Кошмар

17 сентября 1944 года. Сегодня, я должен сидеть с девчонкой Грейнджер на квиддиче. Малфой настаивал…и обычно это привело бы меня в ярость, но я уловил волнение, разочарование в её взгляде, когда он упомянул об этом, и я поймал себя на том, что мне не терпится узнать, что же в моем присутствии, заставляет ее так нервничать. Как будто она знает… Нет. Она ничего не знает. Это невозможно. Свидетелей не было. Я убедился в этом. Если бы она как-то смогла… нет. Потому что, хоть я и частенько задавался вопросом, насколько ее глупый, заблудший дядюшка осведомлен о моих внеклассных занятиях, я сомневаюсь, что он поделился бы своими подозрениями со своей невинной Слизеринской племянницей. Если только он специально не подкинул ее сюда. Но зачем ему это делать? Она была бы ужасным шпионом. Она смехотворно прозрачна, когда дело доходит до ее эмоций. Нет. Она не знает. Однако, если Малфой что-то упомянул при ней, даже вскользь… Нет, он точно не стал бы. Конечно, он единственный из моих Рыцарей, кто кажется совершенно равнодушен к маниакальному Чистокровному идиотизму, которым так поглощены другие. И, учитывая это, у него нет реальной причины оставаться верным мне. Он мало заботится о своей силе и еще меньше о том, чтобы мои слуги научили его темной магии. На самом деле его совершенно не интересует все, что не делается верхом на метле. Насколько, я заметил, квиддич, это единственная вещь, от которой он приходит в полный восторг, и девчонка Грейнджер. И, несмотря на довольно очевидные политические пристрастия его семьи, он выглядит страшно обеспокоенным всякий раз, когда Лестрейндж заговаривает о выпускном. Честно говоря, я не думаю, что у него хватит смелости быть частью, каких-либо из моих планов. Но что с него взять? Он богат и имеет хорошие связи, хотя это все, что у него есть. И чем больше я думаю об этом, тем больше уверен, что он никогда не раскроет истинную природу нашей дружбы девчонке, он знает, на что я способен. Он знает, что с ним будет, если он это сделает. Он неуклюжий может даже и придурок, но он еще и Малфой — он генетически предрасположен к сильному чувству самосохранения. Он бы никогда ничего не сказал. Нет. Она не знает. Что делает ее очевидную неприязнь ко мне еще более странной. Не говоря уже о том, что она боялась меня с самого начала. Я до сих пор помню выражение ее лица, когда мы познакомились: паника и страх, поровну, хотя она изо всех сил пыталась это скрыть. Что же могло послужить причиной? Я осторожен — чрезвычайно осторожен — в своем поведении. Мне доверяют, меня уважают. После окончания учебы, у меня будет больше предложений по работе из Министерства, чем у кого-либо еще, не то чтобы я потрудился принять одно из них. Если бы даже она слышала обо мне что-нибудь, до приезда в Хогвартс, ничего из этого нельзя было доказать — так что же такого было в моем имени, что заставило ее затаить дыхание и сделать вид, что она увидела привидение? Я бы счел это забавным, если бы не был так… сбит с толку. Да. Сбит с толку. И все же… она лжет о том, в какую школу она ходила. Я подумал, она упадет в обморок, когда я обвинил ее в этом прошлой ночью. Но зачем лгать? Что она такого делала последние шесть лет, что для этого нужна такая секретность? Без сомнений, секрет есть, ее отчаяние трогательно осязаемо, всякий раз, когда я пытаюсь увести разговор к ее прошлому. Она отклоняется, игнорирует и пытается — доблестно — сменить тему. Она сводит меня с ума. Она не особо красива. Хотя черты ее лица имеют приятную симметрию, рот слишком широкий, а подбородок слишком круглый, волосы коричневые, но так же, её кожа необычайно красивая — теплая и сливочная — и сама она такая маленькая и хрупкая, что при виде неё