Кошмар

Я пыталась убедить себя, что это ничего не значило. Ничего не значило, когда он медленно встал и провел большим пальцем по моей щеке, его прикосновение было удивительно нежным. Что это ничего не значило, когда он помог мне застегнуть юбку, а его руки задержались на моих бедрах, как будто он не хотел отпускать. Что это ничего не значило, когда он обхватил меня руками за талию и, черт возьми, держал меня на одну, две, три секунды дольше. Это ничего не значило. И это ничего не значило, когда он сел на диван и притянул меня к себе на колени, уткнувшись носом в мою шею, его дыхание на моей коже было теплым, успокаивающим и шелковистым. Это ничего не значило, когда я откинулась назад, мое тело слилось с его, и положила голову ему на плечо. Это ничего не значило, абсолютно, блядь, ничего, когда я поерзала и повернулась, чтобы поцеловать его в губы. То, что я чувствовала свой вкус на его языке, ничего не значило. Это ничего не значило, когда наконец, отстранился, он улыбался. И, Боже, эта гребаная улыбка, она ничего не значила. Я была уверена в этом. Потому что я все еще с поразительной ясностью вспоминала ту ночь, когда впервые встретила его. Как он вежливо, почти безразлично улыбнулся, и я подумала, что это выражение совершенно не подходит к его лицу. Я думала, что не подходит. Но эта улыбка, она была другой. Такой чертовски другой. Она была кривой, чуть-чуть неровной, его губы были в основном сомкнуты, и виднелась лишь тончайшая полоска идеально ровных белых зубов, но в нем была мягкость, в легком приподнятом уголке рта, который выделял недостатки, делал их менее заметными, и все. Я могла сосредоточиться только на конечном результате, на осознании того, что это было совсем не неправильно, что именно таким я всегда хотела бы его видеть ... Это ничего не значило. Все это ничего не значило. — Ты делал это раньше? — робко спросила я. Позади нас лениво потрескивал огонь. — Ты подарила мне мой первый поцелуй три недели назад, — отметил он, небрежно проводя рукой по моим волосам. — Конечно, я никогда не делал этого раньше. Почему ты спросила? — Я покраснела. — Ну... я имею в виду... ты был довольно хорош в этом, не так ли?— Он пожал плечами. — Парни болтают, — кратко объяснил он. — Особенно Малфой. — Я поудобнее устроилась в его объятиях, закинув ноги ему на колени. Это ничего не значило. — Так... Малфой научил тебя всему, что ты знаешь? — поддразнила я. Он фыркнул. — Я полагаю, он поведал так сказать о практическом опыте. — Я ухмыльнулась. — И теперь, когда у тебя есть практический опыт... — Я замолчала. — Это было как в его рассказах? — Он переплел свои пальцы с моими, потирая большим пальцем тыльную сторону моей ладони. Это ничего не значило. — На самом деле это было совсем не так, как я себе представлял. — — О? — — Раньше я думал... — он замолчал, посмеиваясь. — Раньше я всегда испытывал отвращение, когда Малфой говорил об этом. О том, что... что я только что сделал, я имею в виду. Это просто звучало так... грязно. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь добровольно соглашусь на такое. — Я почувствовала укол... чего-то в животе. Это ничего не значило. — А теперь, когда ты попробовал? — храбро спросила я. Он притянул меня ближе. Ничего. Это ничего не значило. — Ну, это, конечно, было грязно, — криво усмехнулся он. — Но ты на вкус... — Я сглотнула. Он положил подбородок мне на макушку. Я слушала, как он вдыхает и выдыхает, чисто, медленно и без усилий. — Да? — Он прочистил горло. — Восхитительна, — просто сказал он. — Ты была восхитительна на вкус. Лучше, чем я мог бы когда-либо даже... вот. — Я расслабилась в его объятиях. Он был теплым. Он был безопасным. Ему нравился мой вкус. Это ничего не значило. — Я не уверена, что