные косточки, контролируя темп. Сукуну хочется так, что стоны сдерживать абсолютно не получается. Не то чтобы Мегуми пытается. Так уж вышло, что ему очень тяжело оставаться тихим, когда он сверху. Так уж вышло, что в этом нет необходимости, потому что от громкого Мегуми Сукуне сносит голову до звёздочек в глазах. И Сукуна хрипит — сипло, судорожно, — вжимается руками в полку стеллажа сильнее, потому что ноги подкашиваются, потому что взгляд мутнеет, и он прикрывает глаза, концентрируясь на ощущениях. В груди разрастается что-то очень страшное, очень нужное, что-то, к чему уже успел привыкнуть, потому что каждый же раз в груди нежность и желание смешиваются во что-то единое, всеобъемлющее, делающее секс с Мегуми куда большим, чем просто секс. Потому что Мегуми цепляется губами, зубами, пальцами. Потому что Мегуми стонет громко, выдыхает хрипло, вздыхает рвано, наконец отпуская себя полностью, — все ещё самое восхитительное, что Сукуна слышал в своей жизни; лучшее, что с ним случилось. Потому что эти стоны у Сукуны эхом в голове. Почти молитвой. Потому что собственные стоны горячо оседают на глотке, потому что звучание их двоих, чаще вразнобой, друг за другом, иногда в унисон — это все ещё охуительно. И Сукуна знает, что Мегуми заводится от звуков сильнее, мощнее, что Мегуми необходимо знать: хорошо им обоим — что Мегуми нравится слышать шлепки тела об тело, судорожные вдохи и выдохи, изредка скрипящую мебель или долбящие в затылок струи воды. Мегуми нравится слышать. И Сукуна не сдерживает рычащие стоны, и вцепляется пальцами в полку сильнее, и насаживается сам, потому что до беспамятства хорошо, потому что Мегуми задевает пальцами ошейник, и одно осознание — Мегуми надел на него гребаный кожаный ошейник… Этого хватает, чтобы Сукуна с грубым, низком стоном кончил первым, так к себе и не прикоснувшись, сжавшись вокруг члена Мегуми так охуительно, что Мегуми самому нужно всего пару толчков, чтобы кончить. Чувствуя его сперму внутри себя, Сукуна бессознательно зажмуривает глаза сильнее, концентрируясь, отмечая, что предложение отказаться от презерватива было одной из лучших идей, пришедших ему в голову. И Мегуми дышит на ухо хрипло, рвано, пытаясь перевести дыхание в норму. На секунду кажется, что Мегуми вовсе забыл, как именно должно ощущаться это гребаное дыхание, потому что хрипы не унимаются — Сукуна позволяет себе надеяться, что это следствие того, как сильно Мегуми накрыло. Как сильно Мегуми нравится. И Сукуна вдруг чувствует, как сильные прохладные руки вновь обвивают его грудь, сжимая совершенно обессилено, но с такой отдачей, что внутри что-то тепло сжимается, и он поворачивает голову, чтобы тут же наткнуться на губы Мегуми. И в поцелуе нет того жара, который висел в воздухе всего пару секунд назад, в нем только накатившаяся на них абсолютно всеобъемлющая нежность. И это — завершающий аккорд, заставляющий сердца дернуться одновременно просящей болью. Сукуне хорошо. Никогда так хорошо не было, как в моменты, когда он с Мегуми. И, отстранившись, Мегуми продолжает в глаза смотреть — Сукуна видит на дне сизой радужки что-то прицельно осевшее, смягчившееся; и вдруг Мегуми так ласково дергает уголками губ, что у Сукуны тут же — остановка гребаного сердца. Сукуна восхищенно замирает. Может, слишком сильный, слишком умопомрачительный оргазм затуманил разум, перемешал мозги в кашу, и ему всего лишь кажется эта мягкая улыбка на губах Мегуми. Только вот Мегуми следом зарывается носом в плечо, все ещё осторожно, так ласково-ласково, что в груди что-то щемит; только вот Мегуми нежно касается его кожи губами, все