хочется убивать драконов и вытаскивать пресловутый меч из камня. Видимо поэтому мне не сложно понять, почему Малфой так ей очарован. Нет. Совсем не сложно. Однако мне интересно, ответит ли она на его чувства. Она ведет себя так, как будто заинтересована, но в то же время её взгляд какой-то пустой, и это говорит об обратном. Она сильно раздражает. Да. Раздражает. Ее глаза напоминают мне карамель. ТМР ___________________________________________________________________________ Утром, в день квиддичного матча Слизерин-Когтевран, ожидание, витавшее в Большом Зале, было почти осязаемым. Младшие студенты были полны лихорадочного возбуждения, и слишком громко смеялись и радовались, в то время как парни постарше делали ставки и выкрикивали свои прогнозы на исход игры. Большая часть школы носила синее — по-видимому, даже в 1944 году слизеринцы по большей части нравились только другим слизеринцам. — Пойдем со мной на поле, милая? — Я подпрыгнула, испугавшись, и повернулась к Абраксасу, заставив себя улыбнуться. — Конечно, — взяла его протянутую руку и снова заметила, какой огромной она была по сравнению с моей. Интересно, это норма? — Том, мы идем, — сказал он через плечо, переплетая наши пальцы. Его кожа чувствовалась неприятно влажной. Я боролась с желанием отстраниться. — Не могли бы вы с Лестрейнджем забрать ее у раздевалок, когда закончите? — Риддл оторвался от своего кофе. Его глаза на мгновение вспыхнули, когда он изучал нас. — Хорошо мы будем там, — коротко ответил он, подталкивая Лестрейнджа локтем. — Да, да, — вставил Лестрейндж, подняв ложку овсяных хлопьев. — Просто дай нам несколько минут, Малфой. Я думаю, что Нотт еще даже не проснулся. Не могу же я защищать ее от него, если его даже нет рядом, так ведь? — Рот Абраксаса сжался. — Если у него есть мозги, он, блядь, так и останется спать, — прорычал он. Я закатила глаза. — Не будь таким сварливым, — предупредила я, дергая его за рукав. — И мы должны идти. Ты опоздаешь на разминку. — Он улыбнулся мне, выражение его лица смягчилось. — Хорошо. Да. Пошли. — Он провел меня в коридор, взяв метлу в другую руку, и вышел через гигантские двойные двери. Это было прекрасное утро, ясное небо и солнце. Идеально для квиддича, и я заметила, краем глаза, как Абраксас оглядел территорию с довольным выражением лица. — Фантастическая видимость, — радостно заметил он. — Чертовы когтевранцы не поймут, что их сразило. — — Уверена, — хрипло сказала я, усмехнувшись. — За исключением довольно очевидного факта, что ты держишь биту, которая их разит. — Он ухмыльнулся, но ответил не сразу. Вместо этого он пнул траву. — У меня есть кое-что для тебя, — сказал он, неуклюже меняя тему. Его хватка на моей руке усилилась. — Что же? — спросила я, и мое сердце упало. Он порылся в карманах, прежде чем достать маленькую черную коробочку. И я узнала в ней коробочку для драгоценностей. — Это не то, что ты думаешь, — быстро сказал он, теребя край своей толстовки. — Это просто кое-что, я думал, ты могла бы носить это. Если хочешь. Тебе не обязательно. Просто — игра и все такое — это бы много значило для меня. Я не знаю. Ты можешь сказать нет. Правда. Я бы не… ну. Я бы… но… просто открой. Ладно? — Я взяла коробочку. Мои руки дрожали, но я пока не открывала ее. — Абраксас, — начала я медленно, качая головой — Я действительно не… — — Пожалуйста, Гермиона? — Я вздохнула, в воздухе повисла ужасная уверенность, что это добром не кончится, она заволокла мой разум, как темная, угрожающая грозовая туча. Почему я позволила ему думать, что он для меня может стать чем-то большим, чем друг? Что я за человек, что, так отчаянно нуждалась в компании, что позволила ему ходить за мной, все время зная, что он хочет