это тот комплимент, который требует ответа, — хихикнула я. Он сделал паузу. — Могу я спросить тебя кое, о чем? — Я облизнула губы. Его голос изменился, он был грубым, нерешительным, возможно, даже немного неуверенным. Это заставляло меня нервничать. — Это о будущем? — я попыталась пошутить. — Отчасти, да. — я напряглась. Его руки сжались вокруг меня. Это ничего не значило. — Ты знаешь, что я не могу... — искренне сказала я. — Ты знала Лестрейнджа там... откуда ты пришла? — перебил он. Я застыла. — Что? — прошептала я. — Лестрейнджа. В первый вечер, когда вы познакомились, я заметил, что тебе, кажется, необычайно неуютно в его присутствии. Ты знала его? — уточнил он. У меня пересохло во рту. — Не совсем. — Он погладил внутреннюю сторону моего запястья кончиками пальцев. Это ничего не значило. — Что это значит... не совсем? — В моей груди начала формироваться медленно разгорающаяся боль. Я поняла, что не дышу. Я закашлялась. — Я знала некоторых членов его семьи, — осторожно сказала я. Он заправил прядь волос мне за ухо. Ничего. Все это ничего не значило. — И? Они что-то с тобой сделали? — Я начала качать головой. Но потом остановилась. Действительно если я расскажу ему это нанесет какой-то вред? Я, очевидно, не могла вдаваться в подробности, предоставить какие-ибо реальные подробности, но, конечно, показать ему, через что я прошла... конечно, это не было бы слишком ужасно безответственно? Он уже знал, что я магглорожденная. Он знал, что я гриффиндорка. Ради бога, он знал, что я из чертова будущего. И то, о чем он спрашивал то, что он хотел знать, это не повлияет на сроки. Это было личным. Это было обо мне. Это был, пожалуй, единственный из всех моих секретов, который я действительно могла рассказать. Но заслуживал ли он того, чтобы знать? В конце концов, он был, по крайней мере непреднамеренно, причиной этого. Того, что произошло. Того, что пошло не так. Возможно, он и не был тем, кто держал нож, но... Нет. Не он. Это был не он. Том Риддл был мертв и исчез, когда Беллатриса Лестрейндж вырезала это слово, это ненавистное гребаное слово на моей коже. Том Риддл не имел к этому никакого отношения. Его там не было. Тома Риддла больше не существовало в моем мире. В какой-то момент в течение пятидесяти лет он совершил постоянный переход в лорда Волдеморта. Он не был Томом Риддлом. Мой шрам, это ненавистное гребаное слово, не имел к нему никакого отношения. Это ничего не значило. Я потянулась к пуговицам на манжете своей форменной рубашки. У меня тряслись руки. — Что ты делаешь? — — Я просто собираюсь показать тебе кое-что, — ответила я, вздрогнув от едва заметной дрожи в своем голосе. Я отвернула рукав, закатав его, обнажив восково-розовый контур шрама «Грязнокровка.» Он был вырезан грубо, без помощи магии. Он был большим, занимая пространство между внутренней стороной моего запястья и основанием локтя. Он был уродливым. Конфигурация букв была неправильной, почти детской, и некоторые строки были толще других. Я подняла руку, повернув ее так, чтобы на шрам упал мерцающий свет от костра. Он выглядел блестящим. Рана заживала плохо, неприятно, кожа туго натянулась над разрезами. Это ничего не значило. Ему потребовалось несколько минут, чтобы среагировать. Единственным внешним, очевидным признаком его расстройства было то, как его руки сомкнулись вокруг моей талии, как тиски, почти по собственной воле. Но когда он, наконец, заговорил, это было грубо, гортанно, жестоко ... — Черт. — Я почти улыбнулась. — Это было довольно болезненно, — сказала я, мой тон был нехарактерно отстраненным. — Она, я имею в виду, человек, который это сделал, использовала специальный нож, который особенно затруднял заживление раны. Я думаю, они хотели убедиться, что у меня есть напоминание. Как будто... как будто я смогу когда-нибудь забыть. — Он сглотнул. Я почувствовала движение на затылке. — А...