Кошмар

17 октября 1944 года Я не ... Я не могу ... Я не ... Я не знаю, что творю. Я чувствую, как опасно близок к потере любого подобия контроля, как будто все, над чем я работал, строил планы и готовился, стало... неважным. Это приводит в замешательство. И это ее вина. Поначалу у меня были причины, много причин, разумных причин, интересоваться ею. И я убедился, что это было не зря. Она из гребаного будущего; одного этого достаточно, чтобы держать ее в безопасности. Чтобы держать ее рядом. Но она ... Я не дурак. Я знаю, что безнадежно опьянен ею. Я не собираюсь позволять себе притворяться, что все хорошо и ничего не изменилось, когда... Ну. Черт возьми, все изменилось, не так ли? Все полностью. Все кардинально изменилось. Я больше не могу проводить пятнадцать гребаных минут в ее обществе без нужды, необходимости? прикоснуться к ней. Эти порывы столь же загадочны, сколь и тревожны. Я случайно подслушал, как Малфой говорил Нотту, что это было просто жалкое зрелище то, как я позволял ей водить меня за мой же член. Какого ... Смехотворно, правда. Не говоря уже о неточности. Какие бы интимные отношения я ни делил с ней, они не привели ни к чему, даже отдаленно напоминающему физическое удовлетворение, по крайней мере, не для меня. Не то чтобы меня это волновало в то время. Не то чтобы меня это вообще беспокоило в то время. Какого ... Черт возьми, я засунул свой гребаный язык в ее гребаную пизду и трахнул ее им, и мне это чертовски понравилось. Мне это чертовски понравилось. На вкус она была солоновато—сладкой и такой невероятно вкусной, что я не мог заставить себя почистить зубы перед сном, мне так сильно хотелось в точности запомнить вкус, ее вкус, на случай, на тот случай, если она никогда не позволит мне сделать это снова. И, Боже, как я хочу сделать это снова. Еще. И еще . Я обнаружил, что в том, чтобы заставить ее кончить, есть какой-то особый... трепет. Обычно она такая напряженная. Сдержанная. Осторожная. Наблюдать, как ее тело распадается, опьяняет, ее глаза темнеют, как жженая карамель, а ее мышцы, блядь, тают, другого слова для этого нет, она прекрасна, когда кончает, и до того, как кончит, и после того, как кончит, я мог бы потратить часы, дни, месяцы, гребаные годы, чтобы убедиться, что она... Нет. Черт. Нет. Я говорю как ... Я рассуждаю чертовски нелепо. Я говорю так, как говорил Малфой после того, как заставил эту Когтевранку отсосать ему в поезде по дороге домой после пятого курса, когда он заявил, что она сделала это так хорошо, что он собирался жениться на ней, полукровка она или нет. Но Гермиона была бы лучше в этом. Черт, она бы точно была. Она была бы идеальна. Невинная. Она бы начала с облизывания, легкого, нерешительного и любопытного, но потом она поняла бы, что ей очень нравится мой вкус, и она начала бы использовать свой ротик, сначала она бы вобрала только кончик, потому что она такая маленькая, а я такой большой, и она не была бы уверена, насколько мой член вообще сможет поместиться в ее ротике, а потом она бы посмотрела на меня, задаваясь вопросом, правильно ли она это делает, а я бы что-нибудь ей сказал, черт, я бы сказал что-нибудь ободряющее, что-нибудь, чтобы успокоить ее, а потом она бы слегка всосала мой член, и я бы вероятно, издал беспомощный, отчаянный стонущий звук, потому что это было бы так чертовски приятно, и тогда она стала бы немного уверенней, потому что поняла, что мне нравится то, что она делает, и она бы открыла ротик пошире, и мои бедра толкались бы в нее, а мой член ударялся о заднюю стенку ее горла, и она бы немного задыхалась но это было бы так чертовски туго, что я бы не смог удержаться от оргазма, и она бы проглотила, все до последней капли, а потом я бы извинился, потому что она не такая девушка, она лучше этого, а потом я бы затащил ее к себе в постель, и обнял ее, и ... Нет. Блядь. Это ... Я даже дрочить толком больше не могу. Эта девчонка, блядь, выхолащивает меня, а я просто... я позволяю ей. Не то чтобы она знала об этом. Она все еще не доверяет мне. Она по-прежнему просчитывает все, что я говорю, взвешивает каждое слово, которое слетает с моих губ. Она все еще крайне насторожена, когда смотрит на меня ... как будто ждет, что я причиню ей вред каким-то непростительно жестоким способом. Она понятия не имеет, что я почти наполовину убежден, что совершенно не способен причинить ей боль. Она понятия не имеет, что внушила мне самое нелепое неудобное чувство... собственности, я всегда яростно защищал свое имущество, но мое имущество никогда раньше не было человеком. Возможно, если я трахну ее, все это пройдет. Возможно, Малфой прав в этом. Возможно .. Она здесь в опасности. Конечно, я знал об этом месяц назад, но теперь, когда Дамблдор, похоже, осознал тот факт, что она им не очень довольна, я признаюсь, что обеспокоен. Он осведомлен о ее обстоятельствах, очевидно, и я уже давно пришел к выводу, что выдавать ее за свою племянницу было не более чем уловкой, чтобы привлечь внимание к ее существованию. Я просто не могу понять почему. Что он получает от этого? Зачем утруждать себя тем, чтобы прятать ее на виду, только для того, чтобы оставить ее уязвимой, невежественной и восприимчивой к плохо спланированным прихотям потенциальных похитителей? Ради Бога, он отпрыск Света, мысль о том, чтобы принести в жертву невинную молодую девушку, должна