Кошмар

19 октября 1944 года Я провел большую часть прошлой ночи, размышляя о том, что она мне сказала, переворачивая ее слова, как неприметные камни в русле реки, в бесплодных поисках какого-то иного, другого, лучшего смысла, потому что, несомненно, непременно, она лгала. Преувеличила. Конечно, я не имею никакого отношения к... Нет. Я бы никогда... Не ее. Не ее. Кого угодно другого, но только не ее. Я знаю, что я бы не стал... Я не мог. Не ее. Она солгала. Она лгала. Должна была, она солгала. Однако... Пятьдесят лет - это долгий срок. Поначалу я был в предвкушении даже в нетерпении, когда возникла возможность узнать свое собственное будущее. Чтобы иметь некоторое представление о том, как исправить ошибки еще до того, как я их совершу. Но теперь... Теперь все испорчено, разрушено, запятнано парализующей неопределенностью, потому что, если то ужасное чувство, которое я испытывал в последнее время, то самое, что приходит из ниоткуда, то, что заставляет меня задыхаться, задыхаться и терять все, что, может хотя бы отдаленно напоминать контроль, что, если я ошибался насчет него? Что, если это не имеет к ней никакого отношения, и оно связано с... Она ужасная лгунья. Она не лгала. Что означает ... Нет. Я не буду... Я не мог... Нет. Не ее. Не ее. Не ее. Но она не лгала. Самое худшее, что все это чертовски правдоподобно. Я имею в виду ... Боже мой, я убил гребаную магглорожденную два года назад, просто чтобы доказать свою гребаную точку зрения. До сих пор я никогда не чувствовал себя плохо из-за этого. Это было необходимо. Это служило определенной цели. Я потомок Салазара Слизерина. Я должен был убедиться, что мои Рыцари это знают. Я должен был убедиться, что они знают, на что я способен. Я должен был заявить о себе как о... Как о ком? Она назвала меня монстром. Мой отец ... Нет. Он мне не отец. Он назвал мою мать... Он сказал, что я неестественный. Что она была неестественной. Что он никогда не примет меня, потому что во мне не было ни единой части, достойной принятия. Я не был его сыном. Я был для него мерзостью. Отклонение от нормы. Он сказал, что я омерзителен. Он сказал, что я был глупцом, если когда-нибудь думал иначе. Он сказал, что мне вообще не следовало появляться на свет, что я бы никогда не родился, если бы не магия моей матери, отчаяние моей матери, что ему было бы лучше, намного лучше, если бы она просто убила его до того, как он оплодотворил ее. Он смеялся надо мной. Он посмеялся надо мной, когда я сделал обнадеживающее, глупое замечание о том, как сильно я на него похож. Он назвал мою мать чудовищем. Он назвал меня монстром. Он много чего наговорил. А потом я убил его. Он это заслужил. Получил по заслугам. Если бы моя мать не была так чертовски ослеплена его внешностью, моей внешностью, она бы увидела его таким, как есть. Слабым. Неполноценным. Невежественным. Пустым гребаным местом... Он это заслужил. Боже Сейчас, я даже жалею, что не было крови, осязаемой, вязкой и чертовски реальной прилипшей к моим рукам, как тошнотворно липкая вощеная бумага, в доказательство того, что он жил и умер, и что я был последним, кто это видел. Жаль, что я не потратил время на то, чтобы сделать ему больно. Чтобы заставить его кричать. Сейчас, я бы не спешил, я бы использовал его уродливый нож для вскрытия писем с монограммой, чтобы перерезать его гребаное горло, я бы почувствовал, как лезвие, тупое и короткое, рассекает слои хрящей и красных мышц, цепляя, разрывая, оставляя неровный, рваный след на его голосовых связках, он не смог бы больше говорить, не смог бы издать ни одного гребаного звука, и я бы, о, я бы, блядь, это сделал, если бы этот идиот, блядь, садовник не шел по подъездной дорожке и не помешал мне. Я бы заставил его пожалеть о том, что он сказал. Я бы заставил его пожалеть обо всем. Я бы убил его маггловским способом, медленно, просто чтобы услышать, как он молит о смерти, о смерти от заклинания. Ирония была бы прекрасна. Такая чертовски красивая. Потому что... Блядь. Он знал обо мне. Он знал, что она беременна. Он знал, что я гнил в этом отвратительном гребаном приюте, пока он, пока он, симулировал амнезию и изображал сраного деревенского сквайра. И у него хватило наглости назвать ее, назвать меня, монстром? Но... Теперь я задаюсь вопросом, не ошибался ли он. Гермиона казалась довольно уверенной в этом. Гермиона... Гермиона. Гермиона. Гермиона. Я бы никогда не смог... Не ее. Не ее. Она убежала от меня. И она выглядела, потерянной. Как будто она не знала, куда бежит. Я никогда не хотел, чтобы она узнала об Эдмонде. Я знал, что ей это не понравится. Она чертова Гриффиндорка, в конце концов, и знает Бог, они склонны думать о "мести" как о самом грязном гребаном слове в словаре. Идея решить проблему без помощи авторитетной фигуры, вероятно, повергла бы многих из них в истерику. Но... То, что я сделал с Эдмондом, не было ошибкой. Я не допущу, чтобы это стало ошибкой. Это не было ошибкой. И она это знала. Я видел, что она знала это, даже когда она попятилась к двери и попыталась выглядеть испуганной, в ее глазах была искра