а Лестрейндж сделал это с тобой? — спросил он, его пальцы зависли над моей рукой. Казалось, он не хотел прикасаться к шраму. — Честно говоря, — ответила я, — это был Лестрейндж по браку. Но имя .... я не знаю. Эта информация может повлиять. — Он отрывисто кивнул, его челюсть царапнула мои волосы. Мне вдруг захотелось увидеть его лицо, его выражение. Это было важно. Я не стала зацикливаться на том, почему. Я просто повернулась. Это ничего не значило. Его глаза были закрыты, крепко зажмурены, веки сморщены, ресницы трепетали от напряжения. Слабый румянец окрасил его щеки. Его губы были сжаты в тонкую ровную линию. Его ноздри раздувались. Он выглядел злобным. Я не могла сдержать дрожь. — И Эдмонд позволил этому случиться? — выдавил он, все еще не открывая глаз. Мне было интересно, что бы я увидела, если бы он их открыл. — Эдмонда там не было. Я даже не уверена, что он все еще... — Я неловко замолчала. Мускул на его шее дернулся. — Лестрейндж сделал это с тобой, — тупо повторил он. Я запнулась. — Посмотри на меня, — умоляла я. Его глаза оставались решительно закрытыми. Это ничего не значило. — Ты... ты ... как это случилось? — Я провела языком по слегка неровному краю своих зубов. — Том, — пробормотала я. — Посмотри на меня. — Он сделал глубокий, судорожный вдох, и все еще, все еще не открывал глаза. — Просто скажи мне. Расскажи мне, как это произошло. Я хочу знать. — Я обвила руками его шею и наклонилась к нему, прижимаясь грудью к его груди и наслаждаясь твердым, устойчивым теплом его тела. Это ничего не значило. — Я была ... э ... э... схвачена. — — Захвачена в плен? — Я прикусила нижнюю губу. — Да. — Он сморщил нос. — Я не понимаю. Будут ли они охотиться на магглорожденных в будущем? — серьезно спросил он. Я взглянула на свое покрытое шрамами предплечье. — Обычно нет, — уклончиво ответила я. — Тогда почему тебя кто-то схватил? Ты что, какая-то беглянка? — — Ты знаешь, что я не могу тебе сказать, — мягко напомнила я ему. Его глаза резко открылись ... И я не могла не ахнуть. Потому что, хотя его взгляд всегда был почти сверхъестественно напряженным, сейчас все было по-другому. Это было нечто большее. Это была ярость, грубая и ослепляющая. Это было темно. Это было отчаянно. Это было доказательством того, что он мог убивать, доказательством того, что он убьет. И умом я понимала, что должна была испытывать отвращение. Я должна была прийти в ужас. Я должна была хотеть отступить, убежать; я должна была хотеть убежать. Однако вместо этого все, что я могла сделать, это вспомнить тот день, когда меня пытали. Я помнила крики, мои крики, конечно, но были и другие крики, более глубокие крики, Рона и Гарри. Я ждала острого укола в животе, который обычно сопровождал мысли о них. Этого не произошло. Я задавалась вопросом, не онемела ли я окончательно. Это ничего не значило. Я вспомнила, как Рон умолял ее отпустить меня, забрать его и отпустить меня, остановить это, просто, черт возьми, остановить это, и как Гарри ворвался в гостиную, чувство вины и стыда боролись с облегчением, которое он явно испытал, обнаружив меня живой, я вспомнила последствия, мое выздоровление и сколько времени я потратила, сколько времени я, черт возьми, потратила впустую, убеждая их, что со мной все в порядке, что все будет хорошо... И все же их глаза никогда не выглядели так, как у Тома Риддла, когда они думали о том, что Беллатриса Лестрейндж сделала со мной. Они никогда не выглядели убийственными. Они никогда не выглядели опасными. Они никогда не выглядели так, как будто для них не было ничего в целом мире важнее, чем, мать его уничтожить того, кто