Кошмар

19 октября 1944 года Она просто ушла. Снова. Блядь. Я не знаю, что... Она такая чертовски непостоянная. Я обнаружил, что справиться с ее эмоциями практически невозможно, кажется, она не может решить, доверяет она мне или нет, нравлюсь я ей или нет, хочет, чтобы я был рядом или нет. И, рискуя показаться ребенком, я признаюсь, что ее постоянные колебания... расстраивают. Она обвиняет меня в вещах, которые я еще даже не сделал, вещах, о которых я понятия не имею; вещах, которые, как я наполовину боюсь, могут быть реальными, потому что зачем ей утруждать себя ложью об этом? И я не могу ... это поправимо? Это, конечно, нерационально. Но по-настоящему сбивает с толку то, что, несмотря на ее скрытность, я подозреваю, что она осознает, насколько несправедливо ее поведение. Ей просто все равно. И она... Она позволила мне трахнуть ее. Нет, нет. Это звучит не совсем правильно. Мы занимались любовью? Боже. Это еще хуже. У нас был секс. Мы трахались. И ее влагалище... Ее влагалище... Она была такой приятной, теплой, гостеприимной и влажной, и я так боялся причинить ей боль, Малфой всегда говорил, что девственницам плохо, что они обычно плачут, но она не просила меня остановиться, она не выглядела особенно смущенной, и она была такой чертовски тугой, она подходила моему члену как перчатка, как будто я должен был быть в ней, и когда она кончила, это было еще лучше, невыносимо лучше, то, как она шептала мое имя, снова и снова, снова и снова, шептала его между вздохами и стонами, с молчаливым признанием того, что все, что она чувствовала, было из-за меня, не было бы возможно без меня, без моего тела, соединенного с ее телом, без моего дыхания на ее губах... Это было блаженство. Почти так же хорошо, как узнать то, что она сказала Лестрейнджу после того, как я оставил их наедине. Я никогда не думал, что у меня будет хоть какой-то интерес к тому, чтобы кто-то на меня претендовал. Не романтически. Конечно, я ревностно защищаю свое имущество, и я смирился с тем фактом, что считал Гермиону своей, с самой первой ночи, ее появления здесь. Но, слышать, как она отвечает взаимностью, слышать, как она выражает то же самое чувство вслух… Я принадлежу ей, она хочет обладать мной, она хочет владеть мной, она хочет забрать у меня то, что я отнял у нее... В такой формулировке это не должно быть таким уж привлекательным предложением, не так ли? Особенно теперь, когда я знаю, насколько сознательно она предпочитает не понимать, что все это значит. Но... Никто никогда не хотел меня так, всего меня. Никто никогда не пытался, никогда не осмеливался, даже попытаться. Это освежает и тревожит, и я желаю... Я желаю... Лестрейндж был очень полезен в том, что рассказал ей о задании Малфоя с Грин-де Вальдом. Я думаю, что он мог бы подождать немного дольше, но с учетом того, что Малфой в последнее время производит довольно превосходное впечатление самоотверженного ягненка, что ж. Мне еще предстоит определить, действует ли он под руководством своего отца или нет. Кольцо, которое он так неуклюже навязал Гермионе в прошлом месяце, все еще беспокоит меня, потому что это означает, что он знал (кто-то знал), что она не знала, что означает принятие этого кольца. Однако, я категорически отказываюсь признавать, что под вездесущим запахом пота и квиддича скрывается функционирующий мозг и добродушная нерешительность. Единственный предмет, к которому он когда-либо проявлял хоть какой-то интерес, это секс, и Бог знает, что вызывающий беспокойство недостаток интеллекта не является препятствием для этого конкретного занятия. Огромное количество Пуффендуек, которых я обычно нахожу на Астрономической башне после комендантского часа, является доказательством этого. (Гермиона обвинила меня в том, что я его недооцениваю. Ее оценка в этом несколько сомнительна, он мелочный, избалованный, мстительный идиот, и, если уж на то пошло, я переоцениваю его таланты.) Несмотря на... Лестрейндж считает, что я должен рассказать ей все. Что она могла бы помочь нам, что она могла бы помочь мне. Кажется, он ей доверяет, с чем у меня нет проблем, теоретически. Просто она меня очаровала. Я знаю это. Я очарован тем, откуда она родом, и тем, что она знает, и тем, как выражение ее лица переходит в область нежной ностальгии всякий раз, когда она проходит мимо библиотеки. Я очарован ее глазами, карамельными, ее глаза всегда напоминали мне карамель, и ее улыбкой, и противоречивым характером ее личности, она постоянно спорит, и так очевидно, что она боится очень многих вещей, она одновременно самая умная и наивная девушка, которую я когда-либо встречал, я очарован ею, всей, и это делает ее опасной. Поскольку у нее есть власть надо мной, она может попросить меня о чем угодно, обо всем, я бы даже не колебался. Я бы сказал "да". Мне бы даже в голову не пришло сомневаться, черт возьми. Интересно, знает ли она об этом? Интересно, если ... Когда Лестрейндж изначально предложил, чтобы именно он делал случайные, постепенные намеки на то, что мы, я, запланировали, я отнесся к этому скептически. Нет никакой заметной пользы в том, чтобы включить ее в список. В лучшем случае ее отношения с Дамблдором напряженные и неловкие, она была бы бесполезна как шпионка, даже если бы не была такой ужасной лгуньей. Затем Лестрейндж предложил использовать зацикленность Малфоя на ней против него, как будто наблюдение за тем, как я целую ее над тарелкой