Кошмар

25 сентября 1944 года Сегодня утром Малфоя выписали из больничного крыла. Его лицо, его угловатое, глупое, аристократическое лицо, когда он спустился к завтраку и увидел, что я держу ее за руку… Боже, это было бесценно. Частично шокированное, частично сбитое с толку, но в основном разъяренное. И хотя наблюдать за тем, как он выблевывает свой ужин в пятницу вечером, было по-своему забавно, медленно действующий яд по своей сути является слишком утонченным наказанием, на мой вкус. Украсть у него Грейнджер было гораздо приятнее. Даже если тактика, которую мне пришлось использовать для этого, была... немного неортодоксальной. Однако... Мне не следовало этого делать... Блядь. Блядь. Я не должен был угрожать убить ее. Оглядываясь назад, я понимаю, что это был довольно плохой ход с моей стороны. Но, на самом деле, с этим ничего нельзя было поделать. Она просто была такой... Такой пиздой. Да. Пиздой. Я знаю, что называл ее так раньше, но, честно говоря, из-за того, что она говорила, я просто хотел, черт возьми, причинить ей боль. Отчаянно. Я просто хотел заставить ее замолчать. Любыми необходимыми средствами. Я хотел, чтобы она остановилась. Я хотел заставить ее остановиться. Потому что то, что она говорила... Боже, она вела себя так, как будто знала о том, что произошло прошлым летом. Как будто она знала меня. Знала, что мной двигало. Как будто она имеет хоть какое-то гребаное представление о том, какой была моя жизнь. И она была такой высокомерной и самонадеянной и совершенно чертовски бесила, и я хотел... К черту все это, я хотел затрахать ее до беспамятства. Что не было жизнеспособным вариантом по множеству очень веских, очень логичных причин. Она была не чем иным, как отвлекающим фактором, причем изнурительно отвлекающим фактором. Все мои Рыцари считают меня одержимым, что оскорбительно, но почти точно. Я хотел бы думать, что я выше мелких подростковых побуждений ... Боже, разве я не провел большую часть четвертого года, пытаясь убедить себя, что мне даже не нужно дрочить? Это была чертова катастрофа, и до сих пор ничего не могу с этим поделать. Никогда не было девушек, которые заставляли бы меня задумываться о таких нелепых вещах, как дружелюбие и пустые шкафы для метел и где, не в сезон можно было купить цветы. (Ей, наверное, понравились бы розы. Белые розы. Мне придется отправить Лестрейнджа в теплицы.) Это просто... Это ее лицо. У нее такие тонкие черты лица. Она выглядит почти... хрупкой. Ее внешность так не соответствует ее характеру, она борется со мной, как будто думает, что у нее есть шанс победить. Признаюсь, я не знаю, что с этим делать. И она застряла здесь, в чужом времени и месте, окруженная этими людьми, и она была бы абсолютной идиоткой, если бы доверяла им, она одинока в прямом смысле этого слова, и у меня складывается впечатление, что она к этому не привыкла. Это заставляет меня задуматься. Насколько трудно будет на самом деле завоевать ее доверие? Потому что, как бы мне ни было любопытно узнать о своем собственном будущем, я всегда отвлекаюсь на силу ее враждебности, когда она поднимает этот вопрос. То, как она смотрит на меня ... Боже, как будто я задушил щенка прямо у нее на глазах. Это нелепо. И несколько волнующе. Потому что это означает, что по крайней мере некоторые из моих планов осуществятся. Иначе с чего бы ей ненавидеть меня до такой степени? Она раздражающая магглорожденная гриффиндорка. Я не могу себе представить, что мое будущее "я" было слишком добрым к ней. Действительно, ее презрение ко всему, что она, кажется, знает, что я из себя представляю. Я думаю, это было бы забавно, если бы это не было так чертовски неудобно. Конечно, я всегда мог бы использовать легилименцию. Признаюсь, я не имею реального представления о ее интеллектуальных способностях, я просто предполагаю тот факт, что она немного меньше идиотка, на что указывает большинство ее поступков, но я не думаю, что она окклюмент. Ее