вызывать у него отвращение. В этом нет никакого смысла. Но в своем времени она ничуть не в большей безопасности. Она не сказала мне почему, но ... Это как-то связано с тем, что она магглорожденная. Грязнокровка. Грязнокровка. Чертов гребаный ад. Это не то слово, которому я когда-либо придавал большое значение. На самом деле, я подумал, что это нелепо, когда впервые услышал, как Лестрейндж использует его. И, о, как он использует его, небрежно, не задумываясь, снова, снова и снова, как будто простым повторением он может сделать это больше, чем просто жалким бессмысленным чертовым оскорблением. Конечно, это уродливое слово, грубое и какое-то неявно оскорбительное, - но оно никогда меня не беспокоило. Никогда, до этого воскресенья. Нет, пока я не увидел ... Черт возьми. Ее рука ... На это было больно смотреть. Было больно видеть, как ее кожа, прекрасная кожа, бледная, теплая и мягкая, вот так погано испорчена. Я имею в виду, кто-то, блядь, вырезал это слово на ее теле. Кто-то взял гребаный нож и изрезал ей гребаную руку. Физическая агония, вероятно, была немыслимой, но, как ни удивительно, это наименее тревожный аспект всего этого гребаного дела. Нет. Вот что это значит, что оставило такой кислый привкус в горле, что я испугался, меня чуть не вырвало. Кто-то из, гребаных Лестрейнджей, намеренно оставил ей шрам. Буквально. В переносном смысле. Эмоционально. Кто-то из, гребаных Лестрейнджей, использовал проклятый клинок, чтобы убедиться, что она всегда будет знать, всегда помнить, кем именно она была для них. Я не новичок в жестокости. Мои рыцари могут засвидетельствовать полное отсутствие у меня совести. (Особенно Малфой. Чертов идиот.) Причинение боли служит определенной цели. Я понимаю это лучше, чем большинство. Но когда эта цель настолько ... Я не ... Унизительно. Она никогда не должна была чувствовать себя так. Она такая же жертва обстоятельств своего рождения, как и я, и, видит Бог, я ничего не мог поделать с тем, какой пародией это было. И она... храбрая. У меня никогда не было склонности испытывать благодарность за добродетели, которые настолько моралистичны, что раздражают, но когда я столкнулся с этим ужасным шрамом, этим ужасным словом, я внезапно почувствовал благодарность за то, что в своей прошлой жизни она была гриффиндоркой. Потому что, конечно, требуется мужество, эта гротескно переоцененная черта, к которой я никогда не испытывал ничего, кроме мимолетного презрения, чтобы посмотреть в лицо тому, что она пережила, и выйти из этого цельной? И мысль о том, что она может быть чем-то меньшим, чем цельной, оставляет меня… Чертовски разъяренным. Чистота крови, это еще одно из тех странных, устаревших убеждений чистокровных, которые совершенно сбили меня с толку, когда в самом начале я попал в волшебный мир. Очень похоже на обручальные кольца с отслеживающим устройством и склонность к кровосмешению, это имеет мало внешнего смысла. К счастью, я смог понять, насколько больным местом является этот вопрос для большинства моих сверстников; все они настолько ослеплены своими собственными предрассудками, что было относительно легко заставить их думать обо мне как об одном из них. Чтобы заставить их следовать за мной. Воспользоваться их целеустремленной глупостью и пожертвовать своей дружбой, состоянием и будущим, и все это ради дела, которое я понимаю своей головой, но в котором заинтересован не больше, чем в том, чтобы стать министром магии. Их приоритет, чистота крови, настолько ошибочен, что его можно считать шуткой. Конечно, это не будет иметь значения, когда я добьюсь того, к чему стремлюсь. Но часть меня, та часть, которая внутренне содрогается всякий раз, когда я вспоминаю, что я, на самом деле, всего лишь сирота-полукровка, эта часть меня наслаждается мыслью, что однажды, скоро, им придется признать, что я так мастерски манипулировал ими всеми, всей сворой якобы избранных слизеринцев. Я буду в восторге, когда до них дойдет, как ужасно их использовали… Будет слишком поздно. Чертовски поздно. А потом ... Боже. Это был гребаный Лестрейндж. Чертов Лестрейндж причинил ей боль. Она поспешила заверить меня, что Эдмонд не имеет к этому никакого отношения. Она даже намекнула, что не знает, был ли он вообще жив в ее время. Но все, что это значит для меня, это то, что, скорее всего, это сделал гребаный отпрыск Эдмонда, он причинил ей боль. Нет, она сказала, что Лестрейндж по браку. Чистокровный. И, очевидно, женщина. Интересно, если Гермиона сказала бы мне ... Она бы не стала. Она не стала бы рисковать этой чертовой временной шкалой. (Мне отчаянно нужен контраргумент для этого.) Нет. Она бы мне не сказала. А это значит, что Эдмонд - самое близкое, что у меня есть, к виновной стороне. Мне нужно найти нож. ТМР ___________________________________________________________________________   18 октября 1944 года На следующий день я стала партнером Абраксаса на Зельеварении, к большому огорчению Тома. Абраксас только ухмыльнулся и присоединился ко мне за моим столом, небрежно положив руку на спинку моего стула, в то время как Том наблюдал за этим с сердитым выражением лица. — Итак. Ты и Том, — небрежно заметил Абраксас. — Как, черт возьми, это произошло, дорогая? — Я оторвалась от списка ингредиентов, который проверяла. — У нас много общего, — смущенно ответила я. Его челюсть