посмел причинить мне боль. Это ничего не значило. — Гермиона, — хрипло сказал он. Я решила, что мне нравится, как он произносит мое имя. Он заставил его звучать лирично, он заставил его звучать красиво. Как будто он ласкал слоги своим языком. — Ты должна сказать мне. Расскажи мне, как это произошло. Я должен знать. — У меня заболело горло. Это ничего не значило. — Почему тебя это так волнует? — потребовала я. А затем, мгновение спустя... Пожалела. Это было немедленно, резко и пронзительно. Я пожалела, что задала этот вопрос. Я пожалела, что хотела получить ответ. Потому что он уже ясно дал понять, кем я для него являюсь. Я была трофеем. Я была одержимостью. Очевидно, он находил меня физически привлекательной, но это было не то, что я хотела услышать. Это было не то, чего я хотела от него. И, черт возьми, но этого осознания было достаточно, чтобы выдохнуть воздух из моих легких так быстро, что я едва успевал за ним ... — Я не знаю, — признался он. — Что? — — Я не знаю, — снова сказал он. — Я не знаю, почему меня это так волнует. Разве это имеет значение? — Я не ответила. Я не могла ответить. Воцарилась тишина, это было неудобно. Его колено довольно больно впивалось в мой зад. Громко тикали часы в дальнем углу комнаты. Сейчас поздно? Давно прошел комендантский час. Мелания почти наверняка уже спала. Ничего. Это ничего не значило. — Человек, который напал на тебя, — сказал он резко. — Сквиб. Его нанял Малфой. — У меня отвисла челюсть. Мой мозг пытался переварить новую информацию. Его руки скользнули к моей талии. Он оставил их там. — Я думала, ты говорил, что не знаешь, кто его нанял, — тупо сказала я. — Ты сказал... ты сказал, что он не знал. — Он усмехнулся. — Я солгал. — — Очевидно. — — Это был Малфой. — — Абраксас? — Он колебался. — Маловероятно. — — Что заставляет тебя так говорить? — спросила я. Он скривил губы. — Неужели он кажется тебе человеком, способным организовать заговор против чьей-то жизни, милая? — Я горько ухмыльнулась. — Ты слишком самонадеян, Том. Тебе действительно следует перестать недооценивать людей. — Его челюсть сжалась. Это ничего не значило. — Ты думаешь, я недооцениваю Малфоя? — недоверчиво спросил он. — Ну, он, конечно, не может быть настолько непроходимо глупым, разве ты не заставляешь его делать что-то важное для тебя после окончания школы? Во Франции? — Я предполагала, было достаточно, тонко завуалированных упоминаний о том, что было приказано сделать Абраксасу, что я должна был быть глухой, чтобы не услышать их. Я не смогла почерпнуть из их разговоров больше, чем основы, но из микроскопического подергивания висков Тома, казалось вполне вероятным, что даже знания основ было достаточно, чтобы заставить его нервничать. — Откуда ты об этом знаешь? — спросил он низким голосом. — Малфой сказал тебе? — — Нет, — медленно ответила я, — но я не идиотка, как бы тебе ни хотелось так думать. Вы все проговорились достаточно, чтобы я более чем смогла связать все воедино. — Он пристально изучал меня. А потом провел рукой по моей щеке. Ничего. Это ничего не значило. — Умная девочка, — пробормотал он. Его большой палец обхватил мой подбородок и слегка потер кожу. — Такая мягкая. Такая красивая. Такая моя. — Он поцеловал меня прежде, чем я успела подумать о реакции, нежно прикоснулся губами, как будто я могла сломаться, и я почувствовала, как мышцы на моем лице начали дрожать, как это было, когда я изо всех сил пыталась не заплакать, он просто был таким нежным, неожиданно нежным, и я дико подумала, что этот поцелуй был не столько для того, чтобы обозначить его территорию, сколько для того, чтобы... Нет. Нет. Он не был нежным. Это ничего не значило. Все это ничего не значило. Я принадлежала ему, вот и все, что он пытался