удовлетворения, которую она не могла полностью скрыть, мрачная признательность, и однажды, в конце концов, она примет это чувство таким, какое оно есть. Ей придется это сделать. Потому что это не было ошибкой. И я думал о ней, о том, что с ней сделали, все время, пока держал нож у его руки. Я думал о ее лице и о том, как слегка дрожали ее губы, когда она говорила о том, каково это быть, изрезанной и униженной. Я думал о том, как чертовски сильно мне хотелось ударить гребаным молотком по черепу того, кто это сделал. Я думал о стольких вещах, и ни одна из них... Ни одна из них, по-видимому, не была правильной. Потому что я не думал о том, что Эдмонд технически не виноват в том, что с ней случилось. Я не думал о том, как громко он закричал, когда лезвие впервые пронзило его кожу. Я не думал о том, как сильно Гермиона возненавидит то, что я делаю. Я не думал о том факте, что Эдмонд не знал, что происходит, что он сделал не так, что это значило, когда я царапал слово "Грязнокровка" на его предплечье так грубо и злобно, как только умел. Я просто не... Я не понимаю. Я не понимаю, что было плохого в том, что я сделал. Это не было ошибкой. Это было не так. Мораль – это не такое четкое понятие, чтобы она могла использовать ее как предлог, чтобы осудить меня за желание отомстить за нее. В моих мотивах нет ничего бессмысленного или бесполезного. Она не могла, не может, утверждать обратное. Моим намерением было причинить ему боль, да, но... Меня не должно волновать, что она думает. Меня не должно волновать, что она выглядела так, как будто я дал ей пощечину, когда заговорил о... Минет. Блядь. Блядь. Блядь. Гребаный минет. Это было феноменально. Она была феноменальна. Образ ее губ, обхватывающих мой член, пухлые розовые и влажные от слюны, Боже, я никогда не выкину это из головы. Это ... Она ... Все это было намного лучше, чем я представлял. Я имею в виду, она проглотила мою сперму. Интересно, ей понравилось? Она не сказала, но я думаю, что она выглядела довольной. Как будто ей понравилось бы снова делать это. Как будто она могла бы... Конечно, она не сделает этого снова. Что вызывает сожаление. Возможно, я мог бы шантажировать ее, чтобы она встречалась со мной, но последние несколько дней между нами все было... по-другому. Полюбовно. Хорошо. Почти так я себе представляю, каково это, быть простым, не хотеть от жизни ничего больше, чем улыбки и поцелуя в щеку от хорошенькой девушки. Конечно, ничья улыбка не стоит моих амбиций, но если бы такая улыбка действительно существовала… Она бы принадлежала ей. Она так невинна, как я и подозревал. Она смотрела на мой член целых полминуты, прежде чем заговорить, смотрела, смотрела и смотрела, выражение ее лица колебалось между шоком, возбуждением и нерешительностью, ее эмоции были очевидными и мимолетными. На самом деле, я бы счел это восхитительным, если бы не был так поглощен осознанием того, что мой член находится менее чем в дюйме от ее теплого, влажного рта. Она сказала, что тоже этого хочет. Она облизнула губы, бессознательно, я уверен в этом, и когда я предпринял тщетную, нерешительную попытку проявить рыцарство и сказал ей, что она не обязана этого делать, она сказала мне, что хочет отсосать мой член. (Хорошо. Она не использовала именно эти слова, если бы она это сделала, я бы, немедленно, кончил в свои гребаные штаны, но, полагаю, это означало то же самое.) Я просто не... Почему она этого захотела? Она никогда не делала этого раньше. У нее было лишь смутное представление о том, что она вообще делала, не то, чтобы это имело значение, я более или менее просто трахал ее рот под конец, но что-то маленькое и незнакомое защемило в моей груди, когда я увидел, что она стоит на коленях на кровати, ее растерянность была очаровательно очевидна, она выглядела совершенно покорной ждущей моего указания, ждущей, что я скажу ей, что, и как сделать... Интересно, это именно то, опьяняющее чувство власти, что другие люди находят таким привлекательным в сексе? Интересно, почувствовала ли она это, когда я ... вылизывал ее... в воскресенье вечером? Интересно, не воображаю ли я тот повышенный уровень доверия, ко мне? Который подразумевает ее готовность сделать такое. В конце концов, это, по сути, унизительный поступок. Когда я думаю о том, через скольких девушек прошел Малфой, со сколькими из них он даже не потрудился изобразить интерес, я не могу не сравнить их всех с Гермионой и поражаюсь тому, насколько она отличается от других. Она хотела это сделать. Она хотела сделать это для меня. Никакого принуждения, никаких манипуляций. И, возможно, я просто убого формулирую это, но... Жаль, что она узнала об Эдмонде таким образом. Это не было ошибкой. Я не совершал ошибок. Я никогда не совершаю ошибок. Но... Я не могу... Завтрак будет через час. Признаюсь, я испытываю некоторую тревогу. Она не глупа. Она знает, что рядом со мной ей значительно безопаснее. Она знает, что я могу защитить ее. Из-за этого я не думаю, что она публично прекратит наши отношения. (Нет, нашу договоренность. Это не отношения. Крайне важно, чтобы я помнил об этом.) Но