ещё из него не выходит, все ещё прижимается всем телом, обвиваясь вокруг его груди руками. И выдыхает: — Я так тебя люблю. Теперь Сукуна не может сдержать абсолютно дурацкую улыбку. И обессилено шепчет: — И я тебя люблю. Сукуна никогда не догадывался о широте своих желаний, касающихся гребаного-абсолютно-восхитительного Мегуми. А оказывается, что, слыша на ухо хриплые просьбы, ему тут же хочется их послушно выполнять, а когда следом шепчется тихая похвала — бесстыдно хрипит так громко, что уверен: он близок к раю. Сукуна. Нахуй. К раю. Теперь в список вещей и явлений, которые Сукуне до жути нравятся, сразу после кофе с корицей(вещь) и Мегуми(явление) добавился пункт «секс с Мегуми, когда он сверху». На этом, кажется, все. Когда Мегуми предлагает Сукуне сходить к Юте с ним, аргументируя это тем, что, во-первых, Юта позвал их двоих, во-вторых, там будет куча ребят, с которыми он хочет его познакомить, в-третьих, им двоим нужно наконец-то отдохнуть, иначе они оба свалятся так, что после не встанут, то Сукуна все же соглашается. Не то чтобы на это уходит много времени. Если быть с собой честнее, то проходит всего пара секунд просящего взгляда, приподнятых бровей и приоткрытых губ — Сукуна сдаётся. Это не должно в корне отличаться от обычного сбора едва знакомых людей. Но… Все начинает идти немного не так, стоит им начать собираться. Если точнее: все идёт самым восхитительным образом. Таким, о котором Сукуна и не мечтал, не то чтобы Сукуна мечтает, конечно… Но все же. Сукуна стоит перед шкафом, выбирая в чем же все-таки отправиться играть с кучей ребят, которые годятся ему в охуеть какие младшие братья и сестры, в какую-то настолку — Боже, он же никогда страсти к настольным играм не имел, почему вообще согласился? Ответ приходит в голову слишком быстро, потому что уж слишком он очевиден. Мегуми. Сукуне хочется совершенно искренне за Мегуми порадоваться, хочется наконец познакомиться с его друзьями, потому что это для Мегуми важно, потому что у Мегуми наконец-то появился кто-то, кто делает его чуточку счастливее на перманентной основе, кто-то, кто заставляет немного подурачиться и сыграть в долбаные настолки, к которым, стоит отметить, и Мегуми никакой страсти никогда не имел. А ещё Сукуна преследует исключительно эгоистичную цель: полюбоваться думающим Мегуми. Потому что серьёзный и крайне сосредоточенный Мегуми — самый охуительный Мегуми, голову от которого сносит моментально и самым упоительным способом. Сукуна бы добавил, что думающий Мегуми абсолютно всегда — Мегуми, которого до одури, до лёгкого помешательства хочется. Под которым хочется быть. Так что, когда Сукуна после пятнадцатиминутного абсолютно тупого взгляда в шкаф наконец выбирает что-то неброское, но приятное — останавливается на чёрном свитшоте, — то вдруг чувствует на своих рёбрах чужие — родные — руки. И замирает. Мегуми, конечно, теперь гораздо чаще себя отпускает, давая проявиться на свет чему-то вот такому: ласковому и нежному. Но каждый раз все равно — точно Сукуне под ребра и следом в личную сокровищницу. Кажется, пора расширять владения. И Мегуми ползёт руками по горячей коже дальше, обвивая грудную клетку так, что Сукуна чувствует его сердцебиение, и прижимается к обнаженной спине, оставляя мягкий поцелуй на плече. — Ты во всем выглядишь слишком хорошо, — уверенно заключает он и следом оставляет ещё один осторожный поцелуй на коже под мочкой уха. — Особенно в ошейнике, — нарочито мурлычущим тоном добавляет Сукуна, прижимаясь спиной к чужой груди. Тихий смешок вырывается из уст, и Мегуми зарывается носом в изгиб шеи. Улыбаясь, выдыхает