мне сказать. Это все, что имело для него значение. Его собственничество не было сладким. Это было тревожно. Он не был способен ни на что из того, чего я внезапно, без всякого предупреждения, решила страстно желать. Боже, он угрожал убить меня три недели назад. Довольно правдоподобно. Он не был нежным. Все это ничего не значило. Если не ... Я отстранилась. — Том, — сказала я, затаив дыхание. — Да? — — Ты помнишь... разговор, который у нас был несколько недель назад? О... о твоей семье? — Он нахмурился. — Да. — "Сейчас или никогда", робко подумала я. — Ты бы сделал это? Ты бы на самом деле... причинил мне боль? — выпалила я. Я не могла заставить себя сказать "убил". Несколько секунд он молчал. Это ничего не значило. — Насколько для тебя важна честность, милая? — Я поиграла с короткими черными волосами у основания его черепа. — Это простой вопрос, — сказала я. — Да или нет. Хотя ... я полагаю, твое нежелание отвечать мне несколько красноречиво. — Он не стал спорить. Мой желудок скрутило. Это ничего не значило. — В то время, когда я это сказал, мой ответ был бы... да. Да, я бы... причинил тебе боль. — Он провел пальцем по моей спине. Это было очень интимно. Это ничего не значило. — А теперь? — Он испытующе посмотрел на меня. — Все по-другому. — — Это не ответ. — Внезапно он оттолкнул меня в сторону и поднялся на ноги. С моей позиции на диване он казался очень высоким. — Я привык к тому, что ты рядом, — твердо сказал он, скрестив руки на груди. — Это все равно не ответ. — Он уставился на меня сверху вниз, явно взволнованный. Это ничего не значило. — В какой-то момент ты будешь мне чрезвычайно полезна, — продолжил он, как будто я даже не говорила. Я прикусила губу. — Это все еще не ответ, — повторила я, медленно вставая. Мои глаза едва доставали до уровня его груди. Я взглянула на него сквозь ресницы. Это ничего не значило. — Если бы я солгал тебе и сказал, что нет ... нет, я бы не причинил тебе вреда, тебе бы от этого стало легче, милая? — насмешливо спросил он. Я замерла на месте. — Это твой ответ? — Он вздрогнул. Это ничего не значило. — Макмиллан, сквиб, который напал на тебя, не знал, кто его нанял, — сказал он, намеренно избегая моего взгляда. — На нем было кольцо. Кольцо Малфоев. Я сомневаюсь, что он знал, для чего это кольцо, или кому оно принадлежит, но оно было достаточно специфическим, чтобы я его узнал. — Ошеломленная, я нахмурила брови. Я вспомнила о кольце. — Кольцо... вроде того, что подарил мне Абраксас? — — Похожее. У него другое назначение, но функция та же. Я предполагаю, что оно должно было активироваться в определенное время, чтобы перенести вас... в другое место. — — И ты ... ты уверен, что это было по приказу Малфоев? — Он раздраженно фыркнул. — Совершенно уверен, милая. — Я поморщилась. — Я полагаю, ты случайно не знаешь, чего Малфои могут хотеть от меня? — Его глаза вспыхнули. Это ничего не значило. — Нет. Я нет. Но я это выясню. И если Абраксас имеет хоть какое-то отношение к тому гребаному сквибу, пытавшемуся причинить тебе вред, Малфои очень быстро окажутся без наследника. — Я сглотнула. — Я... поняла. — Он задумчиво оглядел меня, выражение его лица было настороженным. — Ты никогда не удивляешься, когда я говорю подобные вещи, — заметил он. Я быстро заморгала. — С чего бы мне удивляться? — Его рот скривился. — Серьезно? — Я отвела взгляд. — Прекрати это. — — Прекратить что? — — Прекрати попытки заставить меня рассказать тебе что-то о чертовом будущем, — огрызнулась я. — Я понимаю, что ты довольно искусен в том, в роли манипулятивного ублюдка, но, пожалуйста, имей в виду, что я не полная идиотка, когда в следующий раз захочешь меня подловить, большое спасибо. — Его лицо дернулось, а потом он засмеялся, по-настоящему