как она будет относиться ко мне? Что она скажет? Устроит ли она сцену? Затеет спор? Прошлая ночь... Она услышит о моей ссоре с Малфоем. Она узнает, что я его избил. Она захочет выяснить, что он сказал. Я не смогу скрыть это от нее. Нотт, Эйвери и Лестрейндж все слышали. Они все видели, как я отреагировал. Я просто... я ничего не мог с этим поделать. Я не мог остановить это. Он выглядел таким самодовольным, аристократичным и чертовски неправильным, я держал свою палочку, но мне нужно было сделать что-то физическое, чего он не ожидал, и хотя я никогда раньше никого не бил... Я вырубил его до потери сознания. Боже. Она... Вчера на зельеварении, после того, как Малфой снова выставил себя королевской задницей, она улыбнулась мне. Мягко. Благоговейно. Как будто я, блядь, спас ее. (Что нелепо. Все, что я сделал, это напомнил Малфою о его неполноценности. И в последнее время…он нуждался не в одном напоминании. Мне придется поговорить с ним об этом.) Но она, уголки ее рта приподнялись, и это не была насмешка, или гримаса, или одна из ее неизменно вежливых жеманных ухмылок. Нет, это была улыбка, которая достигла ее глаз. И это заставило меня... Это заставляло меня чувствовать себя неуютно. Это заставляло меня нервничать. Это навело меня на мысль, что моя мать, возможно, была права, когда начала кормить моего отца этим чертовым любовным зельем. ТМР __________________________________________________________________ Я выглядела усталой. Я стояла перед зеркалом в ванной, расчесывала волосы и смотрела на свое отражение. Мои глаза покраснели и остекленели. Я была бледной, губы были сухими. Тусклый флуоресцентный свет окрасил мои щеки в явно нелестный оттенок желтого. И я выглядела такой чертовски уставшей. Что не имело никакого смысла. Накануне вечером я сразу легла спать. Я проспала одиннадцать гребаных часов. Я очень тщательно и целенаправленно не думала о Томе Риддле в течение одиннадцати гребаных часов. Я не думала о том, что он сделал с Эдмондом Лестрейнджем. Я не думала о том, что он сказал мне перед тем, как я покинула его комнату. Я не думала о том, что заставило меня встать на колени, расстегнуть молнию на его брюках и... Я ни о чем таком не думала. У меня не было причин устать. — Гермиона? Ты еще долго? — Мелания Макмиллан стояла, прислонившись к открытой двери ванной, скрестив руки на груди. Ее нос был нетерпеливо сморщен. — Минутку, — ответила я, нащупывая изумрудно-зеленую ленту. — прости. Я проспала. Тебе что-то нужно? — Она посмотрела на меня с прищуром. — Нет, —но Риддл ждет тебя в коридоре. Он, кажется, подумал, что ты, возможно, ушла завтракать без него, и послал меня проверить, здесь ли ты. Подумала, что тебе, возможно, будет интересно узнать. — Я тяжело вздохнула и собрала волосы в конский хвост. — Послушай, Мелания, я совершенно измотана, и я действительно не чувствую себя в состоянии говорить на слизеринском. Итак... у тебя есть вопросы? — Она фыркнула и отвела взгляд. — Вы двое расстались? — резко спросила она. Я поправила галстук и рукой оправила свитер. Я еле сдерживала смех. Неужели мы расстались? Наши отношения даже не были настоящими. Он просто использовал это как предлог, чтобы преследовать меня. Нет ... чтобы защитить меня. Мои губы скривились. — Нет, — ответила я, мой голос был ясным. — Мы не расставались. Это все? — Она приподняла бровь. — Я слышала, что Риддл и Абраксас подрались прошлой ночью, — небрежно заметила она. Я пожала плечами. — Том назначил Абраксасу недельное наказание, когда мы вчера уходили с занятий по зельеварению, — сказала я, теребя одну из складок на своей юбке. — Абраксас казался расстроенным из-за этого. Я не удивлена, что они поссорились. — Она поджала губы. — Риддл сломал нос Абраксасу. — У меня закружилась голова. Подол моей юбки остался зажатым между пальцами. — Что? — прошептала я. Потому что я, возможно, неправильно расслышала. Я не могла услышать то, что, как мне казалось, слышала. Том Риддл так не сражался. Том Риддл не использовал ничего, кроме магии, чтобы причинять боль. Том Риддл не... он просто так не поступал. — Я также слышала, что их ссора была из-за тебя, а не из-за наказания, — продолжила она с усмешкой. — Что, тебе недостаточно трахаться со Старостой Мальчиков? Тебе еще нужно водить за нос бедного Абраксаса? — Я вздернула подбородок и повернулась к ней. — Мы с Абраксасом больше не друзья, Мелания, — сказала я ледяным тоном. — Если они с Томом и поссорились из-за меня, то не по той причине, на которую ты намекаешь. — Выражение ее лица изменилось на что-то холодное и расчетливое. — Вот значит как? — промурлыкала она. — Отлично. Это, безусловно, придает некоторую достоверность другой части истории. — Я направилась к двери и бросила на нее презрительный взгляд. — Есть еще что-то?