Кошмар

24:30 ночи Первая половина дня прошла в атмосфере неловких держаний за руку и напряженном молчании. Абраксас все еще находился в больничном крыле; слух о том, что именно Том отправил его туда, уже распространился, как необузданный, чрезвычайно смертоносный вирус, к тому времени, когда мы добрались до нашего первого занятия. Том игнорировал взгляды, перешептывания и непонятные приступы мужской солидарности, которые, по-видимому, были последствиями того, что он сломал нос другому парню, но он привык к вниманию, привык, чтобы перед ним заискивали и говорили о нем, и он был обезоруживающе грациозен в своем уклонении от множества вопросов и комплиментов, которые были брошены в его сторону. Пока Слизнорт не подошел к нам в середине обеда и не сообщил Тому, что его хочет видеть Директор. Том немедленно изобразил кривую, самоуничижительную полуулыбку, которая, как я могла уловить, была натянутой, и повернулся к Эдмонду. — Отведи Гермиону на следующий урок, — тихо приказал он. — В сохранности, Лестрейндж. — Выражение лица Эдмонда превратилось во что-то напряженное и враждебное. — Да, — ответил он, делая глоток тыквенного сока. — Я могу это сделать. Да. — В глазах Тома вспыхнуло предупреждение, когда он встал, чтобы уйти. — Убедитесь, что это так, — сказал он резким тоном. — Договорились? — Эдмонд медленно кивнул головой в знак согласия. — Хорошо, Том. — Том кивнул, всего один раз, прежде чем взглянуть на меня. Его улыбка дрогнула. — Я не знаю, сколько времени это займет, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку. Его губы были теплыми, мягкими и сухими. — И мне не нравится оставлять тебя одну, но Малфой все еще в больничном крыле, и Лестрейндж знает, что, если с тобой что-нибудь случится, он не досчитается большинства жизненно важных органов , прежде чем он, блядь, успеет подумать слово "бежать", так что, если я не вернусь к обеду все кончено, просто... все должно быть хорошо, я не... я действительно не думаю, что кто-то собирается что-то предпринимать в середине дня, но... с тобой все будет в порядке. Ты... ты будешь в порядке. Я обещаю. — Я протянула руку и провела по его свитеру спереди. Его сердцебиение было сильным и ровным и, возможно, вероятно, чертовски быстрым. Я не думала о том, что это значит. Я бы не стала думать о том, что это значит. Я резко отстранилась от него. — Хорошо, — сказала я натянуто. — «спасибо». Я просто... тогда увидимся позже. — Его челюсть сжалась. Я сказала себе, что он не выглядел задетым. — Конечно. Позже. — А потом он вышел вперед Слизнорта из Большого зала, и я осталась наедине с Эдмондом. Эдмондом, который мрачно уставился в свою тарелку, ковыряясь в остатках своего сэндвича с арахисовым маслом. Эдмондом, которому Том Риддл всего два дня назад жестоко изуродовал предплечье. Эдмонддом, на которого я все еще не была уверена, что смогу смотреть, не заикаясь, извиняясь, что не имело бы смысла ни для кого, кроме меня. — Итак... э...э... как у тебя дела? — спросила я. Он фыркнул. — Я так понимаю, он тебе сказал? — Я нахмурила брови. — Сказал мне что? — Он поджал губы. Они были потрескавшимися, покрытыми чешуйками и сильно искусанными. Мне вдруг стало плохо. — Что он сделал. Со мной. В понедельник, — уточнил он. — Он хвастался этим Малфою, хотя, возможно, хвастаться, неправильное слово, возможно, это было просто необычно интуитивное предупреждение держаться от тебя подальше, черт возьми, и я просто предполагаю, основываясь на твоем виноватом выражении лица, что он упомянул об этом и тебе. — Я неловко сглотнула. — Я видела твою рубашку, — сказала я. — Ту, на которой... на которой кровь. На рукаве. Она выпала из твоей корзины для белья прошлой ночью. Том не был... он бы не сказал мне, если бы я этого не видела. — Его взгляд стал острее. — Действительно, — задумчиво произнес он. Это был не вопрос. Я скомкала салфетку на коленях. — Действительно, — подтвердила я. Он почесал руку. — Ладно, хорошо. Это интересно. — — Почему? — — Потому что это означает, что он еще не добрался до тебя, — сказал он небрежно. — Это значит, что он не... что он еще не решил, для чего тебя использовать. Помимо очевидного, я имею в виду. — Я напряглась. — Прошу прощения? — — Перестань, Грейнджер. Здесь только мы. Мы оба знаем, кто он такой. — Я склонила голову набок. — А кто он такой, Эдмонд? — ледяным тоном спросила я. Он издал неприятный смешок. — Кроме того, что он садист? — Я отломила кусочек шоколадного печенья и методично запихнула его в рот. — Ты сегодня ужасно откровенен, — заметила я. Его выражение стало кислым. — Я пытался предупредить тебя, — сказал он низким голосом. — Я пытался сказать тебе... — — Нет, — перебила я. — Нет, ты этого не сделал. Ты выдал серию загадочных комментариев без какой-либо очевидной взаимосвязи, а затем отправил меня спать. Я бы точно не назвала это предупреждением. — Он посмотрел на часы и поднялся на ноги. — Давай. У тебя на очереди Арифмантика, да? — Я сделала паузу. — Да. — — Тогда пошли. — Он не стал меня дожидаться, поэтому я вздохнула, повесила сумку с книгами на плечо и поспешила за ним, делая вид, что не замечаю, как Мелания Макмиллан нахмурилась, глядя нам вслед. — Эй! Подожди... ты можешь просто... Эдмонд! — крикнула я, когда мы добрались до пустого коридора. Он остановился у подножия лестницы и посмотрел на меня сверху вниз, явно раздраженный. — Не отставай, ладно? Макмиллан почти так же одержима тобой, как и Риддл, и она примерно в два раза менее хитра, когда ей приходит в голову подслушивать. Нам нужно пойти в какое-нибудь уединенное место. — — Могу я сначала осмотреть твою руку? — выпалила я. Он отшатнулся назад. — Что? — — Твоя рука, — повторила я. — Я бы хотела ее осмотреть. — Он прищурил глаза. — Зачем? — Я боролась с желанием скрестить руки на груди. — Потому что я хочу увидеть, что он сделал. Это не заживает, верно? С помощью магии? Порезы все еще на месте? — Он прикусил щеку. — Откуда ты это знаешь? — — Откуда