рассмеялся, и звук был насыщенным, заразительным и чертовски завораживающим ... Это ничего не значило. — Тебе следует лечь в постель, — предложил он через мгновение, потянувшись к моей руке. — Давай. Я отведу тебя. — Он повел меня по коридору к спальням для девочек, переплетая наши пальцы. Я наблюдала за ним краем глаза. Он выглядел необычайно довольным, даже расслабленным. Я не была уверена, что с этим делать. Разве мы только что не спорили? Мы остановились перед моей дверью. — Ладно, — тихо сказал я, прислоняясь к дверному косяку. — Тогда спокойной ночи. — Он улыбнулся и запечатлел мягкий, долгий поцелуй на моем лбу. Ничего. Это ничего не значило. — Кстати, ответ на твой вопрос - "нет", — прошептал он мне в кожу. — Нет, я бы не причинил тебе вреда. Не сейчас. Спокойной ночи, милая. А потом он ушел, а я стояла неподвижно, и я могла бы поклясться, что мое сердце забыло, как правильно биться, потому что не было никакого способа, ни одного гребаного способа, чтобы то, что оно делало так яростно, так быстро, можно было считать нормальным. Я ничего не могла с этим поделать. Я, блядь, таяла. Это ничего не значило. — Мисс Грейнджер! Какой приятный сюрприз. Это было на следующее утро. В понедельник. Я проснулась усталой, мои глаза практически слиплись, я ничего так не хотела, кроме как зарыться лицом в свою изумрудно-зеленую подушку и снова заснуть, но мне нужно было сделать кое-что еще. Что-то, что я откладывала. Кое-что важное. Я должна была встретиться с Дамблдором. Я не была глупа, как бы по-идиотски я ни вела себя с тех пор, как прибыла в 1944 год. Я слышала все предупреждения, и это были вовсе не тонкие намеки на то, что в Дамблдоре было гораздо больше, чем мудрость, доброта и самоотверженно блестящие политические махинации. Часть меня не хотела, не могла, признать, что его мотивация помогать мне проистекала из чего-то другого, помимо простой щедрости. Он был наставником Гарри. Он был нашим любимым директором. Он верил во второй шанс, искупление и исцеляющую силу любви. Он так много раз спасал нас всех много раз он был воплощением надежности, не так ли? Кроме ... Разве я не думала, много раз, что то, как он использовал людей, передвигая их, как будто они были не более чем беспомощными, несчастными шахматными фигурами, разве я не считала это ужасным? Разве я не усомнилась в его суждениях? Разве я не задавалась вопросом, почему он так настаивал на том, чтобы возложить надежды тысяч людей, все гребаное будущее волшебного мира, на слишком тощие плечи семнадцатилетнего парня? Он не был непогрешимым. Он не был совершенным. И я знала, что таких абсолютов в любом случае не существует. Правильное и неправильное, черное и белое, вряд ли что-то когда-либо существовало одно без другого. Том Риддл был явным тому доказательством. Но означало ли это, что я ошиблась, доверившись Дамблдору? Когда я впервые попала в прошлое, мои мысли представляли собой сбивающую с толку смесь страха, отрицания и неуверенности. Тогда я не знала, что делать, и все еще не знаю, и он был знакомым, успокаивающим. Он дал мне ответы. Он дал мне объяснения. Он дал мне новую личность и прошлое, которое звучало убедительно, и он сделал все это с уверенной, сочувствующей улыбкой, те две недели до начала занятий, конечно, были как в тумане, но я живо помнила, с каким смущающим нетерпением я верила всему, что он мне говорил.. Но теперь ... Теперь я стояла у входа в его кабинет, смотрела в его мерцающие голубые глаза и задавалась вопросом, почему, черт возьми, мне потребовалось целых два месяца, чтобы полностью осознать тот факт, что я здесь не в безопасности. — Доброе утро, профессор, — быстро сказала я. — Вы заняты? Он отступил в сторону и жестом пригласил меня следовать за ним внутрь. — Я думаю, у меня есть немного времени до завтрака, — ответил он, закрывая за нами дверь. — Есть ли что-то конкретное, что вы хотели бы обсудить? Я вошла в комнату, оглядывая ряды пустых столов. — Вы добились какого-нибудь прогресса, сэр? По...