подтверждающее: — Особенно в нем. Сукуна помнит, что Мегуми не может спокойно пройти мимо его обнажённой спины. Это тысячу раз доказано и очевидно настолько, что вполне оправданно можно вносить одиннадцатой заповедью. «Не пожелай дому ближнего твоего» «Фушигуро Мегуми не может пройти мимо голой спины Рёмена Сукуны» — Спасибо, — тихо выдыхает Сукуна, когда Мегуми скользит быстрыми поцелуями ему по челюсти, когда после зарывается носом в висок и бодается в пряди волос. За что именно Сукуна благодарит? Вряд ли он сможет дать конкретный и внятный ответ. Спасибо за то, что встретил тебя. Что ты смог мне довериться. Что у меня есть возможность тебя касаться, тебя целовать, тебя на себе и тебя в себе чувствовать. И просто. Спасибо. А Мегуми вдруг осторожно ведёт носом по виску, иногда мягко касаясь губами, скользя ниже. Височная кость. Ушная раковина. Мочка уха. Челюсть. Вдруг — прижимается всем телом ещё теснее, хотя, казалось бы, куда ещё. Вдруг — совершенно серьёзным, восхитительно низким голосом просит: — Можно я его надену? И Сукуна оказывается абсолютно бессильным против такого Мегуми. (Против Мегуми в целом) Просьба оседает в голове прохладой, и Сукуна сильнее подаётся спиной назад, сокращая расстояние между ними до размера гребаных атомов. Что-то скручивается под рёбрами приятной, ноющей болью, когда наконец доходит суть просьбы. Мегуми просит его одежду. Это не должно стать чем-то особенным, учитывая, что они на перманентной основе таскают футболки и рубашки друг друга, потому что это, ну, удобно и… Да. И приятно. Потому что сразу появляется ощущение фантомной теплоты, родства, чувствуется изученный запах, от которого легкие непроизвольно просяще сжимаются. Это стало привычным. Озвученная просьба не должна стать особенной. Но почему-то становится. — Можно, — абсолютно побеждено выдыхает Сукуна, накрывая тканью руку Мегуми. И Мегуми тут же забирает свитшот. Тут же со звонким, таким несвойственным ему поцелуем в щеку благодарит. Тут же резко на мгновение сжимает Сукуну в своих руках сильнее и следом разжимает объятия — Сукуна сразу же жалеет, что не стал противиться и не продлил этим их объятия. Когда он уже поворачивается, собираясь озвучить свое желание к объятиям вернуться, то на мгновение застывает. Потому что Мегуми в его вещах — прицельный выстрел в грудь. Гребаная сокровищница трещит по швам от такого количества собранных в ней драгоценностей — нужно завести ещё одну. Расширение территории, хули. Хоть и разница в росте у них всего несколько сантиметров, тело Мегуми, охуительно сильное и поджарое, все равно оказывается менее массивным. Ну, потому что с Сукуной в принципе тяжело тягаться в том, что касается искусно выточенного тела. Так что, засмотревшись на Мегуми, на котором свитшот сидит совсем иначе, и дышит как-то по-другому, и смотрится совсем новой, незнакомой вещью, Сукуна не может удержаться и дергает уголками губ — одним вверх, другим вниз. Ещё секунду смотрит на до сжимающегося сердца и мягкой улыбки трогательного Мегуми, на него не смотрящего и на пробу пытающегося натянуть рукава на костяшки кистей. И возвращается к выбору того, в чем он пойдёт — эта проблема быстро решается излюбленной чёрной свободной водолазкой. Следующим пунктом их дня, нарушившим абсолютно все начерченные пункты, становится количество гребаного народа у Юты дома. Серьезно, они две группы собрали? Но, если быть честным, не совсем это становится главной проблемой в жизни Сукуны на ближайшие пару часов. Потому что проблемой становится неспособность запомнить хуеву тучу новых имён. Блядь, кто вообще придумал