страх на днях, когда она подумала, что я уже проник в ее разум, был искренним. Нет, не окклюмент. Проникнуть в ее голову было бы до смешного легко. Однако ... Она бы возненавидела меня. Она уже ненавидит меня. Хотя у нее появилась бы реальная причина, если бы я это сделал. Это было бы вторжением в ее личную жизнь. Нападение, на самом деле. И она беззащитна. Это было бы неэтично. Не то чтобы я особенно заботился об этике, но ... Она никогда не простит меня. Она уже ненавидит меня. Блядь. Возможно, если бы я был деликатен... Нет, она бы узнала. Она бы узнала, и она побежала бы прямо к Малфою и, вероятно, умоляла бы его жениться на ней. Нет. Черт. Нет. Легилименция - это последнее средство. Я могу быть терпеливым. Не то чтобы мне это нужно ... Она уже ненавидит меня. Будет ли ее отчуждение действительно иметь такое большое значение? В конце концов, она станет расходным материалом. Видит бог, Дамблдор уже выдал ей срок годности. Но после всех неприятностей, через которые я прошел, чтобы удержать ее от опасности... это кажется почти кощунственным, вот так отказаться от нее. Конечно, я заслуживаю какой-то награды? Нет. Да. Блядь. Она действительно пизда. ТМР __________________________________________________________________ 15 октября 1944 года Притворяться девушкой Тома Риддла было... неудобно. Он редко отходил от меня. Его рука постоянно лежала на моих плечах или обернутая вокруг моей талии, очевидное напоминание любому, кто видел, что я принадлежу ему. Он был вежлив. Он был очарователен. Он был настоящим джентльменом. Он открывал для меня двери, отодвигал мой стул во время уроков и дарил мне одну белую розу каждый понедельник, утром перед завтраком. Но он никогда не прикасался ко мне. Не совсем. Не так, как в ту ночь, когда на меня напали. Он холодно, небрежно целовал меня в щеку, когда мы были на людях, а наедине... Ну, наедине он едва ли даже смотрел на меня. Мы никогда не говорили о том, откуда я родом. Мы никогда не говорили о том, что произошло между нами. И это продолжалось уже почти три недели. Я часто задавалась вопросом, что он получил от нашего негласного соглашения. По сути, он шантажировал меня, косвенным, полностью слизеринским способом, чтобы я вступила с ним в отношения. За исключением того, и это была та часть, которая меня смущала, что на самом деле это были не отношения. Он не ожидал секса. Казалось, он не получал никакого реального удовольствия от моего общества. Наши разговоры были неестественными и редкими, он проводил большую часть совместного времени, читая или делая домашнее задание. Это было, за неимением лучшего описания, совершенно чертовски странно. И с самого первого утра, когда он переплел свои пальцы с моими и самодовольно повел меня в Большой зал, все изменилось. Дамблдор перестал искать встречи со мной. Абраксас проводил слишком много времени, хмурясь. Лестрейндж вообще избегал зрительного контакта. Три недели. Три недели я играла роль влюбленной подружки. А теперь... ну, теперь мы были в общей комнате Слизерина. Прошел комендантский час. Мы были одни. Он сидел за столом рядом с камином, перед ним лежало наполовину законченное эссе по зельеварению. Я удобно устроилась на обитом тяжелой парчой изумрудно-зеленом диване, лениво перелистывая страницы своего учебника по Трансфигурации. И мне было скучно. Скучно, и я устала, и совсем чуть-чуть сошла с ума, потому что прежде, чем я смогла остановить себя, прежде, чем я смогла хорошенько подумать о том, что я делаю... Я громко выдохнула. — Риддл. — Он даже не потрудился поднять глаза. — Я говорил тебе называть меня Томом. — Я стиснула зубы. — Ладно. Том. Мы можем поговорить? — Он отложил перо с драматическим вздохом. — О чем же? — холодно спросил он. Я не колебалась. — Зачем ты это делаешь? — Выражение его лица оставалось бесстрастным. — Что делаю? — — Это... соглашение, — деликатно сказала я, ерзая на своем месте. — Что ты получаешь от этого? Здесь около