сжалась. — Например, что? — выдавил он. Я нервно сглотнула и взяла флакон со сверкающими черными глазами жука. Я никогда раньше не видела, чтобы Абраксас вел себя так... агрессивно. Все, начиная с его позы, напряженной, внушительной и невообразимо твердой, и заканчивая глазами, холодными, жесткими, серыми и красивыми, казалось мне предупреждением о том, что нужно действовать осторожно. Он был озлоблен. Он был зол. Я знала почему. — Ну, — медленно сказала я, оттягивая время. — Мы оба сироты. — Он потянулся за ложкой для помешивания. — Как чертовски очаровательно. — Я почувствовала неожиданный укол грусти. Абраксас, конечно, держался отстраненно почти месяц, с тех пор, как увидел, как я вошла в Большой Зал рука об руку с Томом, и понял, что это значит. Он уставился на нас, как гребаная рыба, как позже недоброжелательно заметил Том, прежде чем проглотить свой апельсиновый сок и метнуть в сторону Тома взгляд, полный такой очевидной, неистовой ярости, что я не смогла отвести взгляд. И вот теперь, три недели спустя, Абраксас снова стал практически незнакомцем. Не было больше сладко-преувеличенных выражений нежности; не было больше невинного флирта. Он больше не ждал меня в общей комнате. Он больше не одаривал меня игривой, кривой ухмылкой всякий раз, когда Эдмонд делал особенно уничижительное замечание о команде Гриффиндора по квиддичу. Я часто задавалась вопросом, было ли то, что я чувствовала, когда думала о нем, похоже на то, каково это, скучать по кому-то, кто, по сути, все еще был рядом физически. Смутное сожаление, щедро приправленное чувством вины. Это не было ошеломляющим, нет, не то, но все равно было какое-то опустошение. Я не знала, как с этим справиться. Я не знала, как все исправить. Потому дело было ... Гарри и Рона, блядь, больше нет. Я не собиралась их возвращать. Скучать по ним было горьковато-сладко; множество приятных, размытых воспоминаний, наполненных смехом, приключениями и восхитительно теплым чувством справедливости. Я редко думала о том, как все закончилось, как у меня с ними все закончилось. Я не могла. Я бы не стала. Они исчезли. Они не вернутся. И скучать по ним, как бы ужасно это ни было, было почти легче из-за этого. Я могла скучать по ним, помнить их и знать, что я ничего не могу сделать, чтобы вернуть их. Абраксас, однако ... Абраксас был моим другом, первым, кто у меня был, не считая Гарри и Рона. Я по-своему доверяла ему. Он рассказывал мне анекдоты, слушал мои разговоры и давал мне крошечную надежду на то, что, возможно, черт возьми, в конце концов, я не буду чувствовать себя такой одинокой в прошлом. Но больше нет. Не сейчас. Нет, он удосуживался заговорить со мной только тогда, когда знал, что Том наблюдает. За завтраком он передавал мне тарелку с тостами и следил за тем, чтобы наши пальцы соприкасались. Он придерживал для меня дверь только для того, чтобы захлопнуть ее перед носом Тома, когда тот пытался последовать за ним. Он был насмешлив. Он был раздражающим. Он был обижен. Но он не был склонен к конфронтации. Не совсем. Что делало его нынешнее поведение еще более тревожным. — Абраксас, — тихо сказала я, поднимая маленький корень имбиря. Мои руки были тверды. Это меня, как ни странно, обрадовало. — Я бы хотела, чтобы ты не вел себя так. Я... я скучаю по тебе. — Его ноздри раздулись. — Это просто... я думал, у нас было взаимопонимание, — ответил он низким голосом. Он использовал свою палочку, чтобы разжечь небольшой огонь под нашим котлом. — Я думал, мы... Черт возьми, Гермиона, ты, блядь, знаешь, что я подумал. — Мои глаза расширились. — Это вряд ли моя вина, — возразила я, выдвигая перед собой толстую деревянную разделочную доску. — Я была честна с тобой. Я говорила тебе... я говорила тебе, что не воспринимаю тебя в таком качестве. Ты просто не хотел слушать. — Он усмехнулся. — Ты сохранила гребаное кольцо, — прорычал он, роясь в сумке в поисках маленького серебряного ножа. У меня перехватило дыхание. — И что еще я должен был подумать? — Мой стул заскрежетал по полу, когда я отодвинул его назад. — Ты умолял меня оставить кольцо, на случай, если ты забыл, — огрызнулась я, выхватывая нож из его рук. — О, нет, я помню, котенок, — парировал он. Я поморщилась. Котёнок. — Я помню, как ты пыталась продать мне какую-то жалкую гребаную историю о своем мертвом лучшем друге, как будто, блядь, рассказав мне это, я, блядь, почувствую себя лучше. — Я начала нарезать корень имбиря тонкими ломтиками. Я не ответила. Я не могла ответить. Он был опасно близок к тому, чтобы сказать что-то, чего не смог бы взять обратно. Что-то, что я не позволила бы ему забрать обратно. Мы работали в тишине еще несколько минут. До тех пор ... — Ты уже трахалась с ним? — резко спросил он. Мой нож соскользнул с разделочной доски, поранив палец. Это было больно. — Прошу прощения? — потребовала я разгоряченным шепотом. Я оглядела класс. Том был единственным, кто наблюдал за нами. Абраксас пожал плечами. — Это обоснованный вопрос. Прошло, сколько, почти месяц? — Я бросила свой нож. Он громко стукнулся о стол. — Заткнись, Абраксас. — Он придвинул разделочную доску поближе. Крошечные капельки крови, вытекшие из кончика моего пальца, размазались по поверхности стола. Мы оба проигнорировали пятна. — Это нет, — усмехнулся он, небрежно бросая измельченный корень имбиря в наш котел. — Ты хотя бы потрудилась отсосать ему член? Знаешь, Риддл - симпатичный парень, даже если ему потребовалось шесть гребаных лет, чтобы воспользоваться этим. Он не собирается вечно торчать здесь и смотреть, как ты играешь в девственницу.