я знаю, что? — — Что нож, который он использовал, был... особенным. Я сомневаюсь, что он тебе сказал. — Я протянула руку, чтобы затянуть ленту в волосах. — Ну, он мне сказал, — парировала я. — И я хотела бы увидеть, что он... я просто хотела бы увидеть. Там было довольно много крови. — Он громко выдохнул. Я поковыряла свои кутикулы. — Хорошо, — пробормотал он, торопливо поднимаясь по лестнице и исчезая в первом попавшемся коридоре. Я возмущенно фыркнула и последовала за ним. Он остановился перед пустым классом. — Сюда, — сказал он, входя в класс и закрыл за нами дверь. — Что ты... — заблеяла я. Он закатал рукав... И мой желудок скрутило, грязнокровка, упала, грязнокровка, поднялась, грязнокровка грязнокровка грязнокровка... Это было так чертовски знакомо. Кожа еще не зажила. Порезы все еще были ярко-красными и покрытыми коркой крови. Но они были аккуратнее, прямее, более однородными по размеру и форме, я уже могла сказать, что его шрам будет совсем не похож на мой. В конце концов он превратился бы в ровные восково-белые линии; заметные, когда свет падает на них под определенным углом, но в остальном невидимые. Это было не то же самое, что у меня. Это было даже близко не так. Я потратила долгую секунду, удивляясь этому, тому, как это слово, это ненавистное гребаное слово, выглядело так невероятно иначе, выгравированное на его коже, нежели на моей. — Ты знаешь, почему он... — начала я спрашивать. — Нет. — — Он тебе не сказал? — Он закатал рукав обратно до запястья. — Все, что он сказал, это то, что в конце концов я во всем разберусь, — с горечью сказал мне Эдмонд. — Том в это время был... — Я замолчала, неуверенная. — в ярости? Пока он... делал это? — Он нахмурился. — И да, и нет,— ответил он, нервно проводя пальцами по волосам. — Сначала он был... ну ... чертовски взбешен, на самом деле. Я понятия не имел, я не знал, что произошло. Что я сделал. Я подумал, что он, возможно, узнал ... не имеет значения, что я думал. Но он задавал мне все эти вопросы, действительно чертовски странные вопросы, о моей семье и о том, насколько я был им предан, и ... честно говоря, я чувствовал, что он проверяет меня, что, да, я знаю, не имеет никакого гребаного смысла. Но потом он достал нож, свой гребаный нож для зелий, который был просто, черт возьми, просто Нож для зелий, Грейнджер..и...ну. Я уверен, что ты сможешь разобраться с остальным. — Я сделала глубокий, успокаивающий вдох. — Но почему... почему грязнокровка? Он не сказал? — Его губы скривились. — Я могу догадаться. — Я задумчиво оглядела его. Среднего роста, худощавого телосложения, желтоватая кожа. Тонкие, бледно-розовые губы и маленький вздернутый носик. Коротко остриженные черные волосы, которые казались блестящими в полуденном свете, льющемся через окна. Густые брови. Квадратный подбородок. Изящная линия подбородка. Карие глаза-бусинки, которые никогда не были неподвижны, всегда двигались, он был умен и хитер, и я на мгновение задумалась, почему Том был так полон решимости недооценивать его. — Ты можешь догадаться? — эхом отозвалась я. Взгляд, который он бросил на меня, был проницательным и слегка язвительным. — Это как-то связано с Малфоем, — коротко сказал он. — Он... ведет себя странно в последнее время. Я думаю Том больше ему не доверяет, и поскольку я самый близкий друг Малфоя, по крайней мере, без сисек, Том использует меня, чтобы отправить сообщение. — — Но в этом нет никакого смысла, — заметила я. Конечно, он ошибался. Я знала, что он ошибался. Но он был близок, так чертовски близок, к тому, чтобы сказать мне что-то, что, как я инстинктивно знала, было важным. Что-то, в чем Том никогда не был бы настолько беспечен, чтобы проговориться. — Если он пытается отправить Абраксасу сообщение, или предупреждение, или что-то еще, зачем ему делать это через тебя? Особенно то, как... как он это сделал. — Он взглянула на часы. — Потому что я не тот, кто должен идти искать гребаного Грин-де-Вальда, как только закончится школа, — ответил он с гримасой. — Черт возьми, заклеймить меня таким образом, это не повлияет на планы Тома. Малфой, единственный, кто имеет значение. Малфой, единственный, у кого не может быть никакой внешней связи с магглами или магглорожденными, Боже, ты можешь себе это представить? Явиться на глаза Грин-де-Вальду с татуировкой "грязнокровка" на гребаном предплечье? Это было бы самоубийством. Настоящим гребаным самоубийством. — Я была вне себя от изумления. Я надеялась, нет, я чертовски молилась, что бы он не заметил. Потому что то, что он сказал, не должно было удивлять. Это не должно было сбивать с толку. Но это было так. Это было удивительно. Это сбивало с толку. Это было... Сомнение окатило меня, как ведро ледяной воды. Зачем Эдмонду упоминать обо всем этом при мне? Почему он говорил со мной о вещах, которые, как он должен был знать, должны были храниться в секрете? Неужели он даже сейчас оценивал мою реакцию, читал, искал, оценивал выражение моего лица и то, сколько времени мне потребовалось, чтобы ответить, и смогла ли я выдавить улыбку, фальшивую, натянутую или любую другую? — Это все еще больше похоже на наказание, чем на предупреждение, — сообщила я ему. — И «грязнокровка», это странная специфическая эпитафия, не так ли? — Он засунул руки в карманы брюк. — Это напоминание, всем нам, не только мне и Малфою, что мы ниже его. Что он лучше нас. Что он единственный, у кого есть гребаная власть. — Я пристально посмотрела на него. — Почему ты так стараешься оправдать его жестокость? Зачем вообще с этим мириться? — — Ты его девушка, — ответил он, небрежно пожав плечами. — Почему ты с этим миришься? — Я выдержала его взгляд. — Я не знаю. — Он скривил губы. — Лгунья, — сказал он насмешливо. Я вздернула подбородок. — Нам пора идти, — сказала я. Мой голос был тверд. — У нас есть всего пара минут до начала урока. — Он не сдвинулся с места. — Послушай, Грейнджер. Я не знаю, во что ты играешь, встречаясь с ним, хотя