гораздо большего, чем я способна дать? Гораздо большего, чем я хотела дать, потому что он действительно был замечательным, но он ошибался. Он был предназначен не для меня. Я знала это. Но если я скажу ему, особенно сейчас, он уйдёт. Он оставит меня одну, а я не могу быть одна, совершенно не могу, ни здесь, ни сейчас, не тогда, когда не было больше никого и ничего, ни тогда, когда все было так ненадежно, так неправильно, так близко к полному провалу. Я нуждаюсь в нем. Я не могу быть одна. Я вздрогнула. Открыла коробочку. И тут же задохнулась. Внутри на кремовой бархатной подушечке лежало маленькое серебряное кольцо. В центре был изумруд круглой огранки, весело подмигивая мне, когда на него падали солнечные лучи, а на внешней стороне ободка была вырезана тщательно детализированная змея, ее чешуя была так тонко проработана, что она казалась почти реальной. Это было красиво. Это было женственно. Это было обещание. Это было чересчур. — Абраксас… — я нервно умолкла. Его щеки были багровыми. — Это всего лишь кольцо, Гермиона. — — Ну да, но… — — Просто надень? Пожалуйста? Я бы хотел, чтобы ты его надела, особенно пока я буду играть, — серьезно ответил он. — Почему? — Я не должна была спрашивать. Не должна. Я понимала, что не стоит. Я должна была просто надеть кольцо на свой гребаный палец и не задавать лишних вопросов и сделать вид, что ничего необычного не произошло, пока он не проводит меня до моей комнаты сегодня вечером. Я не должна была спрашивать. Но. Он повернулся ко мне, нахмурив брови. — Что почему? — — Почему ты хочешь, чтобы я надела его? — Он замялся. — Ну, потому что ты моя, не так ли? Я хочу, чтобы все это знали. Тут внутри выгравирован герб Малфоев, если ты приглядишься. Я также… Гермиона, я бы хотел, чтобы мой отец, поговорил с твоим дядей о том, чтобы сделать все это должным образом, в течение следующих нескольких месяцев. Я....ты много значишь для меня, и я знаю, что мы знакомы не так давно, но я никогда не чувствовал себя так, и я действительно… я не знаю. Это не значит прямо сейчас. Но ты будешь носить его? Пожалуйста? — Чертов ад. — О, Абраксас, — прошептала я, запинаясь. Как я могу сделать с ним такое? Он смотрел на меня с такой надеждой. С таким доверием. С таким предвкушением. Я сглотнула. — Конечно, я буду носить его. — Как только эти слова слетели с моих губ, нерешительные и неуверенные, я поняла, что совершила ошибку. И реальность этого довольно болезненно обрушилась на меня, когда он сделал два шага вперед, схватил меня за плечи и поцеловал. Жестко. Я замерла, на мгновение отвлеченная ощущением грубой, теплой кожи, прижатой ко мне. Его толстый и плоский язык выскочил, и уперся в мои плотно сомкнутые губы. Это было ужасно. Это было отвратительно. Это было скользко. И тут я дернулась назад, отпихивая его в широкую, мускулистую грудь подальше от себя. — Я… я… — пробормотала я в ужасе. — Мне очень жаль Абраксас. Мне так… мне так жаль. — А потом я уронила коробочку, которую держала, и быстро отвернулась от него, намереваясь бежать. Что-то, однако, привлекло мое внимание, какое-то движение у дверей, ведущих в раздевалки, и я оглянулась, ожидая увидеть белку, или первокурсника, или кого угодно, кого угодно, кроме того, кого увидела. Том Риддл стоял рядом с полем, его руки были скрещены на животе, пока он наблюдал за нами. Я едва ли могла разобрать выражение его лица и его черты, интересно он нас видел? Видел ли он как Абраксас пытался отдать мне кольцо? Он видел поцелуй? Видел ли он, как я оттолкнула его? Он понял, что я его заметила. Прошло всего мгновение, доля мгновения, и мой мозг закипел. Абраксас потянулся к моему локтю. Он что-то говорил. Он не понял. Он был в замешательстве. Я должна