— — По словам Нотта, да, — сладко ответила она. — Очевидно, Абраксас назвал тебя серией грязных словечек, что-то о Лютном переулке и людных уличных углах, я полагаю, что ты более чем способна заполнить пробелы, а потом Риддл сошел с ума и ударил его. Ты не слышала? — — Я спала, — выдавила я. — Ты видела меня. Когда бы я могла услышать об этом? — Она накрутила на палец прядь сальных черных волос. — Я уверена, что не знаю, — проворковала она. Звук был раздражающим. — Но тебе, наверное, стоит пойти проведать своего парня, Гермиона. Абраксас намного крупнее его, не так ли? — Я остановилась прямо перед ней. — Но Мелания... Я думала, ты сказала, что он ждет меня в коридоре, — напомнила я ей, изображая замешательство. — И я знаю, что ты бы сразу сказала мне, если бы Том, был ранен. Верно? Ты всегда так помогаешь. Например, когда Абраксас заболел в прошлом месяце, ты принесла ему кексы, не так ли? — Она прищурила свои водянистые карие глаза. — Я так и сделала, — сказала она. — Чего я не могу сказать о тебе. Или ты просто думала, что сможешь заставить его почувствовать себя лучше одной из своих безвкусных улыбочек? — Я ухмыльнулась. — Абраксасу всегда нравилась моя улыбка, — задумчиво произнесла я. — Я имею в виду, когда он подарил мне обручальное кольцо своей семьи, он даже сказал... — — Ага, — вмешалась она, ее голос был слишком громким в крошечной, выложенной белым кафелем ванной. — За исключением того, что теперь ты с Риддлом. Так что, как бы там ни было, Абраксас сказал...это не имеет значения. Ты с Риддлом. Абраксас это знает.— Я положила руку на дверной косяк, впиваясь ногтями в мягкое дерево. — Конечно, ты права, — возразила я. — Но .. о! Я совсем забыла тебе сказать, несколько недель назад я познакомилась с одним из твоих двоюродных братьев. В ту ночь, когда на меня напали. — Ее обычно желтоватая кожа побелела. — Ты... ты познакомилась? — запинаясь, спросила она, стараясь выглядеть беспечной. Я скривила губы. — Да, — подтвердила я вежливым кивком. — Он... бродил по территории. Он был здесь, чтобы повидаться с тобой? — Она наблюдала за мной из-под коротких черных ресниц. — У меня много двоюродных братьев и сестер, — уклончиво ответила она. — Я не уверена, кого ты имеешь в виду. — Я склонила голову набок. — Ну, — начала я, — он был старше. Средних лет, я думаю. И у него был шрам, который шел по диагонали через большую часть его лица. К тому же он был довольно разговорчив. — Ее челюсть дернулась. — Шрам? — повторила она. — У меня нет двоюродных братьев с такими шрамами. Ты уверена, что он сказал, что он Макмиллан? — Я постучала указательным пальцем по подбородку. — Абсолютно. Хотя ... он, возможно, также упоминал, что он сквиб, теперь, я припоминаю. У тебя много двоюродных братьев-сквибов, Мелания? — Несколько долгих секунд она беспомощно шевелила губами. — На что именно ты намекаешь? — наконец спросила она. Я смущенно рассмеялась. — О, я не хотела тебя задеть, — поспешно сказала я. — Просто ... ну, довольно странно, что он вообще был здесь, не так ли? Твой кузен? — Она бесстрастно посмотрела на меня. — Я не знаю, о ком ты говоришь, поэтому, боюсь, не могу прокомментировать, было ли его поведение... э ...э... странным. — Я молча оценивала ее, мышцы лица были напряжены, натянуты, как будто ждали разрешения расслабиться, а ее глаза были упрямо прикованы к точке где-то чуть выше моего правого плеча. Ее зрачки были расширены, большие, круглые, черные и почти трепещущие, сужаясь и расширяясь в такт ее дыханию. Она не шевелилась. — Я не говорила, что его поведение было странным, — весело ответила я. — Странно само его присутствие. И я собиралась спросить тебя об этом, после того, как я его увидела, я имею в виду, потому что Том упомянул, что ты, возможно, знаешь, что он здесь делал ... — — Ты сказала Тому? — перебила она. — Что я столкнулась с твоим кузеном? — — Да. — Я нахмурилась. — Том знает обо всем, что произошло той ночью, — сказала я беспечно. Она почти не отреагировала, но я была слизеринкой больше шести недель, провела половину этого времени , черт возьми, встречаясь с гребаным антихристом, и я знала, что искать. Изменения будут незначительными. Они не будут очевидны. Кожа между ее глазами может на мгновение покрыться морщинками. Пульс у основания ее горла может биться достаточно быстро, чтобы вены на шее вздрагивали, пульсировали и прыгали, когда она глотает. Она может расслабить плечи, короткая заминка в ее позе, ничего драматичного, достаточно для того, чтобы тот, кто наблюдал, сделал вывод, что она не беспокоилась, не беспокоилась нет, не волновалась, ничего не случилось, все было хорошо, я обещаю, хорошо, хорошо, хорошо... Она протянула руку, чтобы почесать щеку. Ее рука оставалась твердой. — Кстати, о Томе, — весело сказала она. — Он... он ждет тебя. Тебе следует уйти. Я уверена, что он, нетерпелив. Особенно после вчерашней драки с Абраксасом. Я уверена, ему не терпится тебя увидеть. — Я одарила ее смутным подобием улыбки. — Я уверена, — весело ответила я. — Но прежде чем я уйду, какие кексы ты приносила Абраксасу, когда он болел? Видишь ли, они пахли потрясающе, и мне бы очень хотелось заняться чем-нибудь, что отвлекло бы его от кучи разных мыслей. Я знаю, как сильно он ненавидит, когда на факультете разлад. — Она застыла. — Я... я не помню, — сказала она. — Это было почти месяц назад. — Я поймала ее взгляд своим