drowning in violet

Дэррил мог бы использовать миллион слов, чтобы описать его, и этого всё равно бы не хватило. Он задумчиво покусывал кончик ручки, устраиваясь так, чтобы лунный свет падал прямо на страницы скетчбука. Дэррил желал только одного… он хотел, чтобы его рисунки могли передать хоть капельку красоты, которую видел в Заке, жаждал, чтобы ему хватило мастерства и сил показать бездонные карие глаза, загипнотизировавшие его с самого первого дня, нежную, будто утренний луч, кожу и руки, которые не хотели его отпускать. Он напоминал ему луну, одна часть которой почти всегда была скрыта в тени, но сейчас… сейчас ему казалось, что он приоткрыл завесу тайны, которым парень себя окружил. Через некоторое время со вздохом он закрыл свой скетчбук, стряхнув перед этим беспорядок от ластика с изрисованных страниц и отложил его в сторону на слегка влажную от росы траву. Берег реки казался самым подходящим местом, чтобы убежать от реальности, от чувств. По телу прошла противная волна дрожи, и Дэррил начал сожалеть, что не вспомнил вовремя, каким холодным может быть воздух поздней ночью, хотя обычно он никогда так быстро не замерзал, регулярные ночные прогулки после того, как мальчик сбегал из родительского дома, должны были давать о себе знать. Но он забылся, когда коснулся кончиками пальцев мягкой травы, позволяя своему взгляду подняться к чистому кусочку ночного неба. Звёзды, без каких-либо туч, мешающих туманному сиянию, смотрели прямо на него, заставляя его начать сомневаться в том, что они находятся на расстоянии многих миллионов световых лет, а не дальше вытянутой руки. И Дэррил не мог сдержать улыбки, расплывшейся по его лицу, когда он устремил свой взгляд на Полярную Звезду. Она спасла жизни многим путешественникам: от северных инуитов до пилигримов из Азии. Точечный свет в небе обладал силой и способностью направлять людей обратно домой. Сияние, на которое поэтому и полагались на протяжении бесчисленных поколений лишь из-за его простого расположения на небе. Было непостижимо, сколько жизней просияла эта звезда. Скольким неспокойным сердцам была свидетелем. Сколько жизней, сколько смертей, сколько идиотов и трусливых мечтателей лежали в траве и смотрели на небо, когда они должны были спать, как и все остальные. И Дэррил вечно задавался вопросом, может ли сравнение людей со звёздами зайти так далеко, если учесть, что у каждого человека есть эквивалент Полярной звезды в жизни — кто-то, кто проводил бы их через собственные проблемы, через самые счастливые и самые мрачные дни, напоминая паломничество. Некая родственная душа, которая всегда будет рядом, независимо от ситуации, независимо от того, видно её или нет, точно так же, как Полярная звезда днём, хотя и спрятанная голубизной неба всё ещё может цеплять внимание. И для него оставалась лишь одна проблема — нахождение этой самой собственной метафорической Полярной звезды, которую большинство чаще называют «единственной». Он думал о том, сколько возможных человеческих жизней было полностью посвящено поиску «единственной». Большинство никогда даже не находят её. Но если и обнаруживают, то считаются кем-то невероятно «удачливыми». И, честно говоря, Дэррил не был известен своей поразительной удачей, не говоря уже о чём-то столь притянутом за уши, как любовь. Для любви он был совершенно чужим человеком. Он на самом деле не знал, как любить, как понимать любовь, или даже полностью понять всю концепцию этого странного чувства. Он вздохнул, и зелёные глаза оторвались от Полярной звезды и обвели окрестности, утопающие в высокой траве. Может быть, его никогда не будут считать счастливчиком. Но он с сомнением относился к тому факту, что всё всегда должно было сводиться к «удаче». Его обвиняли во всём, начиная с выигрыша в бинго в местном баре и заканчивая чем-то столь же судьбоносным, как поиск этой «единственной», будто личной ответственности за выбор и действия никогда не было. Потому что, по-видимому, концепция удачи заключалась только в том, чтобы нести ответственность за всё. — Ты в порядке, Дэррил? — внезапно раздался шёпот и кто-то вновь коснулся его плеча, но мальчик в этот раз не испугался. Вместо этого он медленно поднял взгляд и увидел усталого Зака, который уже давно вышел из их палатки и сидел рядом с Дэррилом на влажной траве, просто наблюдая за ним. — Прости, если я тебя разбудил, — ответил Дэррил, игнорируя недавний вопрос. После чего Зак лишь одарил его мягкой улыбкой, он принял извинения и снова устремился к звёздам. — Я думаю, трудно спать по ночам, зная, что небо выглядит так. — Как будто все хотят, чтобы мы избегали этого чуда, — печально добавил Дэррил, — словно эта картина недостойно нашей признательности, будто мы созданы для того, чтобы видеть и жить только днём, когда солнце нависает над нами. — Я бы предпочёл луну. Она намного меньше... В то время пока солнце затмевает всё вокруг ослепительным светом, на который люди не могут смотреть из-за страха ослепнуть, луна позволяет звёздам сиять вместе с ней. Вы можете смотреть прямо на луну, и ваши глаза будут всегда созерцать прекрасное, — Зак сглотнул, надеясь, что звёздное сияние скроет разливающийся по щекам тёплый румянец. Дэррил кивнул, наблюдая, как глаза Зака скользнули вниз к его собственной груди, тихо наблюдая за равномерными вздозами из-под его тонкой футболки, так отличающейся от просторных толстовок и растянутых свитеров, которые он постоянно носил. Темнота ночи позволяла им обоим вести себя гораздо наглее. — Ты знаешь, что поистине красиво? — раздался голос Зака после нескольких секунд молчания. «Ты», — прошептал разум Дэррила, хотя он и не осмелился произнести это вслух. — Что? — Вообще-то... Я не знаю, что может быть прекраснее, не могу выбрать, — он вдруг покачал головой, нахмурив брови. — Из чего? — снова спросил Дэррил. — Как луна позволяет солнцу светить в течение дня ... или как солнце позволяет луне мерцать ночью, — Зак прошептал достаточно громко, чтобы только Дэррил мог услышать и понять. И его сердце замерло, когда он связал свою метафору с возможным смыслом, стоящим за словами, включая то, о чём он думал всего несколько секунд назад. — Скажи мне, что красивее. — Любовь между ними, — почти сразу же ответил Дэррил. — Вот что самое прекрасное, а не способ, которым они предпочитают выражать это чувство. Зак тихо ахнул, и карие глаза засверкали. — Это... великолепно, — он выдохнул благоговейным голосом, его быстрый ответ застал его врасплох так же, как и Дэррила. — Я никогда даже не думал об этом. Ты действительно понимаешь меня больше, чем я сам. — Это всего лишь то, что первое пришло в голову, — он неловко пожал плечами и никогда не был так благодарен солнцу, которое позволяло луне сиять прямо сейчас, её полнота и серебритый свет освещали Зака и подчеркивали его истинные черты так, как никто никогда не смог бы увидеть его днём, не говоря уже о том, чтобы понять.