объяснить, не так ли? Я должна — нет. Я должна уйти. Мне нужно сбежать. Я просто должна сбежать от этой ситуации. У меня не было времени оправдываться. Не прямо сейчас. Том Риддл поднял руку, как бы махая мне. А потом ухмыльнулся. Как будто он что-то знал. Как будто что-то видел. Как будто это было смешно. Кольцо, так и осталось у меня на пальце. Двадцать минут спустя я сновала туда сюда перед гобеленом с изображением Варнавы Бестолкового на седьмом этаже замка, моя юбка скользила по бедрам при каждом шаге, а в голове проносились лихорадочные мысли: Мне нужно спрятаться. Я хочу пойти домой. Мне нужно спрятаться. Я хочу пойти домой. Мне нужно спрятаться. Я хочу пойти домой. В стене появилась невзрачная коричневая дверь, и я чуть не рухнула от облегчения. Наконец-то. Мне есть куда пойти. Укрытие. Место, где никто не сможет меня отследить, никто не сможет шпионить за мной, и никто не сможет застать меня плачущей. Я открыла дверь трясущейся рукой, не зная, чего ожидать. Но, когда посмотрела, что за дверью, не смогла сдержать улыбку. Потому что это была гостиная Гриффиндора, идеальная копия, вплоть до бордовых подушек, разбросанных по диванам. Я сглатывала, снова, снова, и снова, будто чем-то подавившись чем-то похожим на счастье; всё было так знакомо, каждый квадратный дюйм, и пахло домом, пергаментом, полиролью для метел и шоколадом, огонь потрескивал в камине, и когда я посмотрела на угловой столик, на котором стояли шахматы, то почти увидела Гарри и Рона, спорящих, смеющихся, ожидающих, когда я отложу книгу и присоединюсь к ним. Я прошла вперед, шатаясь, проводя кончиками пальцев по мягкой, потертой коже соседнего кресла. Это было нездорово. Это было неправильно. На мне был зеленый галстук, слизеринский галстук, и я сюда не вписывалась. Я так сильно хотела, слишком хотела, удержать что-то, что больше не принадлежало мне. Потому что это был 1944 год. Мне придётся столкнуться с вполне реальной возможностью того, что я не смогу вернуться домой. я не могу больше вспоминать, скучать и оплакивать ту старую версию себя, которая не существует в этом времени. Ей здесь не место. Я вздохнула. Чёёёрт, он поцеловал меня. Поцеловал меня. И мне захотелось, содрать с себя кожу, захотелось оттолкнуть его, яростно вытереть рот и уйти. Но ведь это я позволила ему таскаться за мной неделями. Я знала, чего он хочет. Я ведь интуитивно понимала, что он неверно понял мою привязанность к нему. Но упрямо молчала. Мне просто не хватило духа разрушить нашу недолгую, шаткую дружбу, признав тот факт, что он блин хотел трахнуть меня, вот гадство. Ведь в противном случае, мне пришлось бы признаться, что я совсем этого не хочу и сказать ему, что он был действительно замечательным, но я просто не могу иметь с ним такие отношения. И как сделать это? Как я могла объяснить, что каждый раз, при виде него, я переносилась на пятьдесят лет вперед? Что его сходство с заклятым врагом моего детства было таким абсолютно невероятным, что иногда даже дух захватывало? Ответ был прост. Я не могла Я не могла сказать ему этого. Я не могла дать адекватного объяснения своей реакции. Не могла и всё тут. И Том Риддл увидел, как я отвергаю Абраксаса, и ухмылялся, явно забавляясь тем, как я запаниковала, и лихорадочно умчалась, бормоча невнятные извинения, Он всегда появлялся в поле зрения, когда я поднимала взгляд. Он знал, что не нравится мне. Он знал, что заставляет меня чувствовать себя неуютно. Он не знал почему, не понимал причину. Но хотел понять, был полон решимости узнать. Это было очевидно. Я тяжело опустилась на красный клетчатый диван. Не надо было отталкивать Абраксаса. надо было поцеловать его в ответ. Я нуждаюсь в нем, нужно продолжать