собственным. Я намеренно не моргала. — Какая жалость, — пробормотала я. — Ну что ж, стоило спросить. Доброго тебе  утра, Мелания. — Я протиснулась мимо нее, проходя через дверь в нашу спальню. Ее тело было напряжено. Я почувствовала запоздалый прилив триумфа, когда перекинула сумку с книгами через плечо и уверенно вышла в коридор. И тут я запнулась. Том Риддл ждал меня. Том Риддл всегда ждал меня. И он уставился в пол, на самом деле, нахмурившись, и я внезапно болезненно, с горечью осознала, насколько, черт возьми, я была совершенно не готова к этой встрече. Потому что я не была готова его увидеть. Я не была готова к тому, что произошло прошлым вечером. Я не думала, что смогу держать его за руку, смотреть в его глаза и не хотеть заплакать. Я не думала, что смогу вести беседу с Эдмондом Лестрейнджем за завтраком, пока Риддл сидит рядом со мной и деловито нарезает свои вафли. Само наличие ножа в его руке было бы слишком сильным, слишком преждевременным, слишком чертовски навязчивым, и я не думала, что я могла бы это терпеть. Я мимолетно задумалась, что именно сделало меня слабой. Я выбросила эту мысль из головы. Не имело значения, если это делало меня слабой. Не имело значения, смогу ли я с этим справиться. Не имело значения, смогу ли я справиться с ним. Потому что я должна была. Я должна была увидеть его. Я должна была встретиться с ним лицом к лицу. Я должна была притвориться, что все в порядке, и я должна была быть убедительной в этом. Мне придется смириться с тем, что Абраксас Малфой больше не был моим другом. Я должна была признать, что происходили вещи, которые, казалось, непосредственно касались меня, которые я не понимала. Мне придется смириться с тем, что больше некому было доверять. Я должна была признать, что я была в безопасности, когда рядом Том Риддл, хотя бы потому, что он был странно одержим желанием сохранить мне жизнь. Я сделала глубокий вдох. Он поднял глаза. — Я слышала, ты избил Абраксаса, — выпалила я. Он расправил плечи. — И? — Я нервно заерзала. — И... почему ты побил Абраксаса? — Он облизнул губы, прежде чем ответить. — Потому что он это заслужил. — Мои зубы клацнули друг о друга. — Это не ответ. — Он прислонился к стене, обшитой панелями красного дерева, и потянул себя за галстук. — Разве Макмиллан тебе не сказала? — спросил он, явно ставя вопрос ребром. Его взгляд метнулся к закрытой двери моей спальни. Я застыла. И тут я поняла, что Мелания, скорее всего, подслушивала. Я направилась в общую комнату, не оглядываясь назад. — Не говори больше ничего, — пробормотал он, подводя меня к дивану у камина. Он сел рядом со мной. Наши бедра соприкоснулись. Я старалась не замечать этого. Мелания вышла из затемненного коридора после нескольких минут напряженной, сверхъестественной тишины. Ее взгляд скользнул по пустой общей комнате, прежде чем остановиться на мне и Риддле. Она осторожно приблизилась к нам. — Все в порядке, Гермиона? Почему вы двое не идете на завтрак? — Рука Риддла переместилась с его колена на мое. Он крепко обнял меня. — На самом деле мы просто надеялись побыть немного наедине, Мелания, — ответил он, одарив ее обаятельной улыбкой. Он придвинулся ко мне всем телом. — Верно, милая? — — Верно, — медленно согласилась я. Но Мелания смотрела скептически, и меня охватил неуместный момент паники, она должна была думать, что мы счастливы. Она должна была думать, что мы были вместе. Она должна была думать, что Риддл защитит меня. Она должна была ... она абсолютно, блядь, должна была ... потому что каждая клеточка моего мозга, которой я обладала, кричала мне, что она опасна, что она знает обо мне больше, чем показывает, что жизненно важно, чтобы она поверила, что у нас с Томом Риддлом романтические отношения. Я схватила руку Риддла и демонстративно позволила ей скользнуть вверх по внутренней стороне моей ноги. Кончики его пальцев были теплыми, когда он касался моей кожи. Я почувствовала, как бешеный красный румянец расползается по моей груди. Он придвинулся еще ближе, длинная, стройная линия его торса неприлично прижалась к моим бедрам, талии, груди. Он уперся тыльной стороной ладони во внутреннюю поверхность моего бедра. Жесткая манжета его рубашки ласково терлась о хлопковый край моих трусиков. Внизу моего живота разлился жар. У Мелании отвисла челюсть. — О ... о, — заикаясь, произнесла она. — Я не думала... перед завтраком... Я имею в виду, я не хотела мешать. — Маленькая самодовольная ухмылка заиграла в уголке рта Риддла. Я хотела проглотить его. — Да, — сказал он. Его голос был глубже, чем обычно, прогрохотал в его груди, посылая совершенно нежеланную дрожь вниз, через и вокруг моего позвоночника. Его рука ощущалась как твердый, неумолимый расплавленный кирпич на моем бедре. – Ну, ты же знаешь, как это бывает. Со всеми этими уроками, соседями по комнате и моими обязанностями Старосты Мальчиков... трудно втиснуть реально, значимое время вместе. – Я тут же вспомнила о вчерашних неистовых ласках, о небрежных движениях наших языков, как мы облизывали губы и шеи друг друга, как будучи полуобнаженными трогали, мяли, извивались от страсти. Как его член скользнул между моими губами, а его сперма забрызгала заднюю часть моего горла, я сглотнула и повернула лицо к груди Риддла. Мои груди были прижаты к его плечу. Внезапно его хватка на моей ноге стала яростной. – Я... я понимаю, — сумела ответить Мелания с вымученной улыбкой. – Тогда я оставлю вас... э...