у меня есть несколько теорий, но Том... не тот, с кем хочется трахаться, — сказал он серьезным тоном. — Он не ... он ненормальный. Он не такой, как Малфой. Он не собирается, блядь, ходить за тобой повсюду как щенок, и не ожидать чего-то взамен. И не смотри на меня так, черт возьми, я говорю не о сексе. Господи. Я уже говорил, что он не похож на Малфоя. Я просто... для твоего же блага, ты не должна... у него есть планы, хорошо? Тщательно продуманные, пугающие, смехотворно амбициозные планы. И с тех пор, как ты появилась, он был рассеян. Он ничего не делает наполовину. Черт возьми, он заставляет меня приносить тебе эти дурацкие гребаные розы из теплиц каждый понедельник еще до восхода солнца. Но, я хочу сказать, если ты продолжишь в том же духе, что бы ты с ним ни делала, его тщательно продуманные, пугающие, смехотворно амбициозные планы, черт возьми, провалятся. И он будет винить тебя. И мне, блядь, все равно, кто твой дядя, Том чертовски хорош в том, чтобы поквитаться, когда ему этого хочется. И это будет чертовски больно. — Я прикусила щеку так сильно, что пошла кровь. — Я не настолько наивна, чтобы думать, что ты говоришь мне это, потому что беспокоишься о моем благополучии, — выдавила я. Он ухмыльнулся. — Мы все очень много вложили в Тома, — просто сказал он. — Если он потерпит неудачу, то и мы тоже. — Я вытерла руки о юбку. Мои ладони вспотели. — Так ты хочешь, чтобы я... что, порвала с ним? — недоверчиво спросила я. Он фыркнул. — Он бы никогда тебе этого не позволил. — Я стиснула зубы. — Тогда о чем ты говоришь? — Он ответил не сразу. — Я говорю тебе выбрать гребаную сторону, Грейнджер, — наконец сказал он. — Ты знаешь, о чем я говорю. — Я медленно кивнула, да, потому что я действительно знала, о чем он говорил, конечно, я знала, о чем он говорил, и да, мой мозг гудел и работал в быстром, бешеном темпе, и это было иронично, по-моему. Эдмонд Лестрейндж, очевидно, считал меня ненадежной. Беседы с ним обычно заставляли меня чувствовать себя озадаченной и слабой; он был мастером бросать намеки и засорять безобидные подростковые разглагольствования, казалось бы, вескими фактами, соединение того, что он сказал вслух, с тем, что он подразумевал, используя тщательно отмеренные паузы, было змеиным, неуместным, головокружительным упражнением в тщетности. Он всегда предоставлял ровно столько информации, чтобы возбудить мой интерес, но не настолько, чтобы я могла полностью понять, что он на самом деле пытался сказать. И, как и Абраксас, он, казалось, думал, что вести себя как типичный мальчик-подросток, откровенно грубый и более чем туповатый, было достаточным отвлечением, чтобы гарантировать, что никто никогда не поймет, насколько он опасен. Даже Том. Особенно Том. — Я слышала, что Том и Абраксас подрались прошлой ночью, — заметила я, якобы для того, чтобы сменить тему. У него на лбу мелькнула маленькая морщинка. — Да, — смущенно ответил он. — Малфой упомянул о пари, которое мы заключили, извини за это, кстати, серьезно, Том никогда раньше даже не намекал на то, что интересуется девушкой, и новизна наблюдения за тем, как он трахает тебя глазами во время занятий по зельеварению, еще не прошла, но в любом случае, да, Малфой поднял вопрос о пари, Том изобразил свое задумчивое, пугающее молчание, Малфой не сдавался, назвал тебя... ну, это было некрасиво, и Том, блядь, совсем потерял самообладание. Малфой едва успел закрыть рот, как получил от Тома кулаком в лицо. Это было чертовски безумно, Грейнджер, ты бы слышала нос Малфоя сломался, он, блядь, хрустнул, но... ах... не то чтобы ты... ты, наверное, не хотела знать эту часть, да? — Я поморщилась. — Нет, не хотела. — Он прочистил горло. — Верно. Извини. Но, какое это имеет отношение к... — Я прервала его. — Как ты думаешь, почему Том так защищает меня? — Его спина напряглась. — Я не уверен, что ты имеешь в виду, — осторожно ответил он. Я усмехнулась. — Ты, кажется, ошибочно полагаешь, что вообще что-то знаешь про мои отношения с Томом, — протянула я. — Что очень прискорбно, потому что, и обрати особое внимание именно на эту часть, Эдмонд, Ты ни черта не знаешь. — Его глаза расширились. — Я не… — возразил он. — Том такой же мой, как и я его, — продолжила я, игнорируя его слегка испуганное выражение лица. – Я знаю, на что он способен. Я видела кровь на твоей рубашке. Я слышала о том, что он сделал с тобой. Итак, ты действительно думаешь, что я бы осталась здесь, что я бы не побежала прямо к своему дяде после того, что он сказал мне прошлой ночью, если бы я уже не выбрала гребаную сторону? — Его поза была напряженной, сухожилия на шее натягивались на тонкую, как бумага, кожу, скрывавшую его пульс. Но потом он ухмыльнулся. — Малфой будет в бешенстве, — усмехнулся он, проходя мимо меня, чтобы придержать дверь класса. — Очень, очень, в полном бешенстве. Но давай же. Нам действительно нужно идти на занятия. — Ошеломленная, я последовала за ним в коридор. У меня дрожали руки. Мои легкие казались пустыми. Том такой же мой, как и я его. Лгала ли я вообще? Я не могла вспомнить. Я не могла сказать. Не уверена. И я, блядь, не могла вспомнить... Мой. Том был моим. Нет. Я не лгала. Мы опоздали на урок на десять минут. 18:15 вечера — Мне нужно с тобой поговорить. — Я подняла глаза от своего ужина и обнаружила, что пустой черный взгляд Тома буравит мою макушку. — Прямо сейчас? — спросила я, смущенно. Он мотнул подбородком в сторону дверей, ведущих в вестибюль. — Прямо сейчас, милая, — сказал он с угрожающими нотками в голосе. Я уронила вилку. Она с шумом шлепнулась в мою почти пустую тарелку. — Хорошо, — ответила я, поднимаясь на ноги. Он дернул за ремешок моей сумки с книгами и сжал ее в крепком кулаке с побелевшими костяшками пальцев, пока мы обходили стол Пуффендуя. Мое сердцебиение ускорилось в два раза, когда я поняла, что он был зол. Он больше ничего мне не сказал, пока мы не оказались на полпути к гостиной Слизерина. — Малфой пытается добиться моего исключения. — Я растерянно моргнула. — За сломанный нос? — Его ноздри раздулись. — И за многое другое, — пренебрежительно бросил он. — Он, блядь, объединил усилия с гребаным Дамблдором. — Я потянулась к его руке. Он позволил мне взять ее. — Но ты же Староста, — напомнила я ему. — Им не просто добиться твоего исключения. Особенно, когда единственная, причина, то что ты ударил Абраксаса, и было много свидетелей, что это не твоя вина. Ты защищал меня.