притворяться. Неужели ответить на его поцелуй было бы так неправильно? Он нужен мне, в конце концов, это веская причина. Я облажалась. Как же трудно быть храброй, когда некому тебя подстраховать, если что-то пойдет не так. Я даже подумать не могла, что так вляпаюсь, когда оказалась в этом времени. Дамблдор чётко дал понять, как мне себя вести: не заводить привязанностей, быть простодушной, улыбчивой, притворяться, все время, всегда притворяться, лгать, не выделаться и по началу это не было проблемой. Это казалось рациональным. Это имело смысл. Это было логично. Но теперь я уже не уверена, что у меня это получиться. Я вцепилась в Абраксаса так быстро, так инстинктивно. Я нуждалась в нем. Это действительно моя вина. Потому что- Потому что- Потому что я чертовски одинока. — Одинока, — прошептала я, смаргивая слезы. Когда я произнесла это слово вслух, оно показалось мне липким и горьким почти неправильным, как будто оно не подходило, совсем не подходило, эта доля не предназначалась для меня, только не для меня. Но реальность такова, что сейчас это было обо мне. Я была одинока, как никогда раньше, и я ничего не могла с этим поделать. Блядь, абсолютно ничего. Я росла единственным ребенком, практически без друзей, но даже тогда, у меня были родители, не так ли? Родители, которые любили меня, поддерживали и знали обо мне все, даже всякие глупости, например, то что я любила яйца, и имя, которое я дала своему плюшевому кролику, когда мне было восемь лет. А затем я отправилась в Хогвартс, наконец нашла свое место в мире, принадлежащее мне по праву, и у меня были Гарри и Рон, и все Уизли, и многие другие, так много людей, которым не все равно, людей, которые будут скучать по мне, людей которые заметят, если я пропаду. Так много людей окружало меня, я ведь почти никогда не оставалась одна, никогда по-настоящему, а теперь осталась, я действительно осталась одна, и я даже никому не могу открыться, не могу поделиться этим, потому что у меня есть секрет, немыслимый для понимания, и никто не должен его узнать. Я была в изоляции. Я была другой. Я была одинока. И Абраксас, милый, нежный, яростно защищающий меня Абраксас, попытался поцеловать меня. Абраксас поцеловал меня, и я был гребаной идиоткой, если это действительно удивило меня. Я вздрогнула, подобрав под себя ноги и уставившись в камин и услышала аплодисменты с поля для квиддича, когда команды вышли на поле. Как это было возможно? Но нет. Я не удивилась. Я не была удивлена. Я просто притворилась, как притворялась с тех пор, как прибыла сюда, и я ранила его чувства. Я не хотела этого. Я не хотела так резко его отталкивать. Правда не хотела. Просто мне резко стало не по себе, все было неправильно, и его губы были сухие и потрескавшиеся как наждачная бумага, и меня будто ударило током, я просто хотела уйти, оттолкнуть его, но может быть, это было несправедливо, может быть, мне следовало дать ему шанс, но на вкус он был как Рон. Как бальзам для губ со вкусом бекона и чего-то кислого. Сходство было поразительным и тошнотворным. Это было похоже на удар под дых, сильный, грубый и неожиданный и это заставило меня… загрустить. Печально. Абраксас поцеловал меня, и мне стало грустно. Я дернула за нитку на своем свитере, намотав её на палец. Что со мной не так? Он красивый. Он добрый. Он слушает меня, и сидит рядом на занятиях, и он не задаёт слишком много вопросов. Он простой, прямолинейный. Он мне нравится. Я бросила нить подальше от дивана, и прищурилась, когда она приземлилась всего в шести дюймах от меня. На вкус он был как Рон. Рон. Мой лучший друг, парень, от которого я была без ума много лет, верно? Пока он, наконец, не поцеловал меня прошлым летом. Это было так разочаровывающе, я