э... наедине с этим. Я просто хотела убедиться, что ты хорошо себя чувствуешь, Том. После прошлой ночи. Я слышала, что Абраксас получил довольно сильный удар, прежде чем Эдмонд сообразил его удержать. — Он напрягся, почти незаметно. — Я в порядке, Мелания. Спасибо, что спросила. У меня на животе небольшой синяк, но он почти не болит. В конце концов, это Абраксас в больничном крыле, — протянул он. Мелания поморщилась. — Что? — Я ахнула, проводя рукой по руке Риддла. Его мышцы дрожали. — Он ударил тебя? Почему ты ничего не сказал, детка? — Его брови слегка приподнялись, прежде чем он смог придать своим чертам нечто устрашающе невыразительное. — Я не хотел беспокоить тебя, милая,— сказал он вкрадчиво, проводя коротким ногтем по передней части моих трусиков, предательски близко к моему клитору. Я была мокрой. Я знала, что он это чувствует. Но я не могла отстраниться. Не тогда, когда там была Мелания. — Ты все-таки ранен? — спросила я, играя с пуговицами на его рубашке. Затем он повернулся ко мне лицом, и его взгляд врезался в мой со всей силой мчащегося поезда, его глаза сверкали чем-то горячим и свирепым, что одновременно заставило меня захотеть убежать и остаться с ним навсегда, и воздух между нами был густым, тяжелым и полным пустоты и желание, такое желание, которое ощущается как невидимые крючки, впивающиеся в нашу кожу, подталкивающие нас ближе, ближе, потому что его пальцы подергивались у меня под юбкой, а моя рука ползла к верху его брюк и, блядь, блядь, блядь, но я не должна была все еще хотеть его, не тогда, когда я узнала его лучше, не так... — Нет, — пробормотал он. — Я не ранен, милая. На самом деле, оказывается, я довольно ловок в драке. — И это заявление было настолько явно нелепым, настолько чертовски глупым, что я ничего не могла с этим поделать, не могла остановиться, я рассмеялась, глубоко, громко, и в результате выражение абсолютного удивления, которое появилось на его обычно пустом лице, почти сделало это стоящим, почти стоило быстрого укола вины, который возник, когда я вспомнила, кем он был, и что он сделал, и почему быть счастливой рядом с ним было запрещено. — Я... это хорошо, Том, — сказала Мелания, и ее голос звучал неловко. Она переводила взгляд с меня на Риддла, ее лоб нахмурился. — Мне все же пора завтракать. Мне пора... доброго вам утра. Вам обоим. — А потом она ушла, дверь общей комнаты захлопнулась за ней, и мы, наконец, остались одни. Шли секунды... Но ни один из нас не пошевелился. — Я хочу поцеловать тебя, — прошептал он. Его пальцы впились в плоть на внутренней стороне моего бедра. — Я знаю, — ответила я. Потому что я действительно знала. Я знала, что он хотел поцеловать меня, и что я хотела поцеловать его, и что, как бы обманчиво просто это ни казалось иногда, это, черт возьми, было не так. Это было чертовски непросто. Это никогда не будет чертовски просто. — Он назвал тебя... — он замолчал. — Он заслуживал гораздо большего, чем сломанный нос. — Я по-прежнему не двигалась. — Я верю тебе. — — Похоже, теперь он действительно ненавидит тебя, — продолжил он. — Ты не должна... ты должна быть осторожна с ним. — Я прикусила губу. — Что ты сделал с кольцом? — спросила я, ловко меняя тему. — С тем, которое он мне дал. Ты вернул его ему? — Он прочистил горло. — Я сохранил его, — осторожно ответил он. Я нахмурила брови. — Почему? — Он ответил не сразу. — Я хочу, чтобы он, я имею в виду, они, думали, что кольцо все еще у тебя. — — Я не понимаю. — Он шумно выдохнул. — Я думаю, что кольцо - это... какой-то запасной план, — сказал он. — Я не думаю, что они намерены использовать его без крайней необходимости. Слишком много людей знают об этом. И если, когда, придет время, я хотел бы быть тем, кого они получат, когда активируют портключ.— — Не было бы безопаснее просто избавиться от него? — Он стиснул челюсти. — Я могу позаботиться о себе, милая. Кроме того, я действительно хотел бы знать, наверняка, кто стоит за всем этим. — — Но... но почему? Если похищение меня с помощью кольца, их последнее средство...