сотни других девушек, которых тебе не нужно было бы шантажировать, чтобы они встречались с тобой, так что я не понимаю, почему ты так поступаешь со мной. — Его губы дрогнули. — Ты довольно высокого мнения о себе, не так ли, Грейнджер? — Я почувствовала, как слабый румянец пополз вверх по моей шее. — На самом деле не имеет значения, что я думаю, не так ли? — Он бросил проницательный взгляд в мою сторону. — Нет, не имеет, — согласился он. А затем он снова переключил внимание на свое эссе. У меня отвисла челюсть. — Почему тебе так трудно ответить на простой вопрос? — потребовала я. Он пожал плечами. — Это не так. — Я начала закипать. — Я не знаю, почему я вообще беспокоюсь, — пробормотала я. — Ты гриффиндорка, — легко сказал он. — У тебя нет самоконтроля. Или дисциплины. Сомневаюсь, что ты хорошенько думаешь, прежде чем открыть свой соблазнительный ротик. — Я скрестила руки на груди. — Нет дисциплины? — повторила я с негодованием. — Нет дисциплины, к твоему сведению, Риддл, у меня не только были самые высокие оценки среди всех остальных на моем курсе, у меня были самые высокие оценки за полвека! У меня одиннадцать чертовых С.О.В.! Одиннадцать! Я должна была быть когтевранкой! — В его глазах светилось что-то похожее на удовлетворение. — Тогда к чему вся эта посредственность? Здесь, я имею в виду. Ради бога, Лестрейндж набрал больше очков, чем ты, в нашем последнем тесте по чарам. — Я бросила на него испепеляющий взгляд. — Как ты думаешь, почему? Я должна... сливаться с толпой, — сказала я презрительно. Он вдруг ухмыльнулся. — Что ж, хоть небольшое облегчение. — Я вопросительно посмотрела на него. — Почему? — — Потому что я бы не хотел встречаться с идиоткой. — Я фыркнула. — Мы притворяемся, а не встречаемся, Риддл. Постарайся не отставать. — Он усмехнулся. — Отвечая на твой предыдущий вопрос, я лично заинтересован в твоей безопасности. И поскольку тебе нельзя доверять, что ты не попадешь в беду... — он замолчал. Я напряглась. — Прошу прощения? — Он откинулся на спинку стула. — Ты слышала, что я сказал, Грейнджер. Ты с твоими одиннадцать С.О.В не можешь сейчас прикидываться дурочкой. — Я медленно встала. — И что, потому что кто-то пытался напасть на меня три недели назад, это моя вина? И это значит, что я не могу позаботиться о себе? Ты... ты... ты такой женоненавистник! — Он закатил глаза. — Действительно? Это лучшее, что ты могла сделать? — — Я вполне способна на ... — — Я уверен, что это так, — прервал он, его тон был не чем иным, как покровительственным. — Но факты…неопровержимы. Ты доверяла Альбусу Дамблдору. Он предоставил тебе ужасно неадекватное прикрытие, он даже не узнал, говоришь ли ты по-французски? Нет? Я думаю, что нет, а потом ты довольно глупо побежала в чертову Выручай Комнту и попросила чертову гостиную Гриффиндора, я мог бы добавить, вид которой ты не должна была знать заранее. Ты приняла обручальное кольцо от Малфоя. Малфоя! и отказалась снять его, просто назло мне. Ты взяла записку от Мелании Макмиллан, девушки, которая ненавидит все твое существо с довольно тревожным энтузиазмом, и действительно поверила чертовой подписи внизу! Я не знаю, сколько еще нужно разных способов объяснить тебе это. Ты в опасности. Какие бы у тебя ни были возражения против меня лично, мне на это наплевать. Я могу обеспечить тебе безопасность. Я буду охранять тебя. И если мне придется... изображать некоторую привязанность к тебе на публике, чтобы сделать это, я не против. — Мои ногти впились в ладони. Ярость была слишком маленьким словом для того, что я чувствовала в этот момент, нет, мне нужно было что-то с большим количеством слогов, что-то более длинное и гораздо более трудное для произнесения вслух. — Ты не мой защитник, Риддл, — выплюнула я. — Я никогда не просила...