романтизировала его, мечтала о том, каково это будет, почувствовать его, каков он на вкус — и это было ужасно. Он был ужасен. Сам поцелуй был влажным, грязным и неприятным, и мы оба отскочили друг от друга. Вместе ужаснулись и пообещали друг другу больше никогда об этом не упоминать. Вот о чём напомнил мне Абраксас. Я застонала. Я не могла сказать ему этого. Как теперь быть? О, блядь. Я вскочила на ноги с палочкой в руке, мое сердце бешено колотилось, готово было вот-вот выскочить из груди. Здесь кто-то был. Кто-то открывал чертову дверь. Кто-то нашел меня, проследил за мной? Том Риддл. Том Риддл нашел меня и последовал за мной. Том Риддл открывал эту чертову дверь. Том Риддл был здесь. А потом. Его голос. Глубокий, богатый и шелковистый. Даже завораживающий. Чертов ад. — Ну, это определенно не то, чего я ожидал. — Я закрыла глаза, прежде чем повернуться к нему лицом — медленно, так медленно, потому что я не была готова. Это я никак не смогу ему объяснить, после этого он точно никогда от меня не отвяжется, я просто не понимала как выкрутиться, а вся ирония в том, что он застукал меня в гостиной Гриффиндора — в единственном месте, в котором я наивно предполагала, что буду в безопасности, потому что оно было моим домом, пусть сейчас и не была настоящим, но это было все, чего я хотела. Но я не была в безопасности. Не здесь. Нигде. — Риддл, — удалось мне прохрипеть. — Какой сюрприз, правда, Грейнджер?— — Так и есть, — сказала я, засовывая руки за спину и сжимая юбку сзади. Я должна собраться. Я должна была почувствовать что-то между пальцами, что-то, что послужило бы доказательством, что я все еще существую, все еще дышу, все еще нахожусь тут, потому что у меня кружилась голова, и если не возьму себя в руки, то просто свалюсь в обморок, а это будет паршиво. — Должно быть, — размышлял он, прислоняясь к стене рядом с дверью, оглядел комнату и поморщился. — Не могу представить, чтобы уважающая себя слизеринка захотела оказаться посреди…этого. Но опять же… ты не совсем уважающая себя слизеринка, не так ли? — Я сузила глаза. Моя юбка зашуршала, когда я разжала руки. — Что это значит? — требовательно спросила я. Он сделал паузу, явно наслаждаясь напряжением между нами. — Знаешь, я видел тебя с Абраксасом, — сказал он небрежно, приподняв бровь. — Ты приняла от него знак привязанности, а затем оттолкнула. Плохой тон, Грейнджер. — Внезапно мой галстук стал тугим, слишком тугим, как будто мог задушить, если не сниму его прямо сейчас, очень трудно было сопротивлялся стремлению его ослабить. — Я извинилась, — возразила я, защищаясь. — И я верну кольцо как только его увижу и нее то чтобы это твое дело. — — Ты знаешь, кто он, Грейнджер? — — Прости? — — Ты знаешь, кто он, — повторил Риддл. И это звучало не как вопрос. — Конечно, я знаю, кто он, — усмехнулась я. — Значит, ты знаешь, что он единственный наследник одного из самых богатых, старейших и самых престижных чистокровных родов в мире? — Драко было бы приятно это услышать, с горечью подумала я. Болван. — Да, я знаю, кто такие Малфои, — сказала я осторожно. — Тогда ты знаешь, сколько девушек буквально убили бы, чтобы оказаться на твоем месте, — продолжил он. — То кольцо, которое ты носишь, означает, что он хочет жениться на тебе когда-нибудь. Хотя я уверен, что ты уже знаешь это, учитывая, что ты сама довольно родовитая Чистокровка. Такие как вы предпочитаете держаться с себе подобными, не так ли? — Я чуть не рассмеялась. – К чему ты клонишь? — Он внимательно осмотрел меня изучающим взглядом. — Слизеринцы известны своей хитростью, Грейнджер, — пробормотал он, и его голос заполнил комнату. — Мы амбициозны, мы манипуляторы, мы знаем как получить то, что хотим, и мы