— Я стиснула зубы. — Ты отвратителен, — выплюнула я, слепо хватая палочку и призывая два пустых стеклянных флакона. Он скрестил руки на груди, мышцы на его плечах напряглись и натянулись под белоснежным хлопком рубашки. Меня смутно поразило, насколько сильное у него тело, и как оно отличалось от тела Тома. — Ты и этого не делала? — фыркнул он. — Боже, Грейнджер, тогда за что все эти гребаные цветы? — Я начала переливать готовое зелье во флакон. — Ты задница, — сказала я категорично. Он злобно нацарапал наши имена на маленькой коричневой этикетке. — Я думаю, мне повезло, когда ты выбрала его, а не меня, — продолжил он, как будто не слышал моих слов. — Я сомневаюсь, что ты когда-либо стоила этого гребаного ожидания. — Я почувствовала, как слезы, предательские, соленые, дурацкие чертовы слезы, покалывают заднюю часть моих век. — Почему ты так себя ведешь, Абраксас? — прошептала я. Он сделал паузу. — Веду себя как? — — Так злобно, — я сумела ответить. — Ты ведешь себя подло и злобно, и я не понимаю почему? Я пойму, если ты больше не захочешь быть моим... моим другом. Я смогу. Я пойму. Ты не можешь поддержать... Я понимаю. Но это не оправдание для... — — Не оправдание чему, милая? — меня прервал новый голос. Том. Я повернулась на своем сиденье, чтобы взглянуть на него, прикусив нижнюю губу. Его глаза были устремлены на мое лицо, ищущие, беспокойные и мерцающие с едва заметным оттенком беспокойства. Он стоял за моим стулом, его руки лежали на моих плечах, его хватка была крепкой, даже когда его большие пальцы успокаивающе водили кругами по задней части моей шеи. Я вздрогнула от этого прикосновения. — Ничему, Том, — ответила я с гримасой. — Мы просто... немного повздорили по пустякам. О нашем зелье. Ничего важного. — Взгляд Тома метнулся к Абраксасу. — Все в порядке, Малфой? — Абраксас нахмурился. — Все хорошо, Риддл. — Том изучал его долгое, томительное мгновение. Он, казалось, не был особенно расстроен, но всегда было трудно точно оценить его эмоции, я и раньше сравнивала его со статуей; красивый, высеченный из холодного, бесчувственного мрамора, и я действительно не ошиблась. — Похоже, ты закончила, — сказал Том, протягивая руку, чтобы забрать мои заметки и аккуратно сложить их в мою сумку. — Давай, милая. Прошлой ночью прошел дождь. Мы можем прогуляться вокруг озера перед обедом. — Я не смотрела на Абраксаса, когда встала и взяла Тома за руку. — Мы поговорим позже, Малфой, — пробормотал Том, его темные глаза блестели в тусклом свете свечей в подземелье. Даже я могла услышать скрытое обещание угрозы в его голосе. Абраксас уставился на наши руки, пальцы переплелись легко, так легко, как будто нигде больше они не подходили бы друг другу лучше, и сжал свои губы. — Эй, Том? — спросил он внезапно, громко, настойчиво. — Пока ты со мной, приятель, не мог бы ты кое-что прояснить для меня? — Том изобразил на лице легкое безразличие. — Я полагаю, это будет зависеть от того, что именно нужно прояснить. — Абраксас одарил меня одной из своих фирменных ухмылок, небрежной, кривой и почти до боли обаятельной, но что-то в этом было не так, не так с ним, и вместо того, чтобы вызвать во мне ностальгию, тепло и, возможно, даже счастье, все, что это сделало, заставило меня пожалеть, что Том не вытащил меня из этого грязного маленького класса, прежде чем Абраксас решил сказать что-нибудь еще. — О, ну, мы с ребятами, Лестрейндж, Нотт и Эйвери и, ну, ты знаешь, мы заключили что-то вроде пари, — объяснил он, посмеиваясь. Том не улыбнулся. — Азартные игры против школьных правил, Малфой. — — Да, да, — ответил Абраксас, небрежно махнув рукой. — Но это пари на самом деле о тебе, и все это просто для развлечения, в любом случае, проигравший должен носить гребаный гриффиндорский галстук в течение недели, и я пытался заставить Грейнджер подыграть и рассказать мне то, что я хотел знать, но она стала немного раздражительной из-за всего этого, так что... — Мой желудок скрутило. Нет. Он не станет, он не может... — Какое отношение к этому имеет Гермиона? — ледяным тоном спросил Том. Желчь подступила к корню моего языка. — Мы, вобщем, поспорили на то, сколько времени тебе потребуется, чтобы трахнуть ее, — протянул Абраксас, выгибая светло-русую бровь. — Я сказал, что это займет по крайней мере два месяца, наша девочка немного ханжа, не так ли? Но Лестрейндж оказался чертовски непреклонен в том, что ты трахнешь ее через пару недель, и, видит Бог, мы все хотели бы увидеть этого ублюдка в красно-золотом... — Пальцы Тома сжали мои, всего один раз, прежде чем он мягко отпустил меня. — А какими были ставки Нотта и Эйвери? — спросил он. Абраксас выглядел сбитым с толку на неприятные полсекунды. — А...