— Он смотрел на наши переплетенные пальцы, казалось, целую вечность. Наши шаги глухим эхом отдавались в тускло освещенном коридоре подземелья. — Я боюсь... я боюсь, что он расскажет, — пробормотал он почти про себя. — Дамблдору. — — Я не понимаю, — осторожно ответила я. — Какое отношение ко всему этому имеет Дамблдор? — Он оскалил зубы в гримасе. — Он уже много лет пытается убедить Диппета, что я чертовски неуравновешен, или что-то столь же чертовски глупое, — прорычал он. — Когда я открыл Тайную Комнату, он знал, Гермиона, черт возьми, откуда и как, и он попытался, у него просто не было никаких доказательств, но если Малфой ... Малфой был там, Малфой может рассказать ему все, может дать ему воспоминания, которые у него есть о том гребаном дне и ... и ... и Меня бы не просто исключат, меня отправят в гребаный Азкабан, и я не могу... это не... это не то, что должно произойти. Я не могу этого допустить. Я не могу. Я не хочу. — Мы остановились, когда добрались до мягкой каменной стены, которая скрывала вход в общую комнату. — Но у Абраксаса будут неприятности, не так ли? Из-за того, что он не сообщил об этом раньше? — Том пробормотал пароль и придержал для меня дверь. — Его отец вытащит его из этого. — Я резко выдохнула. — Ох. И ты действительно думаешь, что Абраксас может так поступить с тобой? — Он направился к спальням мальчиков. — Мы никогда по-настоящему не ладили, — отстраненно ответил он, затаскивая меня в свою комнату. — Он глупый. И высокомерный. И имеет на это право. Но он Малфой. Это важно. Я понял это давным-давно. — — Это не то, о чем я спрашивала. — Он хлопнул дверью с такой силой, что она задребезжала. — Мы никогда не ладили, — снова сказал он. Его голос дрожал. - Но он знал свое место. Он знал, на что я способен. Он знал, что с ним случится, если он, блядь, не послушается. И с тех пор Лестрейндж, Нотт и Эйвери тоже все это знали, он убедился, Малфой, я имею в виду, Малфой убедился, он выполнял мои приказы и ... и ... приглашал меня на гребаный рождественский ужин каждый год. Но потом появилась ты. — Мое сердце забилось быстрее. — Я не... — — Они все думают, что ты меня губишь, — хрипло перебил он. — Они все... они думают, что я потерял концентрацию. Что я забыл, что я им обещал. — Я покрутила кончик галстука. — Я знаю. — Он осторожно посмотрел на меня. — Откуда ты это знаешь? — — Эдмонд сказал мне. — Я колебалась. — Хотя, я не думаю, что он будет проблемой для тебя в ближайшее время. — — О? — Я расправила плечи. — Возможно, я... что-то сказала. Ему. О нас. Ну ... обо мне, технически, но, это не имеет значения. В любом случае. Я кое-что сказала. После того, как он намекнул, что я несерьезно отношусь к тебе. О том, чтобы быть с тобой. — Он поднял брови. — Ты что-то сказала? — — Да. — Его челюсть отвисла. — Что-то... оборонительное? — он нажал. Я нервно заерзала. — Возможно, — уклончиво ответила я. Его рот плотно сжался. — Объясни, — резко потребовал он. — Сейчас, милая. — Я так и сделала, с готовностью. Я объяснила, как мы покинули Большой зал, а водянистые карие глаза Мелании Макмиллан были прикованы к нашим удаляющимся спинам. Я объяснила, как попросила показать руку Эдмонда и как он показал мне шрам, и предположил, что Том использовал его только для того, чтобы отомстить Абраксасу. Я объяснила, как Эдмонд рассказал мне о задании Абраксаса с Грин-де-Вальдом. Я объяснила, как он намекнул, что мне нельзя доверять. Я объяснила, как он прямо приказал мне выбрать сторону. Я объяснила, как я отреагировала, и пересказала то, что ответила на это. А потом Том преодолел разделяющие нас пять шагов и прервал меня резким, ослепляющим поцелуем, который был абсолютно любым, только не нежным. — Скажи это снова, — настойчиво прошептал он. — Что? — Я зашипела. — То, что ты только что сказала. Скажи это еще раз. Пожалуйста, Гермиона. Просто... просто скажи это еще раз. — Его руки обвились вокруг моей талии, а пальцы впились в мою кожу, и я была поражена, осознав, что не хочу, чтобы он отпускал меня. — Я сказала... я сказала, что ты такой же мой, как и я твоя, — повторила я дрожащим голосом. Он закрыл глаза. — Еще раз. — Я прикусила губу. — Ты такой же мой, как... как я твоя. — Он прижал меня крепче, его большие пальцы терлись о нижнюю часть моей груди. — Я собираюсь поцеловать тебя сейчас, Гермиона, — сообщил он мне. — Я собираюсь поцеловать тебя, и я не собираюсь останавливаться. — Я захныкала. — Я не знаю... — — Просто скажи мне, что ты этого хочешь. Скажи мне, что ты не хочешь, чтобы я останавливался, — взмолился он. Я хотела сказать "да". Мой череп был забит тысячью разных мыслей, причин и аргументов, и все, на чем я могла сосредоточиться, это настойчивое повторяющееся "да, да, да", которое нарушило мой кровоток и сделало невозможным мысленный процесс. Потому что я хотела сказать "да". Потому что я не хотела, чтобы он останавливался. Потому что я хотела потерять свою чертову девственность с Томом Риддлом. Все будет совсем не так, как я всегда себе представляла. Это не будет идеально, и это не будет с кем-то, кого я люблю, и это не будет означать то, чего я хотела, но это было прекрасно, все будет хорошо, все будет хорошо, потому что это больше не имело значения, ничего из перечисленного, блядь, больше не имело значения, не тогда, когда я была не с тем парнем в неподходящее время, и пути назад не было, и все будет хорошо, все будет хорошо, все должно было быть хорошо.... Я доверяла ему. Я солгала ранее тем утром, когда