давать людям разные имена?.. Не отвечайте. Так что, решив, что он не будет обращаться по имени как минимум ко всем кроме Юты, Мегуми и Чосо, Сукуна немного успокаивается. Он быстро находит со всеми общий язык, потому что коммуникация всегда была тем, что удавалось ему без особого труда. Как минимум потому, что люди склонны проявлять интерес первыми, когда в тебе есть какая-то особенная и видимая деталь. А у Сукуны этих деталей полный ебальник. Он привык к вопросам о татуировках, они даже почти не триггерят, почти не заставляют вспоминать истинную причину существования всей инородной хуйни на лице и теле. Почти. В этот раз Сукуна просто говорит, что не хочет рассказывать их значение и причину, чем случайно создаёт вокруг себя ауру до пизды загадочного парня, которого все видят впервые — «спасибо большое, Мегуми, можешь, пожалуйста, дать номер этого красавчика». Сукуне всерьез кажется, что ещё одна подобная просьба — и закатанные глаза Мегуми попросту не встанут на место. Через несколько часов, проведённых в разговоре, в котором Сукуна не принимает активного участия, решив потратить это время с большей пользой: порешать рабочие вопросы у себя в голове — они все же садятся играть в настолку. Бункер. Правила объясняются быстро: рандомно раздаются шесть карточек, на каждой из которых указана часть характеристики выпавшего тебе персонажа, карточки раскрываешь в любом порядке по одной за круг, а твоя задача состоит в том, чтобы убедить остальных взять тебя в бункер, в котором осталось три места. Все продолжает идти не так, как только раздаются карточки. Потому что пиздец у Сукуны набор, конечно. Первой обязательно открывается карточка с полом, возрастом и ориентацией. Ну, Сукуна — бисексуальная девушка двадцати лет. Все не так плохо на самом деле, если не учитывать остальные позиции, с которыми ему придется хорошенько извиваться, чтобы победить. Почему он так хочет этой победы — в душе не ебет. И стоит Мегуми открыть свою карточку, откуда-то слева слышится тихий смешок, тут же старательно заглушенный, и Сукуна быстро идентифицирует его, как принадлежащий Юте, поэтому тут же бегло переводит взгляд. Бля. Ладно, да, иронично. Потому что Мегуми-то роль и отыгрывать не нужно. Вернее, не совсем. В одном из разговоров в самом начале отношений Сукуна выяснил, что Мегуми важны исключительно характеристики человека, что при переводе на человеческий значит: они оба с Мегуми бисексуальны. Но это все равно смешно. Потому что карточка гласит о том, что Мегуми — двадцатидвухлетний гомосексуальный парень. Не то чтобы очень далеко от правды. Сукуна сдержанно фыркает, замечая на себе взгляд Мегуми, лицо которого отчаянно пытается скрыть проступившую улыбку. А ещё он прекрасно знает, что Мегуми больше, чем кто-либо другой умеет сохранять холодное, безразличное выражение лица — значит, хочет, чтобы улыбка осталась замеченной. Уголки собственных губ тянутся ответно, всего на пару секунд, чтобы остаться замеченным только Мегуми и разве что Ютой. И Мегуми замечает: открыто дергает уголками губ и тут же спешно отворачивается. Отчего-то ощущение того, что у них двоих есть что-то своё, исключительно для них важное и понятное, разливается знакомой теплотой в груди. Сукуна оказывается не в силах сдержать в своём взгляде проступившую нежность. Все равно его мягкие взгляды, обращенные исключительно одной конкретной темноволосой макушке с волосами, не знавшими расчески с самого рождения, рано или поздно заметят и идентифицируют по-своему. Дальше никаких особенных приключений: Юта — сорокалетний гетеросексуальный мужчина, Чосо — шестидесятисемилетний гетеросексуальный дед, девушка в очках, на которую украдкой поглядывает Юта (на что Сукуна не может сдержать какую-то очередную внутреннюю теплоту и небольшое удивление тому, что кто-то вообще способен из Юты такие взгляды выбить) — гомосексуальная девушка тридцати лет; и ещё несколько разбросанных полов, возрастов и ориентаций. Первые круги проходят быстро, без громких обсуждений и намёков на споры, потому что в начале из информации о возрасте, работе и хобби, которые открываются по обычаю первыми, легко отсеять тех, кто уж очень бесполезен в бункере. Потому что то, что открывают бесполезную профессию или хобби, говорит только об одном: в карточках нет нихера хорошего. Интерес подогревается, когда остаётся семь претендентов на роль троих спасённых. Сукуна, Чосо, Юта, Мегуми, девушка в очках, девушка с голубыми волосами и парень с хвостиком. Так, начинается пиздец. Сукуна очень близок к вылету — буквально пятками над пропастью. — У нас слишком много девушек, — провозглашает Чосо, обосновывая свои претензии к Сукуне. — То есть, вы выкидываете меня, потому что я девушка? — ошарашено выдаёт Сукуна, абсолютно не принимая эту причину как хотя бы мало- мальски обоснованную. — Серьезно? — Вполне, — говорит парень с хвостиком, когда сам является девушкой. Охуительно. Все охуительно хорошо устроились! Так. Вдох. Выдох. Гребаный, блядь, выдох. Сукуна спокоен. Почти. Немного. Ладно, нихера он не спокоен. Потому что… какого черта? Он все круги до этого доказывал свою полезность в этом самом ебаном бункере, а теперь его выкидывают из-за того, что он просто, блядь, девушка, а девушек, блядь, видите ли, у них дохуя. Ничего так, что парней больше? Ладно. Сукуна ещё может держаться. Но когда кто-то из них говорит про бесполезность такого количества девушек в бункере, он ошарашено распахивает глаза, в недоумении поднимает брови… И… — Что, бля? — охуительно возмущённым тоном риторически спрашивает Сукуна. — Ничего так, что у меня буквально мастер спорта? Я куда полезнее этого парня с херовым здоровьем. Но вы выгоняете меня только потому, что я девушка?! Когда после фразы воцаряется молчание, Сукуна тяжело вздыхает, ощущая надвигающееся на него чувство гребаной несправедливости, которое, кстати, в этом ебаном обществе активно поощряется. — Я являюсь девушкой час, и это уже меня разъебало, — шутливо, нарочито выжатым тоном бросает он, пытаясь разрядить обстановку. — Да, иногда это сложно, — подтверждает девушка в очках, на которую тут же — все внимание Юты. Но стоит отметить, что внимание Юты на неё направлено всегда. Вообще, по поводу игры Юте и переживать нечего: он врач. А врачей оставляют всегда. Так что его внимание тут же сужается до зеленоватых волос, тонких рук и карих глаз. И Сукуна видел его дохуя и больше раз, но вот такого Юту — привычно сдержанного, но абсолютно мягкого, растекающегося тут сплошной лужицей — впервые. Это даже забавно. Выглядит ли так и сам Сукуна, когда рядом с ним Мегуми? Что ж, вполне вероятно. Крайне редкие и великие умы, собравшиеся тут, все же прислушиваются к мнению Сукуны, — ну наконец-то, хоть один умный поступок за весь вечер, — и выгоняют девушку с голубыми волосами — парня с проблемами со здоровьем. Следующим кругом вылетает парень с хвостиком, потому что его бесполезность выше, чем у всех тут собравшихся. Когда под словесный обстрел попадают Мегуми и девушка в очках, Сукуна не может сдержать улыбку. То, как Мегуми себя защищает — лучшее, что ему удавалось видеть. Потому что Мегуми отбривает каждую фразу спокойным, уверенным голосом, потому что при этом смотрит так, будто