знаем, как заставить других людей делать то, что мы хотим. Мы знаем цену политическим связям и личным симпатиям. Мы понимаем, что нет ничего сильнее, чем власть, и нет ничего постыдного в том, чтобы эксплуатировать ее, когда ты ею обладаешь. Малфои, за неимением лучшего слова, являются синонимом принципов Слизерина. Породниться с этой семьей должно быть целью любой… уважающей себя слизеринки. — После того, как он закончил говорить, на несколько минут воцарилась тишина, единственным звуком в комнате было громкое тиканье напольных часов Гриффиндора. — Значит, из-за того, что я не знаю, захочу ли я выйти за него замуж через две недели знакомства, я плохая слизеринка? — спросила я недоверчиво. Его губы скривились. — Нет. — — Тогда в чем был смысл… — — Ты плохая слизеринка, — перебил он, — потому что ты ужасная лгунья. У тебя больше тайн, чем я могу сосчитать, и ты так чертовски плохо притворяешься, удивительно, почему никто, кроме меня, еще этого не понял. Я знаю, Грейнджер. Я знаю, что ты что-то скрываешь. — Я уверенно расправила плечи, он гадает. Не иначе. Он просто Том Риддл, а не всемогущий, казалось бы, непогрешимый Лорд Волан-де-Морт. Это был восемнадцатилетний парень, а не змееподобная угроза с армией кровожадных Пожирателей Смерти в полном распоряжении. Он жесток. Определенно, с тревожно отстраненным выражением лица, даже отдаленно не выражающим подлинных эмоций. Но он не был воплощением зла. Еще нет. Он гадал. Он не знал. — Ты ничего не знаешь, — усмехнулась я, скрестив руки на груди. — Все, что у тебя есть, это предположение и... какое-то глупое увлечение моим дядей. Ты хочешь, чтобы я была полна секретов, но твои хотелки не сделают это правдой. — Выражение его лица дрогнуло. Я провела языком по зубам. — Ты ждешь, что я поверю, что ты здесь всего две недели, а уже знаешь о Выручай Комнате? — спросил он, но его голос, он был менее твердым, менее уверенным, менее враждебным. Я сдержала торжествующую ухмылку. — Мой дядя знает почти все об этом замке, — самодовольно заметила я. — Он рассказал некоторые из наиболее интересных секретов до того, как я приехала сюда. — Он издал горловой звук — рычащий смех, неожиданный, тревожный, рваный, и я внезапно подумала, не потерял ли он самообладание. Слабый румянец поднимался сбоку по его шее, но я не могла понять, он зол, расстроен или что-то еще. Его всегда было так трудно прочесть, черты лица застыли, кожа гладкая, как будто красивая статуя, глаза темные, почти черные, лишенные любых эмоций, кроме случайных вспышек нетерпения. Он часто улыбался, и в этом не было ничего тревожного, помимо парализующего сочетания идеальных зубов и кроваво-красных губ, и еще никогда нельзя было понять о чём же он думает. Что сделало эту, беспрецедентную реакцию еще более удивительной. — Профессор Дамблдор сказал тебе, как сюда попасть? — повторил он, его плечи напряглись. — Я пожала плечами. — Конечно.— Он усмехнулся. — Значит, тебе специально понадобилась гостиная Гриффиндора? Для чего?— — Честно? — Он резко кивнул. — Мне было любопытно. Знаешь, я не должна была попасть на Слизерин. Дядя Альбус был очень… удивлен во время моего распределения. Ему нравилось быть гриффиндорцем, он беспрестанно говорил об этом, когда я росла. Я действительно просто хотела посмотреть, из-за чего весь этот шум. — Его ноздри раздулись. Было ли мое объяснение слишком разумным? Я сказала слишком много? Слишком простая ложь? Я цеплялась за мою новообретенную уверенность, изо всех сил пытаясь удержать ее, сделать так, чтобы она продлилась, продержалась следующие десять, двадцать, тридцать минут, чтобы сохранить свой секрет, не говоря уже о моей гордости, спасибо хоть она ещё при мне. Он не знал, напомнила я