сказала, что не знаю. Я верила, что он не причинит мне вреда. Я верила, что он защитит меня. Я доверяла ему... Я, блядь, доверяла ему. Как я могла это упустить? Когда это вообще произошло? Была ли перемена слишком постепенной, слишком тонкой, практически незаметной в хаосе всего остального, что я чувствовала по отношению к нему? Потому что там были гнев, замешательство, отвращение, страх и такая интенсивность, которая превращала каждый разговор, каждый взгляд, каждое прикосновение в самый невыносимо эротический опыт в моей жизни, и как именно это превратилось в доверие? Началось ли это в ту ночь, когда он послал Эдмонда Лестрейнджа спасти меня? Я живо вспомнила, как он накинул мне на плечи свой пиджак, как провел ладонями по моим рукам, успокаивая меня, утешая, предлагая себя в качестве якоря в реальность, которая была теплой и безопасной и далеко-далеко от всех, кто хотел причинить мне боль. Я вспомнила, как он держал меня, как он целовал меня, как будто я могла сломаться, как будто он никогда не позволил бы мне сломаться, как его губы, его язык и его дыхание смешались с моими, и все казалось намного лучше, чем было на самом деле, были моменты, предшествовавшие ему, нам, мягкому скольжению его брюк по разорванному шелку моего платья. Или ... Или, может быть, это началось три недели спустя, в общей комнате Слизерина, может быть, это был мягкий шуршащий звук моей юбки, падающей на пол, пот бисеринками выступивший на моей коже, когда острый жар пронзил мой живот, мои трусики, лежавшие скомканной тряпкой вокруг лодыжек. Может быть, это были его руки вокруг моей талии, его губы на моей шее, его смех, грохочущий в груди, жаждущий вырваться наружу. Может быть, это был его голос, глубокий и томный, проникновенный шепот мне на ухо, дразнящий толчок воздуха, шелестящий в моих волосах и вызывающий быструю дрожь удовлетворения, может быть, это была тихая прогулка до двери моей спальни, его рука на моей пояснице, его пристальный взгляд, прикованный к моему лицу, когда он наклонился, чтобы запечатлеть целомудренный, особенно сладкий поцелуй на лбу. А может... Нет, нет, это началось раньше, это должно быть началось, это началось в первую ночь, когда мы встретились, когда он ждал меня возле кабинета Дамблдора, когда он перечислял факты, имена и даты прямо из Истории Хогвартса, и я поняла, даже если я не могла признать это тогда, даже если я еще не могла выразить это словами, я поняла, что был кто-то еще, кто чувствовал себя достаточно одиноким в новом месте, в новом мире, чтобы запомнить все тысячу двести страниц этой дурацкой, дурацкой, дурацкой гребаной книги... — Гермиона, — сказал он, прерывая мои размышления. Я моргнула, глядя на него. Выражение его лица было обеспокоенным. Он медленно потянулся вперед, как будто боялся напугать меня, и провел большим пальцем по моей щеке. Он вернулся мокрым. Странно, но я не удивилась, обнаружив, что плакала. — Я хочу... — начала я говорить. Но потом я остановилась. Я не смогла закончить это предложение. Я не знала, как это сделать. Я хотела сказать "да". Я хотела вернуться домой. Я хотела увидеть Рона и Гарри. Я хотела снова стать одиннадцатилетней, до того, как получила письмо из Хогвартса, до того, как меня познакомили с магией, до того, как я узнала, что значит быть грязнокровкой, до того, как я узнала, что значит наблюдать, как мой лучший друг используется и манипулируется человеком, которому мы все должны были безоговорочно доверять, человеком, который заверил нас, что шестнадцатилетний мальчик может стать нашим спасителем, а затем забыл упомянуть о том, что ему придется умереть, чтобы сделать это, до того, как я поняла, что правильное и неправильное, не единственные варианты, до того, как мне пришлось повзрослеть слишком рано, слишком слишком рано, до того, как я сразилась на дуэли с Беллатрисой Лестрейндж и позволила ей преследовать меня по разрушенному битвой коридору, и решила, дико, импульсивно, что единственный вариант, который у меня был, это уничтожить последний оставшийся маховик времени... Я съежилась от этого воспоминания. Я боялась. Я была так чертовски напугана. Я боялась и сделала неправильный выбор. Почему это было так трудно признать? Я хотела сказать "да". Я изучала лицо Тома. Я не знала, что он чувствовал. Ни капли. Конечно, он хотел меня, сексуально, физически... эмоционально тоже, если его недавняя попытка поделиться секретами была каким-то признаком. Но он был испорчен. Я не была уверена, имеет ли отношение к делу то, что у него было трудное детство, отсутствующий, ныне покойный отец и множество сложных, совершенно тревожных проблем, связанных с заброшенностью, было ли что-нибудь даже близкое к приемлемому оправданию тому, что он в конечном итоге делал? То, что он уже сделал? Убийства, насилие и прискорбное пренебрежение к человеческой жизни, были ли эти вещи оправданны? Но я доверяла ему. Что это говорит обо мне? Было ли это механизмом преодоления? Инстинктом самосохранения? Было ли это чем-то, оставшимся от эволюции, каким-то необъяснимым первобытным импульсом цепляться за самого сильного, самого умного, самого хитрого? Он относился ко мне иначе, чем к кому-либо другому. Я не была настолько ослеплена своей собственной версией предубеждения, чтобы не видеть этого. Он был нежен, почти благоговеен, когда мы прикасались друг к другу. Он был снисходителен, когда я пыталась с ним спорить. Но то, как он ничего не ожидал от меня, то, как он выглядел искренне удивленным, когда я улыбалась, смеялась или целовала его в щеку без повода, заставляло мое сердце болеть от понимания того, что до меня он всегда был одинок. Но я доверяла ему. И это было важно, даже если я не могла сформулировать почему. — Что? — спросил он. — Чего ты хочешь, Гермиона? — Я облизнула губы. — Я хочу тебя, — четко сказала я, взглянув на него сквозь ресницы. — Я хочу... я хочу тебя. — Он замер. Его глаза были широко распахнуты, зрачки расширены, каждый