ощущает свою абсолютную правоту, потому что во всем его теле отображается готовность сражаться, свои мысли отстаивать. — Тебя тут держат только из-за того, что ты разбираешься в электричестве, но у нас есть Чосо, профессия которого вбирает в себя твою, — уверено парирует девушка. — А потомство… ты буквально гей! — Я буквально электрик, — иронически отбривает Мегуми и тут же нарочито задумчиво добавляет: — Мне казалось, мы с тобой в одной лодке гомосексуальности. Только вот, если я все же могу что-нибудь придумать, чтобы член встал, то ты психологически можешь не вынести последствия секса, которого не хотела. Молчание. Сукуна поджимает губы, пытаясь сдержать нарастающее чувство благоговения Мегуми — это оказывается безрезультатным. Сукуна даже горд — мягкий взгляд и дурацкую улыбку уже не скрывает. А Мегуми, вошедший во вкус, продолжает спокойным, ровным тоном: — О, у тебя же дистрофия, ты тем более можешь не вынести ребёнка. — Зато я вынесу твоего ребёнка, — нарочито мурлычущим голосом перебивает Сукуна, тут же ощущая, как отголоски стыда бьются ему в кадык. Громкий, неистовый взрыв общего смеха тут же разряжает обстановку. А Мегуми вдруг останавливается. Вдруг застывает абсолютно поражённый, вдруг тянет одну бровь вверх и зажимает губы в непонимающей улыбке, одаривая Сукуну взглядом, в котором явно прослеживается: «Серьезно?». Сукуна непроницаемо поднимает обе брови, показывая тотальную уверенность в сказанных словах. Да. Он бы выносил ребенка Мегуми. Он абсолютно в этом уверен. И Мегуми тут же издаёт тихий смешок, за которым следует хриплый, такой откровенный смех. Тут же натягивает рукава свитшота на костяшки, прикрывая одной рукой рот. Сукуна неконтролируемо застывает. Потому что Мегуми в его свитшоте. Потому что Мегуми смеется — хрипло, чуть рвано. Потому что Мегуми, кажется, счастлив. И Сукуна тоже. Тоже счастлив. По итогам этого раунда общественное мнение соглашается с Мегуми, и из игры все же выходит девушка в очках, на что Юта реагирует тем, что тут же чуть сникает — явно болел за неё до конца. — Вы говорили, что у нас много девушек, а теперь я остался единственной, — выдаёт Сукуна с тяжелым вздохом, разводя руками и пожимая плечами с некоторой долью театральности. Очередная волна смеха заполняет комнату, но Сукуна смотрит только на одно человека в ней. Когда слышится смех, весь мир безапелляционно сужается до Мегуми. И Сукуна видит это. Видит, как Мегуми тоже смотрит на него, как во взгляде его отплясывают черти, как он тянет уголками губ, как на дне радужки виднеется теплое, мягкое, неосязаемое, и Сукуне становится тепло. Очень. Очень. Тепло. И они сцеплены взглядами, и Сукуна так жалеет, что они сидят друг на против друга, что у него нет возможности Мегуми коснуться. Мегуми обнять. До одури же хочется — хочется прижать к себе и уткнуться в висок дурной псиной, хочется сжать руками с нарочитой силой, получив в ответ беззлобное ворчание. И игра заканчивается. И победителями остаются Чосо, Юта и Сукуна — Мегуми без разговоров тут же выгнали, как только последней карточкой открылся его туберкулёз. Мегуми, серьезно? И весь мир заканчивается. И Сукуна действительно рад, что выиграл, но потом он привычно смотрит на Мегуми и видит, как он тоже улыбается, тоже рад. Рад за него, за Сукуну. И это так тепло, так приятно. Это до трепета в груди, до приятной боли, до мягкости в глазах, во всем теле. И первое, что делает Сукуна, как только все начинают с дивана и пола вставать, как только начинают болтать о чем-то своем, отдаленном, делясь на небольшие группы — хватает Мегуми за запястье. Ведет того