Нотт сказал месяц, а Эйвери сказал... — он замолчал с ухмылкой. — Эйвери сказал, что она никогда не снимет трусики, даже ради тебя. — Том медленно кивнул и, казалось, обдумывал то, что ему только что сказали. Но затем его глаза закрылись, челюсть напряглась, и он сделал угрожающий, размеренный шаг к Абраксасу ... — Сегодня ты совершил ряд очень серьезных ошибок, Малфой, — непринужденно сказал Том. — Наименьшей из которых было размышление о состоянии трусиков моей девушки. Скажи мне, разве ее неоднократные отказы тебе не были достаточным сдерживающим фактором? Тебе нужно, чтобы я был более демонстративен в своих чувствах? Возможно, многозначительные прикосновения за завтраком каждое утро, чтобы действительно закрепить понимание в твоем жалком толстом Чистокровном черепе, что ты ей не нужен? — Лицо Абраксаса сердито скривилось. — Это не имеет никакого отношения ... — — Или, может быть, тебе нужен урок, который оставит более... неизгладимое впечатление, — вкрадчиво продолжил Том. — Ты этого хочешь? — Абраксас вздрогнул. — Слушай, это просто чертово пари, нет необходимости ... — — Напротив, — прервал его Том. — Для этого есть все основания. — Абраксас не ответил. В классе стало тихо. — Мы поговорим позже, Малфой, — снова сказал Том, поворачиваясь ко мне и сжимая мою руку в своей. — О, и у тебя недельное наказание, которое ты должен отбыть с профессором Слизнортом, начиная с субботы. За азартные игры на территории школы. — Я позволила себе улыбнуться, когда мы уходили.   В общежитии семикурсников пахло потом, отбеливателем и, как ни странно, корицей. Я сморщила нос, когда Том открыл дверь, его руки сразу же вернулись, чтобы схватить меня за талию, продолжая осыпать поцелуями мою шею. Он тяжело дышал, его горячий рот касался моей кожи, и я почувствовала уже знакомое покалывание в нижней части живота. Это было приятно. Это казалось правильным. Мне казалось, что так и должно быть. — Том, — выдохнула я, затуманенно наблюдая, как он пинком захлопнул дверь и дернул за узел галстука. — Твои соседи по комнате... — — Они не настолько идиоты, чтобы беспокоить нас, — пробормотал он, прижимаясь ртом к моей ключице и залезая мне под юбку, чтобы грубо притянуть меня ближе. Его эрекция была твердой и сильно прижималась к моим бедрам. — Но ... — — Все в порядке, милая, — пробормотал он, прижимаясь своим тазом к моему, томно покачивая бедрами. — Все на ужине. — А потом он сделал что-то особенно замечательное своими зубами и языком, и, о Боже, да, его пальцы нашли путь к молнии сбоку на моей юбке, и она упала кучей на полу, прежде чем я даже смогла остановиться, чтобы моргнуть, а он боролся с пуговицами на своей рубашке, а потом она, наконец, была снята, отброшена в сторону, и ... На самом деле это было несправедливо. Он был высоким и стройным, мышцы на его торсе были длинными, гибкими и упругими, не четко очерченными, но все же каким-то заметными. Его кожа была бледной, девственно чистой, и на груди виднелась небольшая прядь шелковистых черных волос. У него были широкие плечи. Его руки выглядели сильными. Он был не таким уж массивным, но он был изящным, стройным, невероятно совершенным, и, черт возьми, я хотела его. — Ну, — заметила я, во рту у меня странно пересохло. — Я вообще не понимаю, зачем ты беспокоишься и носишь одежду. — Он ухмыльнулся и обнял меня за талию, наклонив голову, чтобы поцеловать меня. Я провела руками по его спине, очарованная ощущением его кожи, пульсирующей под кончиками моих пальцев, его руки обхватили мой зад, мяли, хватали, тянули, а затем он поднял меня, безмолвно призывая обхватить ногами его талию. Он так сладко застонал, когда передняя часть моих трусиков, уже мокрых и липких, соприкоснулись с его эрекцией. — Черт, чувствовать тебя так хорошо, — прошептал он, продвигаясь к своей кровати с балдахином. Он осторожно опустил меня на кровать, мои глаза оказались на уровне выпуклости в его брюках. Я нервно облизнула губы. Он посмотрел вниз. Выражение его лица стало диким. — Я никогда...— начала я говорить. — А тебе бы хотелось? — тут же спросил он. Я не прикидывалась что не поняла о чем речь. — Я не хочу делать это неправильно, — призналась я. Его взгляд метнулся к моему рту. Он выглядел голодным. — Я мог бы... я мог бы, э ... э, дать тебе... направить тебя. Или, знаешь, дать понять, как я чувствую. Если хочешь. — На нем не было ремня. Он никогда не носил гребаный ремень. — Кто-нибудь когда-нибудь... — — Нет, — быстро сказал он. — Нет. Но я ... я знаю, что это приятно. — Я рассеяно кивнула. — Конечно. Да. — Его руки потянулись к застежке брюк. Он двигался медленно. Я почувствовала настойчивую пульсацию между бедер. — Если тебе ... ты знаешь .. это не понравится... ты можешь просто остановиться, — сказал он, внимательно наблюдая за мной. — Ты не должна ... — — Со мной все будет в порядке, — ответила я. — Я...я хочу попробовать. Я уверена. — И это была правда. Я действительно хотела это сделать, я хотела увидеть его, прикоснуться к нему, попробовать его на вкус, и я хотела сделать для него то, что он сделал для меня. Я хотела, чтобы он чувствовал себя так же, как я, неуязвимым, невероятным, и я хотела, чтобы это сделала для него именно я. Только я. Всегда только я. — Ладно. Так что ... я просто... — он запнулся. Что-то внутри меня, глубоко, глубоко внутри меня, настолько глубоко, что это едва ли казалось реальным, казалось, рухнуло перед лицом его неловкости, и я ничего не могла с этим поделать, не могла остановить это ... Я встала на колени на кровати, притянула его голову к себе и поцеловала его, сильно, быстро, нетерпеливо, отбросила его руки в сторону, и сама потянула молнию на его брюках вниз, вниз, вниз ... На нем не было нижнего белья. На нем не было нижнего белья, и из-за этого его член