мускул в его теле застыл, напрягся и замер на месте, странно, подумала я, насколько он был неподвижен, насколько сильно он контролировал себя, каким странно, черт возьми, хрупким он выглядел, и я ужасно, ужасно хотела дотянуться до него, прикоснуться к нему, просто чтобы посмотреть, не разобьется ли он, просто чтобы посмотреть, будет ли он двигаться, просто чтобы увидеть, достаточно ли ощущения моей кожи на его коже, чтобы вывести его из сверхъестественного транса, в который он впал. — Ты имеешь в виду... — он замолчал, ослабил галстук. — Ты имеешь в виду то, что я думаю, что ты имеешь в виду? — Я издала хриплый смешок и улыбнулась ему. — Я хочу тебя, — повторила я снова, намеренно повторяясь, и эти слова были как катализатор какого-то долго подавляемого чувства принадлежности и удовлетворения, а также осознания того, что я наконец-то делаю что-то правильно, я почувствовала облегчение, вездесущий груз страха, к которому я привыкла, дрейфовал вверх и вниз, не оставляя меня ни с чем, кроме скользкого, пьянящего ощущения предвкушения глубоко внутри, потому что я хотела его, я хотела, и это было нормально. Он сделает все хорошо. Я доверяла ему. — Ты уверена? — хрипло спросил он. Я взяла одну из его рук и переплела свои пальцы с его. Я задавалась вопросом, похоже ли это на влюбленность. Я задавалась вопросом, а если бы мы были другими, если бы на его месте был кто-то другой, был бы этот момент таким же. Если бы он все еще смотрел на меня так, как будто я не была реальной, как будто он не мог позволить себе поверить, что я была реальной, и тогда мне пришло в голову, что я, возможно, смотрела на него точно так же, запоминая симметрию его черт и дикий блеск в его глазах и надеясь, что я никогда, никогда не забуду, как отчаянно я хотела, чтобы он поцеловал меня... — Я уверена. — Он сжал мою руку. А потом он наклонился вперед, пристально глядя на меня, и коснулся губами каждой из моих щек, одной, потом другой, а затем моего носа, подбородка, лба, это было невыносимо интимно, и я почувствовала, как мое горло сжалось от звука, который мог быть рыданием, когда он отстранился. — Я не собираюсь спрашивать тебя почему, — сказал он, его голос был странно громким в наступившей тишине. — Но... мне нужно... мне нужно, чтобы ты пообещала мне, что не пожалеешь об этом. Что ты не пожалеешь обо мне. — Мои глаза закрылись. — Я обещаю. — Я услышала, как он пошевелился, и наши бедра внезапно прижались друг к другу, и его тело было теплым и твердым, когда он обнял меня за плечи и опустил на кровать, а затем его губы оказались на моих, и его язык уговаривал мой рот открыться, отдаться, и у него был вкус зубной пасты и чая, и дома, и я потратила полсекунды, чтобы мысленно принять тот факт, что целоваться с ним было занятием, которое, казалось, становилось только лучше, и черт возьми, но я никогда не хотела останавливаться, даже когда у нас закончился кислород, воздух и время, и нужно было, блядь, остановиться ... Он расставил руки по обе стороны от подушки, на которой покоилась моя голова, и прижал свои бедра между моих ног. Его эрекция настойчиво терлась о влажное пятно на моих трусиках. Когда он застонал, я почувствовала вибрацию, пульсирующую по моей нервной системе. Все тело покалывало. Я хотела большего. Я хотела гораздо большего. — Твоя рубашка... — сказал он, вцепившись в аккуратный ряд пуговиц, усеивающих переднюю часть моей форменной рубашки. — Конечно. Сейчас. — Я села, стряхивая с себя оскорбительную одежду. Он швырнул ее через всю комнату. — Только моя рубашка? — поддразнила я, проворно расстегивая пуговицы на его собственной рубашке. — Нет, но... — начал он. Я ахнула, когда его пальцы скользнули по кружеву на краю моего лифчика. Мои соски напряглись. — Мне сказали, что восторженная прелюдия крайне желательна, Боже, милая, ты чертовски великолепна в таком виде — это восхитительное первое знакомство, твои сиськи чертовски идеальны, черт возьми, Гермиона, черт возьми, со всех своих сторон ... — Его рубашка и галстук исчезли. Мой лифчик был расстегнут и лежал в изножье кровати. А потом моя юбка, трусики и его брюки исчезли, и мы оба остались голыми, его член твердый, толстый и тяжелый, прижимался к внутренней стороне моего бедра, и я была мокрой, такой чертовски мокрой, он просунул в меня два пальца, его дыхание было затрудненным и не верящим, и было что-то такое чертовски трогательное в том, как он подавлял свою нервозность, свою неуверенность, потому что тогда я вспомнила, что он никогда раньше этого не делал, понятия не имел, что он вообще делает, и поэтому, я обхватила рукой его незанятое запястье, поднесла его ко рту и запечатлела мимолетный, легкий, как перышко, поцелуй на его ладони, а затем я протяжно застонала, когда он переплел пальцы и обвел языком мой сосок... — Ты такая чертовски мокрая, — в отчаянии пробормотал он. — Я не... я не могу дождаться, милая... Ты готова? Пожалуйста, пожалуйста, будь готова.— Я не могла ответить, не тогда, когда он убрал свои пальцы, и я почувствовала их потерю так невыносимо сильно, что чуть не заплакала, но затем он расположился между моих ног, широко раздвинув их, потирая головкой своего члена о мой клитор, вверх и вниз, вверх и вниз, а затем он начал входить, медленно, осторожно, мышцы на его руках напряглись и затвердели, когда он навис надо мной. — Просто сделай это, — удалось мне прошептать. Его глаза нашли мои. Мои губы приоткрылись. Он рванулся вперед. Было больно. Я ожидала этого, знала, что это произойдет, но я не ожидала, что будут и другие ощущения, кроме боли, по крайней мере поначалу. Потому что я чувствовала себя растянутой. Я чувствовала себя наполненной. Мне было жарко, холодно и хорошо, и когда он начал двигаться, неглубокими, нерегулярными толчками, которые посылали крошечные искры удовольствия вверх и вниз по моему позвоночнику, я подумала, что я могла бы понять, почему такие парни, как Абраксас, гонялись за этим, гонялись за