на этот момент, почему это вообще должно иметь значение? — Он поморщился. — Потому что тот, кто был ответственен за нападение на тебя, умрет, Гермиона. Вот почему. — У меня перехватило дыхание. — Ох. — Он придвинулся ближе. Его тело было теплым. — Что Макмиллан сказала тебе раньше? Пока я ждал? — — Мелания... она как-то связана с той ночью, когда на меня напали, — медленно произнесла я. — Она ведет себя... странно всякий раз, когда я поднимаю тему, связанную с этим. И она солгала мне о человеке, который напал на меня, сказала, что у нее нет двоюродных братьев, похожих на него. — Его большой палец провел успокаивающий круг по внутренней стороне моей ноги. — Это все усложняет, — ответил он низким голосом. — Почему? — — Потому что ее семья не имеет значения, — прямо сказал он. — Они не Малфои, или Лестрейнджи, или... кто угодно, на самом деле. У нее нет политических связей, ничего, что можно было бы предложить кому-то влиятельному, кому-то, кто мог бы знать о том, откуда ты родом. Ее мотивация причинить тебе боль была бы сугубо личной. Это делает ее... непредсказуемой. — Полагаю, ты прав, — тихо признала я. Он уставился на меня сверху вниз, выражение его лица было непроницаемым. — Я буду защищать тебя, — поклялся он. — От всех них. — Я почувствовала, как слабая улыбка скользнула по моему лицу. — Конечно, ты будешь. Мертвой я тебе не нужна, не так ли? — Он замер. — Гермиона. — Вот и все. Это было все, что он сказал. Только мое имя, только один раз, за исключением того, что я могла бы, черт возьми, поклясться, что слышала извинения, сожаление и, может быть, даже что-то еще, как я думала, он даже не был способен произнести вслух, даже имея это в виду, но потом я наконец собрала обрывки моего самообладания и выскользнула из его рук. И что бы это ни было, что бы я ни думала, ни слышала, что бы это ни было, что, как бы я ни думала, что он пытался сказать, это было потеряно. – Я тебе не доверяю, — сказала я, аккуратно скрещивая ноги. Я не смотрела на него. — Я не могу тебе доверять. Я полагаю, что мне не нужно объяснять почему, не после того, что я сказала тебе прошлой ночью. — — Ты почти ничего не сказала мне прошлой ночью, — сердито заметил он. — Ты выставила меня чертовым террористом, а потом сбежала, прежде чем я смог понять, что ты имела в виду. Ты... ты сказала, что я имею какое-то отношение к ... к тому, что случилось с тобой, с твоей рукой, и ты даже не задержалась достаточно долго, чтобы, блядь, объяснить, что ты имела в виду.— Я шмыгнула носом. — Террорист, может быть, это еще мягко сказано, — злобно ответила я. Он тихо фыркнул. — Тогда дай мне посмотреть. Позволь мне увидеть, кто я для тебя. Я могу посмотреть в твоих воспоминаниях. — Я повернулась к нему. — Ты действительно думаешь, что я глупая, не так ли? — Его ноздри раздулись. — Почему ты не хочешь показать мне? — он бросил вызов. — Если я действительно такой ужасный, разве ты не должна пытаться исправить меня? Покажи мне ошибочность моих гипотетически злых путей? Разве это не так работает? — Я сжала руки в крошечные, бесполезные кулачки. — Боже, ты говоришь, как Дамблдор, — парировала я. — Неужели никто из вас даже не пытается понять, насколько важно сохранение временной шкалы? Кроме того, ты... ты - это ты. Не то чтобы я когда-нибудь молилась о твоем спасении, даже если ты достаточно заблуждаешься, чтобы думать, что это возможно. — Он моргнул. И затем... — Ты думаешь, я буду рад этому, — сказал он недоверчиво. — Ты думаешь, что мне понравится то, что я увижу. Все что увижу, не так ли? Ты боишься, что я увижу себя... твою версию, монстра, так ты меня назвала, верно? Чудовище? Ты боишься, что я увижу это и буду доволен. — Я почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. — Тебе было бы приятно, — сумела я ответить. — Я имею в виду, посмотри, что ты сделал с Эдмондом. Он был невиновен. Он не сделал ничего, чтобы заслужить такое...— — О, просто, черт возьми, пощади меня, Гермиона, — вмешался он, кипя от злости. — Избавь меня от всего этого самодовольного негодования, которым, я уверен, переполнено твое драгоценное маленькое гриффиндорское сердечко. Боже. Ты хоть знаешь, что за человек Эдмонд? Хмм? А? Хочешь услышать, что он сделал с тем сквибом, который напал на тебя в прошлом месяце? Да? Должен ли я тогда сказать тебе, что магический талант Эдмонда сосредоточен почти исключительно на наложении проклятий? Ты знала об этом? Нет? Знаешь ли ты, что Эдмонд был самым первым в нашем классе, не считая меня, конечно, кто освоил все три Непростительных? Ты знала, что Эдмонд выпотрошит тебя, изнасилует и оставит умирать, не задумываясь, если когда-нибудь узнает, что ты грязнокровка? — Грязнокровка. Грязнокровка. Грязнокровка. У меня пересохло в горле, когда я попыталась сглотнуть. Это было слишком грубо. Это было больно. От боли меня затошнило. — Так ... так, значит, — прохрипела я. — Ты хочешь сказать, что, поскольку он хорошо выполняет приказы, твои приказы, и в прошлом совершал сомнительные с этической точки зрения поступки, ты говоришь, что даже если он не имеет никакого отношения к тому, что случилось со мной…он все равно заслужил то, что ты с ним сделал. В какой-то мере. Я имею на это право? — Его глаза оставались холодными. — Да. Имеешь. — — А как насчет всего того, что ты сделал? — потребовала я. — Ты знаешь... мелочи, на самом деле, вроде убийства собственного отца, натравливание василиска на магглорожденную, все это. Заслуживаешь ли ты наказания за них? — Он вскочил на ноги. — Что я тебе говорил, Грейнджер, насчет упоминания моего гребаного отца? — прорычал он. — О, пожалуйста, — выпалила я в ответ. — Ты же не думаешь, что я все еще буду тебя бояться? Не тогда, когда ты проводишь большую часть своего свободного времени, так доблестно клянясь защищать меня? Потому что, Боже... что ты сказал той ночью, Риддл? Что-то о том, что ты никогда не причинишь мне боль, по крайней мере, не сейчас? — Он хмуро посмотрел на меня сверху вниз. — Я оговорился, — лаконично сказал он. Я усмехнулась. — Послушай, я не одна из твоих приспешников, — прорычала я. — Я не собираюсь продавать тебе свою душу, чтобы зарезервировать место в твоей версии нового мирового порядка. Когда ты дойдешь до этого, я имею в виду. Если ты когда-нибудь это сделаешь. Кто знает, верно? Уж точно не я.