в коридор, но, черт возьми, туда начинают выходить люди. Представители человечества всегда его раздражали, но настолько? Настолько — впервые. И Сукуна помнит обещание на людях со своей стороны никаких поползновений не совершать, помнит же. И он раздраженно выдыхает, когда понимает, что и в глубине коридора люди все ещё; держит Мегуми за запястье, бредёт взглядом, обдумывая новый план действий. Глаз цепляется за закрытые комнаты — блядь. Потом за ванную, и Сукуна удовлетворенно выдыхает — открывает дверь свободной рукой, тут же заводит туда Мегуми, только теперь осознавая, насколько послушно тот все это время следовал. Захлопывает дверь. Обхватывает лицо Мегуми, заставляя на себя посмотреть. Еще мгновение стоит, бездействуя, давая Мегуми выбор и собираясь спросить может ли он… Мегуми подаётся вперёд первым. Обхватывает губу Сукуны своими, тут же зарывается пальцами в затылок, притягивая ближе, теснее — тоже нуждающийся, тоже желающий. И в ушах эхом звучат отголоски чужих разговоров, громко звучащей музыки, отдаленного смеха, но у Сукуны под губами губы Мегуми, и это дурманит, заставляет забыть о том, что, вероятно, их скоро потеряют, что могут додумать кучу вещей, с которыми Мегуми потом придётся разбираться, потому что люди слишком любят лезть туда, куда их, блядь, совсем не просят, и где им совсем не рады. У Сукуна под губами — губы Мегуми. Мягкие. Влажные. Теплые. И он прижимается ближе, вжимая Мегуми в раковину и углубляя поцелуй, и хрипло вздыхает, когда чувствует язык Мегуми — бойкий, сражающийся. Сукуна тонет — давно в Мегуми потонул. Сукуна счастлив — стал, как только Мегуми встретил. И, отстранившись, Сукуна упирается Мегуми в лоб, дышит рвано, судорожно, осознавая, как сильно его накрыло одним только поцелуем. А Мегуми дышит так же — громко, часто, точно в губы. Так горячо, что у Сукуны тут же — маленькая остановка сердца. — Ты можешь касаться меня на людях, — шепчет вдруг Мегуми. От одного вида его зацелованного, его такого мягкого, такого трогательного, но бойкого, но до горячечного желания горячего у Сукуны внутри что-то приятно щемит и неконтролируемо заливается теплотой. — Всем, кто просил с тобой получше познакомиться, я сказал, что мы встречаемся: вряд ли эта информация останется с ними до гроба. Скорее всего, завтра будут знать два курса, если уже не. Смысл сказанного доходит до Сукуны не сразу, а как добредает, он тут же улыбается — уголком вверх, уголком вниз. Тут же касается краешка губ Мегуми, сцеловывая ответную улыбку. Тут же шепчет: — Хорошо. Действительно хорошо же. И они вынуждены из ванной выйти, потому что еще секунда, и все решат, что они решили там потрахаться. И, когда все расходятся, они вдвоем остаются у Юты, чтобы Мегуми мог обсудить изменившуюся часть выставки. Мегуми рассказывает, что нарисовал еще пару картин, но этого все равно мало, а выставка у них буквально через пару дней, и Юта лишь кивает, улыбаясь, и понимающе на него смотрит, когда говорит: — Все в порядке, Мегуми. То, что ты уничтожил часть нарисованного, — нестрашно. Ты все ещё рисуешь, а то, что есть уже достаточно. — Сукуна слышит в голосе какой-то акцент на конце фразы, намек, но не придает этому значения. — Долгое время я был заложником одной картины. Я из раза в раз повторял части ее, потому что боялся отступить от «идеала», и это меня рушило. Ты не зацикливаешься, ты растешь. И я верю в тебя Мегуми. И следом тише: — И я предложил тебе работать со мной, потому что увидел в твоих работах то, чего нет у меня, чего мне явно не достает. В твоих работах есть тайна, а это всегда ключ к сердцу смотрящего.