этим чувством "да", "еще", "пожалуйста" и прямо сейчас, это было захватывающе, практически ядовито, когда кончик его члена уткнулся в шейку матки. Я должна была ахнуть, потому что это было все, это было так далеко и так глубоко, как никто никогда не мог зайти, и он подходил чертовски идеально, как будто он должен был быть там, должен был быть внутри меня, и даже несмотря на давление, трение и почти постоянный шум крови, слишком быстрого, грубого и безжалостного вливания в мое сердце было достаточно, чтобы заставить меня извиваться, этого было недостаточно, чтобы остановить литанию —«о Боже, пожалуйста, еще, Том, пожалуйста, Том, Том, да, черт возьми, да, Ты такой невероятный, так хорошо , так хорошо, Том, да, Боже, еще, да, пожалуйста, Том,»— и если бы он прикусывал мою шею каждый раз, когда я повторяла его имя, оставляя синяк, отметину, свидетельство того, что мы делали, и что я говорила, и что все это, черт возьми, значило для него, я бы никогда не упрекнула его в этом. Я бы никогда не стала напоминать ему об этом. Я приподняла бедра, обхватила ногами его талию, и внезапно угол наклона изменился, и бугорок под головкой его члена зацепился за что-то мягкое, губчатое и чертовски замечательное внутри меня, и я была близка, так близка к тому, чтобы кончить и рассыпаться, и если бы я только могла...если бы он только... Он скользнул рукой по моей груди, ущипнул за соски и издал прерывистый стон, когда, я зашипела и уперлась пятками в его поясницу, подталкивая его вперед. Он покачал бедрами, его таз прижался к моему, и он протянул руку между нами, прямо над тем местом, где мы были соединены, его большой палец задел мой клитор. Мое тело напряглось. Мои мышцы затрепетали. И затем... Он кружил вокруг моего клитора снова, и снова, и снова, и мне казалось, что я могу чувствовать каждую бороздку, завиток и линию на коже его пальца, могу нанести на карту его гребаные отпечатки пальцев, если понадобится, я могу, потому что то, произошло, все сразу, это не нарастало медленно или целенаправленно или каким-либо другим способом, кроме быстрого, то, что произошло, было настолько физическим, таким грубым и таким чертовски животным, что я просто знала, я просто, блядь, знала, что каждая последняя клеточка моего тела была вовлечена и связана, и это был не просто гребаный оргазм, это не мог быть просто гребаный оргазм, потому что Я ничего не могла с этим поделать, и я не могла дышать, и я не могла остановить поток уверенности, что это никогда не было бы так, никогда не будет так снова, ни с кем другим, никогда ни с кем другим... Я закричала, когда кончила, неразборчивая смесь слогов, которые могли бы превратиться в слова, если бы у меня хватило присутствия духа подумать о них. Но я этого не сделала, у меня не хватило присутствия духа, потому что он все еще двигался, заставляя меня непроизвольно содрогаться, дергаться и задыхаться, и когда я, наконец, расслабилась настолько, что бескостно обмякла, он подхватил мои колени себе на предплечья и подтянул бедра, а затем он врывался в меня, тусклый темный румянец расползался по его груди, когда он говорил со мной, обо мне, — «такая тугая, такая влажная, я не могу поверить, черт возьми, Гермиона, ты идеальна, мы идеальны, это идеально, я не могу остановиться, я никогда, блядь, не перестану трахать твою киску, блядь Миона, твоя пизда как гребаный рай», и его язык ласкал место между моими ключицами, «трахаться так приятно, так хорошо, ты моя, ты моя, Гермиона, пожалуйста, ты такая красивая, не уходи, Гермиона, останься, останься навсегда, пожалуйста, блядь Гермиона»,— и его и без того бешеный темп превратился во что-то очень похожее на насилие, когда он зажмурил глаза — Я не могу, прости, я не могу, ты идеальна, так чертовски идеальна, не уходи, не уходи, не уходи, черт моя сладкая так туго, так хорошо, я не могу, прости, я так близко, так чертовски близко, милая, — а потом он лизнул потную мокрую полоску сбоку от моего горла, и его зубы вцепились в мочку моего уха, и — да, да, черт возьми, я собираюсь, я собираюсь, милая, я собираюсь, блядь, кончить, пожалуйста, я, блядь, да, Миона, да, я собираюсь кончаю, я кончаю, я кончаю.... — После этого он потерял сознание. Я убедилась, что поймала его. Я проснулась несколько часов спустя, уткнувшись головой в изгиб его плеча, а его руки обнимали меня за талию. Мне было больно. Мои бедра были липкими. Я чувствовала себя счастливой. — Том? — спросила я сонно. — Который сейчас час? — Он резко проснулся от звука моего голоса. — Я... что? — пробормотал он, зевая. — Где мои часы? — Я запечатлела несколько небрежный поцелуй у основания его челюсти и потянулась через него, чтобы лучше добраться до его тумбочки. — Сейчас немного больше девяти, — сообщила я. — Мне нужно выбраться отсюда. Одному Богу известно, что думают твои соседи по комнате. — — Тогда, к счастью, что никто из них на самом деле не способен думать, — шутливо ответил он. — Вероятно, мы в безопасности. — Я хихикнула, прежде чем смогла напомнить себе не делать этого. — В любом случае, — вздохнула я. — Я должна идти. — Он потер глаза. — Да. погоди. Я провожу тебя. — — Нет, малыш, — пробормотала я ему в шею, перекатываясь через него. — Спи. Я могу добраться сама до своей спальни. Ты же понимаешь, что это просто на другой стороне общей комнаты, не так ли? — Он фыркнул от смеха и провел рукой по моей обнаженной спине. — Дело не в этом. — Я начала искать в ногах кровати свое сброшенное нижнее белье. — Я знаю, — ответила я. — И обычно я нахожу твою решимость быть джентльменом совершенно очаровательной, но ты устал. Тебе нужно отдохнуть. И я не могу оставаться здесь всю ночь. — Он возмущенно фыркнул. — Почему нет? — Я натянула трусики и встала. — Потому что, — терпеливо объяснила я, — Мелания использовала бы мое ночное отсутствие как неоспоримое доказательство моей моральной испорченности и отправилась бы прямиком к Слизнорту. Боже. Он захотел бы, поженить нас