сразу же выскочил из ширинки и ... Это было захватывающе. Длинный, прямой и слегка розовый с ало-красным кончиком, прозрачная жидкость вытекала из головки, и у меня возникло внезапное желание слизнуть ее, мне было интересно, какой она будет на вкус, какой он будет на вкус, но он снова посмотрел на меня сверху вниз, тусклый румянец расползался по его лицу, шее, вверх по подбородку, по щекам, и я поняла, что он смутился. — Ты не носишь плавки, — глупо сказала я. Его лоб озабоченно нахмурился. — Мне не нравится это... ограничение. — Я присела на корточки и вернулась к изучению его... ну, его члена. Я протянула руку и провела указательным пальцем по всей длине. Все его тело дернулось. Затем я обхватила рукой его основание и слегка сжала. Он задохнулся. — Что мне... — Я замолчала, дрожа, наклоняясь вперед. — Просто... э...э... может быть, просто попробуй лизнуть кончик... — он заикался. Я высунула язык и обвела головку его члена. — Черт, милая, да, вот так, именно так, — выдохнул он. — Теперь, просто открой ротик, да, вот так, черт возьми, вот так ... и просто ... да ... да, милая... — Я медленно, очень медленно, расслабила челюсть и позволила нескольким дюймам его члена скользнуть в мой рот. Я сомкнула свои губы вокруг него и провела языком по вене, которая проходила вдоль нижней части его члена. — Просто...просто ... ооо черт, да ... соси, милая, пожалуйста... — Я сосала, втянула щеки, и восхищалась его реакцией, его бедра, казалось, качались вперед без какого-либо направления вообще, взад и вперед, снова и снова, толстая головка его члена касалась задней части моего горла, взад и вперед, снова и снова, и затем это было как если бы он трахал мой рот, его пальцы в моих волосах, удерживали мою голову на месте, и эта ужасная ноющая пустота между моих бедер, казалось, увеличивалась в геометрической прогрессии, становясь чертовски бесконечной, и все, чего я хотела, все, чего я, блядь, хотела ... — Вот так, вот так, блядь, возьми его, милая, все это, да, да, вот так ... так чертовски хорошо твой ротик ... Я, блядь, мечтал об этом, блядь ...блядь — лепетал он. Я чувствовала, как слюна скапливается у меня под языком, стекает по подбородку, а потом он изменил угол своих толчков, и я начала неслабо задыхаться, когда губчатые розовые мышцы моих миндалин сжались вокруг его члена, и он застонал протяжно и громко, а его ногти впились в мою кожу на голове, и боль была невероятной... — Блядь, блядь, блядь, блядь, блядь, я собираюсь... я сейчас черт... Гермиона... — беспомощно простонал он. Он задрожал, зарычал, а потом кончил, наполнив мой рот чем-то горячим, соленым и мужественным, на вкус он был точно таким же, как и на запах, смутно подумала я. Я подняла глаза. Он все еще смотрел на меня остекленевшими глазами. Я проглотила. Он резко выдохнул. — Я думаю, что справилась, — кашлянула я. — Так ведь? — Он недоверчиво рассмеялся. — Великолепно, милая, — ответил он, падая рядом со мной. — Ты справилась чертовски блестяще. — А потом его руки обхватили меня, и он потянул меня вниз, положив мою голову себе на грудь, а его губы прижались к моей макушке... Мое сердце колотилось о грудную клетку. — Что ты имел в виду, когда сказал, что мечтал о том, как я это делаю? — — Я имел в виду, что я дрочил, думая о точно таком сценарии больше раз, чем хотел бы признать, — ответил он, фыркнув. Я покраснела. — Ох. — — Так и есть. — Он перевернул меня, обернув простыню вокруг моих плеч, а потом сел. — Думаю, что нужно надеть рубашку, прежде чем кто-нибудь вернется с ужина, — пробормотал он, поднимаясь с кровати. Он направился к большому комоду красного дерева, достал белую хлопчатобумажную майку и, натянув ее через голову, направился к куче сброшенной одежды на полу. Однако он споткнулся о мою юбку и одна из корзин для белья другого мальчика, смягчила падение. Из нее выпала вчерашняя одежда, пара отглаженных черных брюк и невзрачная белая рубашка на пуговицах, один рукав был выпачкан в ярко-красный цвет... Кровь. — Том? — прошептала я. — В чем дело, милая? — рассеянно спросил он. — Чья это рубашка? — спросила я, хотя я уже знала, я уже знала, конечно, я уже, черт возьми, знала ... — Какая рубашка? — Я указала на корзину для белья. Мой палец дрожал. — Эта рубашка, — сказала я. — Конечно, ты это видишь. Она вся в крови. — Его глаза почти незаметно сузились. — Это Лестрейнджа. — — И почему она вся в крови? — Он пожал плечами. — Потому что я порезал ему руку. — — Чем? — — Ножом. — Мой подбородок задрожал. Мне не следовало спрашивать. Мне не следовало задавать вопросы, на которые я уже знала ответы, но я, блядь, не могла остановиться, не могла осознать тот факт, что то, что он сделал, становилось все яснее, яснее и яснее, но мне нужно было, чтобы он это сказал, мне нужно было подтверждение, мне нужно было знать, потому что, если бы остались какие-то остаточные сомнения... Этого просто не могло быть, не так ли? — Почему ты порезал его? — Он поджал губы. — Потому что он Лестрейндж, — просто сказал он. Лестрейндж. Лестрейндж. Лестрейндж. — Ты... ты сумасшедший, — пробормотала я, садясь и прижимая его простыни к груди. Я все еще была в основном одета, но… Я чувствовала себя обнаженной, что не имело особого смысла, обнаженной, мое тело, казалось, шептало и, возможно, это было просто то, как он смотрел на меня, смотрел сквозь