***

Они шли в уютной тишине по небольшой тропинке, прохладный ночной воздух соприкасался с душой каждого из них. Как только деревья начали удаляться, они внезапно оказались перед огромным цветочным лугом, покрывающим всю землю перед глазами. Поле было никем не тронутым, Зак взял инициативу и прошёл прямо вперёд через гущу, высокая трава со свистом проносилась мимо их ног, когда они прокладывали себе свою импровизированную дорожку, луна была достаточно подходящим ориентиром для этого. Как только Дэррил сбавил скорость, он позволил себе взглянуть на небо и на те же звёзды, окружающие его вместе с остальной чернотой ночного неба. Внезапно он выглядел таким глубоко очарованным, как будто смотрел на луну, как смотрят на возлюбленного. Когда они остановились, Дэррил закрыл глаза, позволяя себе лечь на траву и погрузиться в покой, слегка подзывая Зака следовать его примеру. Но чего точно не ожидал парень, это того, что Зак положит свою голову ему на грудь, тихонько вдыхая запах тепла и слегка влажной земли вокруг них. — Ты — лучше, чем то что осталось у нас в палатке, — сказал Зак слишком приглушеным голосом, чтобы заметить и капли смущения. Сердце Дэррила, вероятно, выигравшее золото в прыжках в длину, начало колотиться так сильно, что он надеялся, что его не слышно за барабанным боем в его собственных ушах. Но они хранили молчание. Только слабый вой ветра и тихое бормотание природы заполняли пустоту. Дэррил ничего не мог поделать, когда что-то тяжёлое отказывалось покидать разум, что-то неумолимое и пугающее. Он посмотрел вниз на Зака и понял, что наблюдать, как этот мальчик наслаждается блеском звёзд, было самой прекрасной вещью, которую он когда-либо мог делать, и, конечно же, не возражал бы провести остаток своей жизни вот так, прямо здесь, лишь с ним. Они не знали, сколько так лежали в мокрой траве и душистых цветах, наверное, скоро они могли бы застать восход, но в один момент Зак навис над Дэррилом и намеренно встретился с его тёмно-зелёными глазами, и, судя по похожей на галактику красоте в глубине каждой радужки, он решил, что в мире, где-то далеко в небе, есть только одна подходящая вселенная для них обоих. Зак перевёл дыхание, чувствуя, как его сердцебиение участилось ещё сильнее, когда взгляд скользнул вниз к губам Дэррила, как будто он действительно не мог поверить, что, чёрт возьми, творит. — Поцелуй меня. Дэррилу потребовалось всего секунда, чтобы осознать чужую просьбу. И в момент, когда он, наконец, поцеловал Зака, все стало странно тихо, как в момент тишины между молнией и громом. Раз Миссисипи. Два Миссисипи. Три Миссисипи. Четыре Миссисипи. Пять Миссисипи. Взрыв. Они снова поцеловались. Дэррил чувствовал застенчивость в нежных поцелуях Зака, как будто он искал разрешения, прежде чем предпринять какие-либо дальнейшие действия, опасаясь сделать неверный шаг. Парень нежно придал ему уверенности, положив свою ладонь ему на щёку, мягко поглаживая большим пальцем безупречную кожу, когда он наклонил голову ещё глубже в поцелуе. Третий поцелуй был из тех, которые разверзли небеса. Это украло у него дыхание, но вернуло душу обратно. Малиново-красные губы Дэррила касаются небесно-голубых губ Зака, в это мгновение по всей вселенной разлетаются миллионы оттенков фиолетового. И всё это лишь показывало, как остальные поцелуи до этого были такими… такими неправильными. Дэррил наблюдал, как грудь Зака поднимается и опускается рядом с его собственной, и только сейчас вспомнил, что самые горячие языки пламени горят синим.