себе. Он гадал. Он не знал. — Я думал, ты говорила, что почти никогда не видела его, когда росла, — ответил он, медленно двигаясь в мою сторону, со сжатыми кулаками. Его костяшки были молочно-белыми и выступающими. Я поняла свою ошибку, когда он подкрался совсем близко и его поза была воинственной. Он был высоким, но не спортивным. Не то что Абраксас. Он не ходил с пьянящей надменностью, которая характерна для игроков в квиддич, он не выглядел развязно, не скакал, и он еле удержал равновесие, когда рывком открыл дверь. Нет. Он не был спортивным. Но он был грациозен. И когда его рубашка почти незаметно натянулась на теле, стало заметно как гибкие мускулы перекатывались на спине во время движения, и я удивилась впечатляющей ширине его плеч, длине линии торса, сужающейся к узким бедрам. Его брюки свободно опустились пониже, когда он засунул руки в карманы. Он никогда не носил пояс его рубашка, накрахмаленная и чистая, была заправлена в штаны, а блестящие черные пуговицы были застегнуты до пояса, и иногда, когда он вставал после занятий, я замечала, что край вылезал над молнией. Я не должна была это замечать. Я не должна была смотреть. Я часто задавалась вопросом, почему я это делаю. Но это не имело значения. То, как он шел ко мне — грациозно, чувственно, хищно — вот что имело значение. И я вдруг загнала себя в угол, в буквальном смысле, спиной и бедрами прижавшись к большому клетчатому дивану, моя юбка слегка задралась, ткань съехала, показав голую кожу. Так… что он спросил меня? Он что-то спросил меня. Он поймал меня на лжи, не так ли? Нет он не знал точно. Он догадывался, конечно, он догадывался, он всегда гадал. Это было предположение. Просто предположение. Всегда просто догадки. — Прости? — Он остановился передо мной, склонив голову набок. Я опустила глаза. Его руки были в карманах. Я почувствовала, как у меня пересохло в горле. — В твою первую ночь здесь, — мягко сказал он, сверля меня взглядом. — Ты сказала, что почти не видела Профессора Дамблдора в детстве. Но только что… ты сказала, что он рассказывал о Гриффиндоре все время. Так? — Я облизала губы. Его челюсть напряглась. Тупая боль распространилась внутри моего черепа. — Это была…фигура речи, — пробормотала я, совершенно не в силах отвести от него взгляд. Была ли это его магия? Успел бы он бросить заклинание? — Всякий раз, ну, он нечасто появлялся у нас, но когда приезжал — всегда говорил о Гриффиндоре. Он очень… гордился этим. — Мимолетная леденящая улыбка промелькнула на его лице. Я не могла отвести глаз, не осмелилась. — Как глупо, — прошептал он почти самому себе. — Что глупо? — Он поднял руку, словно хотел откинуть мои волосы со лба. Но так и не дотронулся. Конечно он до меня не дотронулся. — Да, дорогая, — тихо ответил он, наклоняясь вперед, его дразнящее и влажное дыхание обожгло мою щеку. — В конце концов… ты же не думаешь, что я во это поверю, не так ли? — И тут я замерла, перестала дышать, почувствовала, как мои легкие сжались, скукожились, схлопнулись , и он усмехнулся, его губы коснулись моего уха, и я вдруг с болью вспомнила кое-что очень важное. Я не могла поверить на самом деле, что у меня хватило безрассудства и самонадеянности упустить это из вида… Том Риддл был великолепным. Том Риддл был могущественным. Тому Риддлу не нужно было гадать, все, что ему нужно было делать, это стоять рядом и смотреть мне в глаза. Потому что Том Риддл был Легилиментом. Я судорожно крутила кольцо, которое дал мне Абраксас, оно все еще было на мне. Почему я все еще носила его? Что со мной не так? Том Риддл умел читать мысли. Том Риддл читал мои мысли и видел мои воспоминания, а это значило, что он знал, знал, больше не гадал, он, блядь, не гадал… Чертов ад.