меня, его пристальный и проницательный взгляд был таким чертовски напряженным, что было трудно вспомнить свое собственное имя, не говоря уже о причине, по которой я была так напугана, но потом я увидела пропитанный кровью рукав этой рубашки, выглядывающий из верхней части корзины для белья Эдмонда, и вспомнила, что он сделал, и, черт возьми, не имело значения, что он сделал это для меня, сделал это, чтобы отомстить за меня, сделал это с какой-то болезненной извращенной идеей справедливости в голове... Кровь была кровью, была кровью, красной, густой, теплой, это было все равно, все это, и, черт возьми, не имело значения, от кого она исходила, не тогда, когда ничто из того, что он сказал или сделал, не могло заставить шрам на моей руке, это ненавистное гребаное слово, когда-либо исчезнуть, никогда, никогда, никогда это никогда не пройдет... Но это было больше, чем это, меньше, чем это, потому что часть меня, маленькая часть, пожалуйста, пожалуйста, будь маленькой частью, пожалуйста, совсем не была в ужасе. Часть меня видела пятна, слышала его объяснения и была чертовски рада возмездию, воображаемому или, нет. Часть меня вспоминала боль и унижение и была счастлива, что они были причинены кому-то другому, кому-то, кто не был мной. И, может быть, я была трусихой, потому что не хотела смотреть этому в лицо, не хотела признаваться в этом. Может быть, я была ничуть не лучше его. Может быть, я была не лучше любого из них. Я повернула голову в сторону. Я сделала глубокий вдох. — Безумие, — повторила я, мой голос стал сильнее. — Абсолютное безумие. — Он серьезно посмотрел на меня. Его глаза были цвета блестящего обсидиана, слабо поблескивающего в полумраке, а руки были большими, бледными и напряженными, вцепившимися в край кровати. — Если я сумасшедший, милая... — Он сделал паузу, а затем продолжил. — Если я и сойду с ума, то только из-за тебя. — Мне пришло в голову, что, возможно, это был самый близкий момент, когда Том Риддл когда-либо признавался, что я что-то значу для него. Я задвинула эту мысль, глупую, нелепую, тупую гребаную мысль, в самый черный, самый мрачный уголок своего сознания. Я не могла так думать. Я бы так не подумала. — Это не оправдывает... ты не должен был... Ты же знаешь, что Эдмонд не имеет никакого отношения к тому, что случилось со мной. — — Ты сказала, что это был Лестрейндж. — Я выскользнула из его кровати и встала на дрожащих ногах. — Посредством брака. — — А ты бы сказала мне, из какой семьи она на самом деле происходила? Если бы я спросил? — Я наклонилась, чтобы поднять свою юбку. — Нет, — призналась я. — Вот именно. И поскольку путешествие на пятьдесят лет в чертово будущее и выяснение этого для себя не было вариантом, я ... ну, я сделал все, что мог, не так ли? — Я натянула юбку и застегнула молнию сбоку решительным движением запястья. — Искалечить руку Эдмонда, вряд ли лучшее, что ты можешь сделать. — — Я не понимаю, что я сделал не так, Гермиона, — сказал он с явным испугом. — Твоя рука, то что с тобой сделали, как ты можешь не хотеть отомстить за это? Как ты можешь ...если бы Эдмонд действительно был тем, кто сделал это с тобой, клянусь, я бы убил его, ты знаешь, я бы убил его, и черт возьми, Гермиона, я сделал то, что сделал с ним, ради тебя! — А потом мой мозг отключился, и я больше не могла сдерживаться, и я знала, еще до того, как открыла свой гребаный рот, что то, что должно было выйти наружу, все испортит. — Ты такой лицемер, Том. — Он дернулся назад. — Прошу прощения? — — Ты слышал меня. Ты лицемер, — прорычала я. — Оу? — — Оу, —жестоко передразнила я. — Да. Потому что то, что было сделано со мной, не Эдмондом, даже не настоящим Лестрейндж, это было сделано для тебя, для твоего драгоценного Чистокровного дела, для тебя, чтобы доказать, что ты намного лучше всех нас, она сделала это, потому что знала, что тебе понравится, что она сделала! Потому что она знала, что тебе понравится мысль о том, что я буду унижена, по ее милости, истекая кровью и страдая от боли, и ... и ... Боже, она, вероятно, спрятала бы это воспоминание и подарила бы его тебе как чертов рождественский подарок, если бы ты не... — Я резко замолчала. Он сглотнул. — Кто? — прошептал он. Я усмехнулась. — Одна из твоих многочисленных приспешников, — с горечью ответила я. — Кто еще? — Его лицо, и без того такое бледное, стало белым как мел. И затем ... — У меня... у меня есть приспешники? В будущем? — Внезапная тишина была гнетущей, слишком плотной, слишком заполненной, слишком полной всего того, что он должен был сказать вместо этого, потому что, Боже, но как я могла быть такой гребаной идиоткой? Он был…он не был ... он не был предназначен для меня, он не был, он не был предназначен для меня, и я не принадлежала ему, и я даже, блядь, не принадлежала ему, и я хотела домой, мне нужно было, блядь, вернуться домой, он не был предназначен для меня, не для меня, не для меня, никогда для меня... Я все еще чувствовала вкус его спермы на своем языке. Острый, мускусный, слегка кисловатый, действительно вкусный. Осознание этого поразило меня, как сильный удар под дых. — Я рассказала тебе, что кто-то сделал это со мной... — Я задрала рукав и указала на свой шрам. Он не дрогнул. —...