моей проблеме? — Он устроился в кресле за своим столом. — Мой коллега во Франции на самом деле проводит некоторые эксперименты с маховиками времени, — весело сообщил он. — Он добился немалого прогресса. Конечно, он все еще по странности не желает проверять свою работу на людях, насколько я понимаю, существует некоторая опасность ожогов третьей степени, но это только вопрос времени, если вы простите меня за каламбур. Я медленно кивнула. — Звучит многообещающе, сэр. Значит, ему удалось продвинуться вперед во времени? — Да, по часу за раз. Я выдавила улыбку и переступила с ноги на ногу. — Это... замечательно. — Он поджал губы. — Действительно. Скажите мне, как вы себя чувствуете, мисс Грейнджер? — Я нахмурилась. — Я... в полном порядке, сэр. Почему вы спрашиваете? — Его глаза томно заблестели. — Вам придется простить старика за то, что он пренебрег своими обязанностями твоего опекуна, — спокойно ответил он. — Но я хотел дать вам немного времени, чтобы оправиться от испытания, прежде чем говорить об этом с вами. — Я почувствовала знакомые приступы острого раздражения. — Испытания? — Он постучал своими длинными, скрюченными пальцами друг о друга. — На вас напали, мисс Грейнджер. Три недели назад. Вы, конечно, не забыли об этом? — Я нахмурила брови. — Вы знаете об этом? — Он одарил меня легкой, довольно загадочной улыбкой. — В Хогвартсе происходит мало вещей, о которых я остаюсь в неведении, мисс Грейнджер, — объяснил он, небрежно махнув рукой. У меня по спине побежали мурашки. Почему это прозвучало так похоже, так чертовски похоже ... на угрозу? — Я понимаю. — Он наклонился вперед в своем кресле. — Однако я удивляюсь, почему вы сразу не пришли ко мне, — продолжил он. Я открыла рот. Не раздалось ни звука. — Ну... — Я запнулась, лихорадочно соображая. — Я должен сказать, — прервал он, — я был несколько разочарован, увидев, что вы, кажется, находите молодого мистера Риддла более надежным источником утешения, чем меня. Особенно после того, как я сделал все возможное, чтобы предупредить вас, что Геллерт, скорее всего, попытается... заполучить вас. — — Вы думаете, что Грин-де-Вальд пытался похитить меня? — Он склонил голову набок. — Конечно, мисс Грейнджер. Кто еще это мог быть? — невинно спросил он. Я прищурила глаза. — Я уверена, что не знаю, — протянула я, ковыряя ногти. — Сэр. — Он вздохнул. — Как вам нравится Слизерин, мисс Грейнджер? — спросил он, ловко меняя тему. — Гораций не раз упоминал, как хорошо вам удалось вписаться в коллектив. Он особенно доволен вашей дружбой с мистером Риддлом. — Я прислонилась к ближайшему столу и неторопливо скрестила лодыжки. — Все в порядке, — ответила я, пожав плечами. — На самом деле, большинство людей на удивление вежливы. — — А мистер Риддл? — он нажал. — Что насчет него? — возразила я с резкостью в голосе. Он прищелкнул языком. — О, я не хотел обидеть, — поспешно сказал он, положив руки на край стола. — Я просто... обеспокоен. В конце концов, ваше первоначальное впечатление о нем было значительно менее благоприятным. Что изменилось, осмелюсь спросить? — Грубая деревянная поверхность стола впивалась в заднюю часть моих бедер. Единственное окно на противоположной стороне класса пропускало резкие, яркие белые призмы раннего утреннего солнечного света. В неподвижном, спертом воздухе незаметно плавали порошкообразные облачка меловой пыли. Я отметила все эти вещи, черт возьми, все это, пока обдумывала его, казалось бы, безобидный вопрос. Что изменилось? Что ж ... Все изменилось. Так много всего изменилось. Слишком много всего изменилось. И я хотела сказать ему что-нибудь, что-нибудь резкое, ироничное и острое настолько, что я могла бы написать ему список, если бы ему действительно было так чертовски любопытно, список всех направлений, по которым мне пришлось измениться, всех способов, которыми мне пришлось адаптироваться, Ради Бога, в свое время я сражалась на кровавой гребаной войне, но два месяца в 1944 году заставили меня почувствовать себя не более чем наивной маленькой девочкой посреди очень плохого сна. Гребаного кошмара. — Все так, как вы сказали, профессор, — наконец сказала я, расправляя плечи и встречая его испытующий, подозрительный взгляд. — Том очень популярен среди других студентов. Противодействовать ему казалось довольно глупым поступком. — Его поза оставалась расслабленной, но от того, как он вцепился в стол, костяшки пальцев побелели. — Ну, тогда, — сказал он добродушно. — Я рад, что вы приняли мой совет близко к сердцу, мисс Грейнджер. — — Конечно, сэр, — ответила я. — Но, если вы меня извините, я думаю, мне пора завтракать. — — Да, да, — сказал он, немедленно вставая и выбираясь из-за своего стола. — Мне также нужно подготовиться к уроку. — Я открыла дверь и вышла в коридор. — Спасибо, что уделили мне время, профессор, — вежливо сказала я. — Вы будете держать меня в курсе всех успехов вашего друга во Франции? — Он проницательно посмотрел на меня. — Я так и сделаю, — согласился он, напряженно кивнув в мою сторону. — Доброго вам утра, мисс Грейнджер. — А потом он закрыл дверь с громким, звучным щелчком и оставил меня одну в холодном пустом коридоре. Озадаченная его резким уходом, я направилась в Большой Зал с задумчивым выражением на лице. — Гермиона! — Том Риддл. Я почувствовала, что реагирую, улыбаюсь, прежде чем успела напомнить себе, что этого делать нельзя. Я наблюдала, как он приближается ко мне, со смутным чувством неловкости. В руках он держал единственную белую розу. Без шипов. Это ничего не значило. — Доброе утро, — поприветствовала я его, нервно поправляя ремень своей сумки. — Где ты была? Я ждал тебя. — Он протянул руку, чтобы забрать у меня сумку. Я позволила ему. — Я должна была встретиться с профессором Дамблдором. Я на самом деле не разговаривала с ним с тех пор, как... — Я не договорила. Он ухмыльнулся и обнял меня за талию. Моя голова склонилась набок, упав ему на плечо, когда он повел меня в Большой Зал. Он все еще держал розу. Ее лепестки щекотали нижнюю часть моей челюсти. — Он сказал что-нибудь интересное? — Я потерлась щекой о его свитер он был мягким на ощупь. Ничего. Это ничего не значило. Даже меньше, чем ничего. — Он думает, что за нападением стоял Грин-де-Вальд, — тихо сказала я. Он подвел меня к моему месту и положил розу на стол между нами. Это ничего не значило. — Ты рассказала ему об этом? — спросил он нарочито ровным тоном. Он начал наливать мне стакан апельсинового сока. — Он уже знал. — Он фыркнул. — Конечно, он знал, — пробормотал он. Я методично намазала маслом толстый кусок тоста. — Он сказал, что знает все, что происходит в Хогвартсе, — небрежно заметила я. Он положил тяжелую руку мне на ногу. Это ничего не значило. — И ты веришь ему, милая? — Я уставилась на свои колени, завороженная видом его большой, изящной руки на моем бедре, его ногти были чистыми и аккуратно подстриженными, почти прозрачными, со слабым розовым пятном в центре каждого. Его большой палец методично поглаживал шерсть моей юбки. Это ничего не значило. — Нет, — твердо ответила я. — Нет, я ему не верю. Никто не может знать всего. — Он сжал мое бедро. Я откусила кусочек тоста. Белая роза была наполовину прикрыта каждой из наших тарелок для завтрака. Это ничего незначило.