— — Ты все еще не слушаешь! — крикнул он, резко отодвигая стул и поднимаясь на ноги. — А ты все еще не отвечаешь на мои вопросы! — выстрелила я в ответ. — Почему ты беспокоишься о том, чтобы защитить меня? Что ты получаешь от этого? — Он усмехнулся. — Что я получу от этого? — Он издал резкий лающий невеселый смех. — Я получаю Провидца без всей этой раздражающей, пресной двусмысленности. Я получаю кого-то, кто, вероятно, знает все глупые, неосторожные ошибки, которые я когда-либо совершу, и может сказать мне, как их избежать, прежде чем у них появится шанс произойти. Ты действительно не понимаешь, насколько ты ценна? Тебе даже не приходило в голову, почему люди хотят заполучить тебя? — Я почувствовала острый укол разочарования, который быстро отбросила. — Почему ты думаешь, что я когда-нибудь расскажу тебе что-нибудь? — недоверчиво спросила я. — Временная шкала, я должна сохранить ее. Мое существование здесь...это она хрупкая. Каждый день, который я нахожусь здесь, я задаюсь вопросом, не сделала ли я или не сказала чего-то непростительного ... Боже, я в ужасе от того, что просто на просто исчезну. Исчезну совсем. Рассказывать тебе о будущем было бы за гранью безответственности. Я никогда этого не сделаю. — Выражение его лица не изменилось. — Ты всегда такая злая, Грейнджер, — небрежно заметил он. — Злая, испуганная и обороняющаяся. На самом деле, я даже не думаю, что когда-либо видел, как ты смеешься. Ни разу по-настоящему. Почему так? — Я уставилась на него, разинув рот. — Ты это несерьезно. — Он приподнял бровь. — Вполне серьезно. — Я почувствовала колючее предчувствие. — О, я не знаю, — саркастически протянула я. — Может быть, это потому, что я застряла на пятьдесят лет в прошлом с кучей незнакомцев, которые не могут решить, хотят ли они убить, покалечить или жениться на мне. Возможно, это как-то связано с моим угрюмым характером. Очень жаль, если это тебя оскорбляет. — Он сделал паузу. — Пятьдесят лет? Так далеко? — прошептал он, почти про себя. Я поморщилась. Блядь. — Я не... — начала я говорить. — Нет, нет, я знаю, — нетерпеливо перебил он. — Ты не хотела мне этого говорить. Но... Боже. Пятьдесят лет. Это...хорошо. — Я расправила плечи. — Я больше ничего тебе не скажу, — сказала я вызывающе. — Ничего. — Он медленно приблизился ко мне, засунув руки глубоко в карманы. — Это разочаровывает. Хотя было бы мило с твоей стороны добровольно рассказать мне то, что я хочу знать... нет необходимости. — Я смотрела на него долгое, сбивающее с толку мгновение. Боже, но он действительно был физически совершенен, не так ли? Все его лицо представляло собой этюд на контрасте, бледная кожа, темные глаза, красные губы, и я удивлялась тому факту, что он вообще был настоящим. И вот тогда я поймала себя на мысли ... Какое гребаное расточительство. Потому что он был блестящим, красивым и обладал поистине магнетической харизмой, я почти могла понять, как он собрал так много безмозглых, льстивых последователей. Я могла наблюдать за тем, как он манипулировал Лестрейнджем и Малфоем, как он запугивал их, даже не говоря ни слова, и оценить явную силу его личности. Он был особенным. Он был исключительным. И все, что я хотела сделать, это спросить его, почему он собирается стать таким, каким я его знала. Как будто это имело значение. Как будто он вообще мог знать. — Тебе не надоело угрожать мне, Риддл? Я начинаю думать, что это все, что ты умеешь делать. — Он ухмыльнулся. — Это не все, что я умею делать, милая, — многозначительно ответил он. Я отступила. А потом отвернулась от него и глубоко вздохнула. — Почему ты меня так называешь? — дрожащим голосом спросила я. — Как именно называю? — — Милая. Ты, кажется, не из тех, кто любит... нежности. — Он шагнул ближе, прижимаясь грудью к моей спине. У меня перехватило дыхание. — Ну, ты обычно впадаешь в истерику, когда я называю тебя по имени, — пробормотал он, его губы едва касались моего уха. — Милая. — Я вздрогнула. — Я... я не уверена, что ты имеешь в виду, — пробормотала я. Его пальцы забарабанили по изгибу моей талии. — Действительно, — ответил он. — Ты морщишь нос и прикусываешь губу и ... Боже, это сводит меня с ума. — Я сглотнула. — Сводит с ума? — слабо спросила я. Его хватка усилилась. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — Его голос был хриплым и глубоким. Я почувствовала, как он грохочет в его груди. — Нет, — выдавила я. Он подался бедрами вперед и я почувствовала его, всего его, своей спиной. Я закрыла глаза. — Вот что ты делаешь со мной, — прошипел он, медленно проводя рукой по моему животу. – Чувствуешь это, милая? Чувствуешь, какой я чертовски твердый? — Ниже, мысленно взмолилась я, еще немного ниже. — Д...да, — удалось мне выговорить. Его пальцы, его длинные, изящные, ловкие пальцы, играли с пуговицами на моей блузке. Ну же. Больше. Ниже. Продолжай. — Это все для тебя, — сказал он. Его дыхание было хриплым, резким и горячим. — Каждый гребаный дюйм. — Он задрал край моей рубашки. Хлопок казался шершавым, когда скользил по моей коже. Больше. Больше. Ниже. Пожалуйста. — Ты не... ты не говорил, — ответила я, сдерживая всхлип. Он скользнул большим пальцем под пояс моей юбки. Мои бедра задрожали. Продолжай. Ну же. Ниже. Больше. Ниже. — Я наблюдаю за тобой, ты знаешь, — сказал он, его зубы задели мою шею. — Когда ты думаешь, что никто не смотрит. Я смотрю, как ты чертовски осторожно скрещиваешь ноги, когда садишься, следишь за тем, чтобы никто не увидел того, чего им видеть не положено, не так ли? Я часами представлял, как выглядят твои трусики. Представлял, как ты выглядишь в своих трусиках. Они были зелеными в ту ночь, когда на тебя напали. Интересно, какого цвета они сегодня? — Он провел большим пальцем взад и вперед по моей тазовой косточке, прежде чем опустить его ниже. Я подавила вздох. — Я ... я не помню, — нетвердо ответила я. Ну же. Еще немного. Ниже. Больше. Пожалуйста. — Ну, мы не можем этого допустить, — вкрадчиво сказал он. — Ты покажешь мне, не так ли, милая? Ты позволишь мне расстегнуть молнию на твоей юбке и посмотреть, какого они цвета. Не так ли? — Он провел кончиками пальцев по передней части моих трусиков. Я прикусила губу. Я не могла говорить. Не сейчас. Не при этих обстоятельствах. Если бы я открыла рот, я бы сказала "да". Я бы умоляла. Я бы сказала ему, чтобы он сорвал с меня нижнее белье своими гребаными зубами, если бы ему так захотелось, потому что мне нужно было что-то, что я едва понимала, и я была абсолютно, блядь, уверена, что он был единственным, кто мог дать мне это, и, черт возьми, но все мое тело гудело, жаждало, как тикающая, дрожащая в ожидании чертова бомба замедленного действия, и моя кожа, казалось, ползала, двигалась, и я чувствовала себя такой пустой, как будто меня поглотила темная, сочащаяся, ноющая пустота, и я нуждалась... я нуждалась ... Ниже. Пожалуйста. Ниже. Именно так. — Я надеюсь, что они белые, — продолжил он. — Тонкий белый хлопок, чтобы я мог видеть, насколько ты чертовски мокрая. Ты хочешь показать мне, милая? Прямо сейчас? Хочешь показать мне, какая ты мокрая? — Я хотела кивнуть, но основание его ладони было прижато к моему клитору, а его пальцы впивались в кружево моих трусиков, и я, блядь, не могла пошевелиться, мои мышцы были скованы, заморожены, и это был он, это был момент, когда я собиралась сдаться, сдаться, отдать все напрочь ... Я резко обернулась. Наши глаза встретились, карие с карими, зрачки расширены, сверкают, горят, не могу отвести взгляд, никогда не смогу отвести взгляд, никогда, никогда, никогда .... А потом я поцеловала его, мой язык у него во рту, мои руки на его груди, а он боролся с молнией на моей юбке, его пальцы были неуклюжими, неопытными, а потом она упала на пол, и я стояла перед ним, и он отстранился, медленно соблазнительно, с невероятно, блядь, идеальной ухмылкой мелькавшей на его лице... Мои трусики были белыми. — Я так и знал, — пробормотал он. — Я знал, что они будут белыми. — Прежде чем я успела ответить, он сорвал их и опустился на колени, положив руки мне на ягодицы, его взгляд был