из-за тебя, и твой первый вопрос... твой первый вопрос именно такой? — — Милая ... — — Нет, — прошипела я, пятясь к двери и ударилась об нее с резким стуком. — Не называй меня так. Ты не ... нет. Ты не имеешь права называть меня так. — Он медленно, осторожно приблизился ко мне. — Гермиона ... — Я снова прервала его. — Разве ты не хочешь узнать о своих приспешниках, Риддл? Твоих верных последователях? Разве ты не хочешь знать, сколько их там? Может быть, их имена? Насколько они исключительно лояльны к тебе? Разве ты не хочешь знать о них все? — Он наблюдал, как я говорю, выражение его лица было пустым, спокойным, неизменным, единственным внешним признаком того, что он вообще слушал, даже слышал меня, было едва заметное подергивание его челюсти, остальные мышцы на шее, натянутые, как тетива лука. — Ты слишком остро реагируешь, — спокойно сказал он. Я издала невеселый смешок. — Неужели? — с вызовом бросила я. Он выгнул бровь. — Да. Так и есть. — Моя губа скривилась. — Ты даже не знаешь, о чем я говорю, — парировала я. — Как ты можешь быть уверен, что я реагирую не совсем так, как следовало бы? — — Это просто смешно. Все, что я сделал, это... — — Все, что ты сделал, это доказал, что твои драгоценные ебучие планы для тебя важнее, чем я! — крикнула я. Он ухмыльнулся. — Ты только что сказала «ебучие», милая? — У меня отвисла челюсть. — Ты... ты ... прекрати пытаться сменить тему! — Он покачал головой. — Я понятия не имею, что ты хочешь, чтобы я сказал, — сказал он. — Я ничего не могу поделать с тем, какой была моя первоначальная реакция на твое... откровение. — — О, ради всего святого... мне нужно проговорить это по буквам? — потребовала я. — Может, и так. — — Я знаю, что на самом деле я для тебя никто, просто, как ты это назвал? Средство для достижения цели? Я знаю это. Ты хочешь оставить меня себе, потому что думаешь, что я могу быть полезна. Но ты не должен был... — Я не смогла закончить. Я не могла этого сказать. Это бы звучало глупо, глупо, глупо, я бы выглядела как наивная маленькая девочка, не желающая признавать реальность своего положения. — Я не должен был что? — настаивал он. Я сжала руки в кулаки. — Тебе не нужно было притворяться, — огрызнулась я. — Тебе не нужно было приносить мне цветы, называть меня милой и защищать меня, когда Малфой сказал те ужасные вещи ранее. Ты не должен был позволять мне думать, что это что-то значит. — Он и глазом не моргнул. Он не пошевелился. — Что... — Он колебался, прочистил горло. — Что заставляет тебя думать, что это не так? — Я прикусила щеку. Это было больно. Боль была желанной. — Разве ты еще не понял этого? — спросила я. Я заметила, что верхняя пуговица на его брюках все еще расстегнута. Мне ужасно захотелось плакать. — Очевидно, что нет, — усмехнулся он. Мой позвоночник напрягся. — Я знаю тебя в будущем, — холодно сказала я. — Я знаю тебя в будущем, и я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя. Все, что касается тебя. Ты... ты мерзкий. Ты жесток. Ты охотишься на тех, кого считаешь слабее себя. Ты убийца, ты чудовище, и я никогда тебе не помогу. Я никогда не помогу тебе стать таким. Я никогда... — Я остановилась, судорожно вдохнула. — Итак, отвечая на твой предыдущий вопрос... да. Да, у тебя есть приспешники. Я надеюсь, что они сделают тебя очень счастливым. — Он стоял неподвижно, слишком неподвижно, устрашающе неподвижно, его плечи были широкими, сильными и идеально прямыми. И когда он заговорил, его голос был грубым, странно грубым, его слова были невнятными, как будто он не мог произнести их достаточно быстро. — Я тебе не верю. — Я усмехнулась. — Очень жаль. — Его ноздри раздулись. — Ты лжешь. Я не знаю, во что ты, блядь, играешь, но ты лжешь. — Я скрестила руки на груди. — Я не лгу. — Он украдкой взглянул на свою кровать. Его палочка лежала на смятых шелковистых зеленых простынях. — Да, лжешь, — настаивал он. — Что заставляет тебя так думать? — Он сделал шаг ко мне. — Потому что десять минут назад ты стояла на коленях с моим членом во рту, — прорычал он. — Потому что десять минут назад ты позволила мне кончить в твою гребаную глотку, и тебе это понравилось. Если бы я действительно был таким гребаным монстром, я сомневаюсь, что что-либо из этого когда-либо произошло бы. Милая. — Я нащупала дверную ручку. Мне придется уйти. Я должна была уйти. Я не могла смотреть на него. Я не могла его видеть. Не сейчас. Не так, как сейчас. Мне нужно было... мне нужно было бежать. Мне нужно было спрятаться. Мне нужно было промыть свой гребаный рот и забыть о его гребаном существовании, потому что он был прав, он был прав, он был прав, он был монстром, таким я его знала, таким он и был, и я не могла забыть этого, я не могла, я абсолютно, блядь, не могла бы... Но я это сделала. Я совсем забыла. Я притворялась. Я думала ... Я ни о чем не думала. Гребаное ничто. — Ты не прав, — тихо сообщила я ему. — Очень, очень не прав. — В его взгляде промелькнуло что-то, чего я не поняла, что-то, что могло быть раскаянием, но это было слишком темно, слишком трудно сказать, и это исчезло так быстро, слишком быстро, и я начала задаваться вопросом, было ли это вообще на самом деле. — Гермиона... — попытался он. — Мне нужно идти, — выдохнула я, почти парализованная облегчением, когда услышала, как открылась дверь , и увидела, как в комнату хлынул свет. — Я должна идти. Сейчас. Мне нужно идти прямо сейчас. — — Гермиона ... пожалуйста ... — Но я больше не слушала. Я уже убежала.