еще до Рождества. — Он не ответил. Я влезла в юбку. И затем.... — Это было бы так плохо? — Я застыла. Я замерла с юбкой натянутой до колен, расстегнутой и колючей. — Было бы ... что? — Я услышала, как он сглотнул. — Ну... ты застряла здесь. В этом времени. И ты думала об этом, не так ли? Что все это значит? Конечно, ты хочешь в конечном итоге устроить свою жизнь. Выйти замуж. Иметь де ... детей. Так ведь? — Я в замешательстве повернулась к нему лицом. — Ты делаешь предложение? — Он не отвел взгляда. — Не совсем. — — В самом деле? Потому что звучит очень похоже. — Он сел. Простыня, прикрывавшая его обнаженный торс, сползла на бедра, обнажив соблазнительно прямую линию жестких темных волос, которая начиналась у пупка и продолжалась вниз, еще ниже, приводя к ... Я очень решительно не покраснела. — Я просто говорю ... неподходящее время или нет, у тебя все еще есть будущее, о котором нужно думать, — разумно сказал он. Я разинула рот. — Это что, мода такая в 1944 году? Просить девушек выйти за тебя замуж после нескольких недель ... о, Боже мой, даже не нескольких недель, я едва ли была вежлива с тобой целых три дня, но, мне семнадцать, Том, и там, откуда я родом, брак - это не то, о чем ты думаешь с какой-либо степенью серьезности в семнадцать лет... — — Успокойся, милая, — прервал он, откидываясь на спинку кровати. - Я знаю, сколько тебе лет. Но ты должна быть Чистокровной. Они делают все по-другому. Даже Макмиллан, вероятно, выйдет замуж в течение года. И, если ты все еще... все еще здесь, брак - это то, чего от тебя будут ожидать. — Я натянула рубашку через голову. — А ты значит, доброволец? — Он ухмыльнулся. — Я знаю, кто ты. Я знаю, откуда ты родом. Тебе не пришлось бы ничего скрывать от меня. Мне сказали, что это хорошая основа для отношений. Конечно, мне помогает то, что я нахожу тебя… сносной, и мне нравится думать, что это чувство взаимно, несмотря на... э ... э... сложности нашего общения в будущем. Итак, я спрошу тебя еще раз. Неужели быть замужем за мной действительно так плохо? — Я в оцепенении упала обратно на его кровать. — Я не могу поверить... — Я сделала паузу и покачала головой. — Нет, на самом деле, я могу поверить, что это происходит. Теперь это моя жизнь. Это то, что происходит в моей жизни. — Он кашлянул. Я не пошевелилась. — Давай, — сказал он неуверенно. — Давай отведем тебя обратно в твою комнату. Я провожу тебя. — Он свесил ноги с края матраса. Я остановила его. — Если я выясню, окончательно, я имею в виду, что никогда не смогу вернуться домой, — сказала я, практически задыхаясь от едкого кисло-горького вкуса этих слов, — я тебе покажу. Я покажу тебе, во что ты превратишься там, откуда я родом. Если я застряну здесь, ну, если я застряну здесь, сохранение временной шкалы в любом случае было бы бессмысленным усилием, так что, я покажу тебе, я покажу тебе, кто ты, и после того, как ты увидишь, ты можешь спросить меня о том, смогла бы я выйти за тебя. Ты можешь спросить меня, действительно ли это было бы так плохо. — Его рот захлопнулся. Звук его клацающих зубов был резким и заставил меня подумать, что я должна была испугаться. Но я не боялась. — Хорошо. — Я закончила одеваться. Мы оба проигнорировали еле заметное пятно крови на внутренней стороне моих бедер. — Я должна идти, — неловко сказала я, топчась у двери. Он все еще сидел на краю своей кровати, без рубашки, склонив голову, положив локти на колени, я почувствовала, как у меня сжалось в груди при виде этого. — Я должен проводить тебя, — нерешительно ответил он. Он не вставал. Я не могла... — Том, — беспомощно сказала я. — Я... я иногда хочу... Я иногда хочу, чтобы все было по-другому. Чтобы я никогда... не знала, кто ты такой, до того, как попала сюда. Что бы у нас могло быть правильное начало. Я хочу... я просто хочу, чтобы ты это знал. — Выражение его лица не изменилось. — Так вот что это было? — спросил он с тревожной долей безразличия. — Что? — — Переспать со мной, — бесцветно пояснил он. — Так вот чем это было для тебя? Способом притвориться, что все было по-другому? — Его обвинение, потому что, как бы вежливо он это ни сформулировал, именно так оно и было, это было гребаное обвинение, пролетело в воздухе и ударило меня, как удар молоточком по почкам. Это было больно. Это обожгло. Но это было не самое плохое, самое худшее, нет, нет, хуже всего было то, что он был прав. — Тебе следует уйти, — сказал он после нескольких секунд молчания. — Увидимся утром, Гермиона. — Я вздрогнула от очевидного отказа. — Верно. Я просто... — Я повернула дверную ручку. — пойду, я, полагаю. И увидимся завтра. Верно. — Он больше не смотрел на меня. Я выскользнула за дверь и побежала по коридору. Мне нужно было... мне нужно было не думать о том, как мне было стыдно. Мне нужно было не задаваться вопросом, что это значит. Мне нужно было добраться до своей комнаты, надеть пижаму и, может быть, выпить стакан воды, но мне не нужно было думать о Томе Риддле. Не сегодня. Уже нет. В общежитии для девочек семикурсниц свет был выключен. Мелании там не было. Однако ее кровать была смята, простыни откинуты, как будто там недавно кто-то спал. Дверь в ванную была приоткрыта. Я почувствовала смутный укол беспокойства, пока не услышала звук льющейся воды. Она принимала душ. С облегчением я повернулась к своей кровати, поморщившись, когда почувствовала тупую боль между ног. Я сбросила туфли, взбила подушки и наклонилась, чтобы достать пижаму со дна своего сундука. Я снова встала. И тут я заметила тень. Она была большой. Она была позади меня. Ей здесь не место. Ей здесь не место. Ей здесь не место. Чья-то рука зажала мне рот. Я почувствовал вкус грязи, жира и чего-то землистого, чего-то, что могло быть травой. Запах дешевого мыла и антисептического крема задержался в моих ноздрях. — Привет, котенок, — мрачно промурлыкал знакомый голос. Я не кричала. Я подумала о Томе. Я ничего не почувствовала, когда мир, наконец, погрузился во тьму.