— Его щеки были залиты яростными, красными пятнами. — Ты не ... — Я издала резкий лающий смешок. — Я не понимаю, о чем я говорю? — саркастически поддразнила я. Его подбородок выпятился вперед. — Магглорожденная ... василиск ... она не должна была умереть, резко сказал он. Я дернулась назад. — Что? — Он выглядел огорченным этим признанием. — Я хотел выпустить василиска, я чертов Наследник Слизерина, ради Бога, я должен был, я должен был доказать это, иначе никто бы не воспринял меня всерьез, но ванная комната...она должна была быть пустой. Малфой должен был наблюдать за дверью. Но он ...— Он замолчал и с отвращением покачал головой. — Малфой был в гребаном чулане для метел, засунув руку под юбку четверокурснице. И магглорожденная, Миртл, так, ее звали, просто забрела, и я не мог остановиться, я не увидел ее достаточно быстро. — Я восприняла эту новую информацию со своеобразной отстраненностью. — Тем не менее, ты сделал крестраж. Это значит, что ты убил ее. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Как много ты знаешь о создании крестражей, Гермиона? — Я ощетинилась. — Очевидно, не так много, как ты. — — Технически, я приказал василиску... охотиться на магглорожденных, — признался он. — Это был единственный способ заставить его покинуть Тайную Комнату, и мне нужно было доказать... ну. Ее смерть ... это было убийство ... и… я ...я увидел возможность сделать крестраж, мне было в основном любопытно, я еще не был уверен, что смогу это сделать, и я воспользовался ею. Я не сожалею об этом. — Мое сердце бешено колотилось о ребра. — Зачем ты мне это рассказываешь?— Он колебался. — Я... я не знаю. — Я изучала его лицо, четкие, ровные линии скул, мягкий изгиб подбородка, сводящую с ума пустоту его темных, почти черных глаз, и грустно улыбнулась. — Ты действительно не знаешь, не так ли? — Выражение его лица стало кислым. — У нас гербология через двадцать минут, — коротко сообщил он мне. — Мы должны идти. Я все еще ношу твою сумку? — Я резко вдохнула. — Ты знаешь, что мы не можем расстаться. — Он усмехнулся. — О, поверь мне, я знаю, — прошипел он. — В конце концов, ты оказалась такой полезной, не так ли, милая? Я едва успеваю за всей сверхсекретной информацией из будущего, которой ты меня снабжаешь. Боже, я практически тону в ней, верно? И это все, для чего я хочу, чтобы ты была рядом, не так ли? Единственная причина, по которой я хочу сохранить тебе жизнь? — Я почувствовала себя необъяснимо уязвленной его тоном. — Я уверена, что не знаю, — ответила я, мой голос был ледяным от безразличия. — Я обнаружила, что в любом случае трудно по-настоящему доверять тому, что ты говоришь. — Его губы сжались. — Верно. Хорошо. Мы должны идти, — решительно сказал он. Я встала на нетвердых ногах. — Наши... отношения, — я выплюнула это слово, мое отвращение было очевидным. — До сих пор казались довольно правдоподобными остальной части школы. Даже профессору Дамблдору, он пытался предостеречь меня от тебя, так что, очевидно, он тоже думает, что это реально, так что... я думаю, мы должны просто... продолжать в том же духе. Ты даже можешь сказать своим приспешникам, что наконец-то трахнул меня, если думаешь, что это поможет. Я знаю, как все они были заинтересованы в этом конкретном аспекте... этих. Нас. — Я подняла свою сумку с книгами и протянула ему, чтобы он взял. Он вздрогнул. — Гермиона ... — Я прервала его. — Мы опоздаем. — Он схватил мою сумку и смотрел, как я иду к двери в общую комнату. Он не последовал за мной. — Я не хотел, чтобы ты узнала, ты же знаешь. О том, что я сделал с Лестрейнджем. Ты не должна была узнать. — Я остановилась. — Ты никогда не собирался мне говорить? — Он молча подошел ко мне. — Нет. Я не собирался. Я знал, что тебе это не понравится. — Моя рука зависла над дверной ручкой, и я позволила своему взгляду остановиться на потертом латунном покрытии, крошечной вмятине в центре, чернильно-черных царапинах, портивших впалые, закругленные края. — Но ты сделал это ... ты сделал это для меня, — напомнила я ему. — Разве ты не это сказал? — Он стоял позади меня, его горячее дыхание обдавало мой затылок, пробиваясь сквозь тонкие, как у младенца, завитки волос. — Я сделал это для себя, — тихо поправился он. — Но... я думал... в то время... я думал, что это для тебя. Я думал, что сделал это для тебя. — Я толкнула дверь. — Боже, — выдохнула я. — Это еще хуже. — Мы оба уставились в пустой коридор подземелья. — Я все еще хочу поцеловать тебя, — признался он. Я сделала паузу. —Я знаю, — снова сказала я. Больше он ничего не говорил.