прикован к промежутку между моих бедер ... — Чертов гребаный ад, — благоговейно прошептал он. А потом я чуть не упала в обморок. Потому что он смотрел на меня, на эту часть меня, и он выглядел любопытным, очарованным и голодным, почти диким, как будто он не мог наглядеться, это длилось секунду, треть и, может быть, даже четверть, а потом он облизнул губы, и я поняла, что он намеревается сделать, и предвкушение это было слишком, просто чертовски много, и вид того, как он наклоняется вперед, со слюной, скользкой и блестящей на его языке, это была самая эротичная вещь, которую я когда-либо видела, черт возьми, и Боже, я могла бы кончить прямо тогда, прямо там, просто от осознания того, что он собирается сделать со мной, для меня ... Первый раз он лизнул меня робко. Второй раз более твердо, уверенно и вызвал едва слышный стон из глубины моего горла. Ощущение его рта на моей киске ... Боже, но я, блядь, даже не могла подумать об этом слове, не покраснев, было странным. Кончик его языка был бархатистым и влажным, когда он кружил вокруг моего клитора по разному надавливая, сильнее, слабее, сильнее, слабее, но затем он засунул палец внутрь и обхватил губами клитор, и, возможно, даже прикусил, я не могла сказать, я не могла думать, нет, не могла, вообще никак, и вот, вот он, этот замечательный статический заряд проносится сквозь мое тело, острый, удивительный и чертовски электрический... Он покрутил пальцем, загибая его вверх. Я ахнула. О, мой гребаный Бог. — Вкусно, — пробормотал он, слегка отстраняясь. Его губы были распухшими, блестящими и влажными. Я смутно подумала, что мне должно быть стыдно. Но не было. — Так чертовски хорошо. — Он нырнул обратно. Я закрыла глаза. И мой разум опустел. Он заменил палец языком, входя и выходя, и его руки переместились вниз, чтобы обхватить мои бедра, когда я начала двигать бедрами по его лицу. Это было не похоже на ту ночь в вестибюле. Нет. Мое тело готовилось к чему-то, чему-то большему и гораздо более мощному, я чувствовала, это извивалось, как змея, в глубине моего живота, затягивалось все туже и туже, ожидая нападения, ожидая освобождения, это было похоже на волшебство, неожиданное и неземное, и это сводило с ума, невероятно долгих полсекунды, прежде чем мой мир полностью, блядь, разлетелся вдребезги... Я чувствовала связь с ним, с самой собой, таким образом, что это не имело смысла. По моей шее сбоку скатилась капля теплого пота. Его ногти впивались в мою плоть, оставляя крошечные следы в форме полумесяца. Воротник моей рубашки был накрахмаленным, хрустящим и жестким, когда терся о мою челюсть. Его волосы были густыми и на удивление жесткими на подушечках моих пальцев. Мое сердцебиение было сильным, громким и беспорядочным, протяжным, пульсирующим эхом в ушах. Я была уверена, что он мог это услышать. Я была уверена, что он это почувствовал. Однако этого было недостаточно. Я хотела его увидеть. Я хотела, чтобы он посмотрел мне в лицо и увидел, что именно он сделал со мной, я хотела, чтобы он, черт возьми, знал, бесспорно, бесповоротно, что это не было несчастным случаем, что это не было побочным продуктом страха, неуверенности и адреналина. Это было намеренно, это было сознательно, это было по-другому. Я открыла глаза. Я посмотрела вниз. Его взгляд метнулся к моему, как будто он ждал этого, ждал меня ... Он намеренно провел языком по моему клитору. А потом мои мысли начали мелькать обрывками, блаженными фрагментами, там, да, вот тут, покалывание в позвоночнике — быстрее, быстрее, быстрее, блядь, зубы и язык, и сильнее, там, там, так близко, горячо, мне горячо, слишком горячо, близко, я не могу, яркие белые зигзаги молнии, да, продолжай, да, сильнее, так чертовски жарко, быстрее, сильнее, да, так близко, мои мышцы рассыпались, быстрее, ближе, не могу стоять, блядь, падаю, падаю, падаю, блядь, я не могу, я не могу, да, быстрее, быстрее, быстрее быстрее ... Да. Я разбилась. Все прекратилось. Я кончила.