чертова пудинга, могло бы вывести его из себя настолько, чтобы он совершил глупую ошибку такого масштаба, чтобы избавиться от него. Но как бы забавно ни было заманивать его в ловушку, в конце концов, она выбрала меня, трахнулсь со мной, ответила на мой поцелуй. Я не могу забыть, что он значительно более ценен, чем Лестрейндж когда-либо будет. Это означает, что как бы Лестрейндж ни хотел быть тем, кто отправится к Грин-де-Вальду, чтобы привести все в движение, как бы сильно он ни думал, что может манипулировать мной, Малфоем и даже Гермионой, чтобы заставить их дать ему это, его амбиции являются еще одним доказательством того, что он по-идиотски, беспорядочно, разочаровывающе упрям. (Сколько раз я говорил ему, что у него слишком много, примерно на пятьдесят штук больше, близких родственников на юге Франции, чтобы когда-либо даже рассматривать возможность адекватно вписаться в общество? Малфои старше, более чистокровные, и гораздо менее плодовитые. Их осталось просто недостаточно, чтобы поверить неизбежным слухам о семейном мятеже, который возникнет после того, как Грин-де-Вальд возьмет его на себя. Это элементарная гребаная математика.) Конечно, все это будет неуместно, если окажется, что лояльность Малфоя настолько... ошибочна, как я начинаю подозревать. Если он уже пошел к Дамблдору ... Нет. Я бы знал. Однако, возможно, не помешает поговорить со Слизнортом. Просто... просто для страховки. На всякий случай. Да, на всякий случай. Завтра... На моей кровати кровь. Не очень много, маленькое пятнышко, правда, но это ее, и оно смешано с моей спермой, и оно все еще влажное, и я не могу заставить себя позвать эльфа, чтобы сменить простыни... Блядь. Моя сперма... О, Боже. Чертов гребаный... Я не вытащил. Малфой всегда говорил... Я не вытащил. Она могла забеременеть. Я мог сделать ее беременной. Я не могу... Я не вытащил. Как я это допустил... Останется ли она? Захочет ли? Будет ли она все еще пытаться вернуться домой? Захочет ли она все еще вернуться домой? Я не мог ... Блядь. Она могла забеременеть. Я мог сделать ей ребенка. Это не... Как я мог забыть? Как я мог забыть? Малфой всегда говорил... Я не вытащил. Я не забыл его вытащить. Если она беременна, ей придется выйти за меня замуж. Дамблдору придется заставить ее. Диппету придется заставить ее. В противном случае скандал был бы ужасным. И если бы мы были женаты, если бы у нас был ребенок, она бы не ушла. Она не такая, как они. Она - не они. Она останется. Она останется, и она покажет мне будущее, покажет мне, кем я стану, и у нее будет причина остаться. Я был бы отцом. Я не был бы таким как он. Я бы не был таким, как он. Не стал бы? Не то чтобы я знал как сделать это лучше. А если бы Гермионы не было... Я никогда не хотел ее. Я не готовился к ней. Она.. это...это... я не принимал во внимание ничего, этого. Я все спланировал. Этого не должно было случиться. Ее вообще не должно быть здесь. Она принадлежит к месту, которое на пятьдесят лет выходит за рамки моей реальности, она не подходит, она не принадлежит, она не имеет смысла, и... Она останется. Я знаю, что она бы осталась. Она останется со мной. Она - не они. Она совсем не похожа на них. Она ... Я веду себя иррационально. Скорее всего, она не забеременеет. Это статистически невероятно, мы трахались только один раз, и, если я просто не забуду вынуть в следующий раз, если следующий раз будет, все будет хорошо. Все будет хорошо. Это больше не повторится. Потому что нет буквально никакого оправдания для оплодотворения гребаной путешественницы во времени, которое не пахло бы безответственностью, не так ли? Кроме... Она останется. Она останется здесь, со мной, и я... Блядь. Мне нужно ее увидеть. Мне нужно с ней поговорить. Должно быть что-то, заклинание... Она останется. Она останется. Она не заметила, что я не вытащил. Или, не придала этому значения. Она ничего не сказала. Было ли это подсознательно? Будет ли она винить меня, когда поймет? Решит ли она, что я пытаюсь заманить ее в ловушку? Она останется. Я должен найти ее. Я должен сказать ей, я думаю, есть зелье, мы могли бы остановить это... Она останется. Я не могу... Я хочу, чтобы она осталась. ТМР __________________________________________________________________ Я проснулась в кровати и лежала неподвижно несколько минут, пытаясь позволить ритмичному звуку моего сердцебиения заглушить невыносимую боль в голове. Я чувствовала головокружение, дезориентацию и обезвоживание. Я не знала, где нахожусь, не знала, сколько времени прошло. Я медленно открыла глаза. Я находилась в том, что казалось роскошной, хорошо оборудованной жилой комнатой для гостей. Верхние половины стен были выкрашены в нежный небесно-голубой цвет, в то время как нижние были покрыты простой белой обшивкой. Кровать, на которой я лежала, была огромной из красного дерева с балдахином, матрас был толстым и удобным, темно-синие простыни гладкими, как шелк, а подушки мягкими и манящими. На стене напротив кровати висела большая картина в позолоченной раме, изображающая змею, поедающую красное яблоко. Не было никаких намеков на то, где я нахожусь или кому принадлежит эта комната. На мне все еще была школьная форма. Я облизнула губы и заставила себя оценить ситуацию. Я была одна. Меня похитили, но кто? Был голос, привет, котенок, и стерильный запах больницы. Это был мужчина. Я знала его, я была уверена в этом, но я, черт возьми, не могла вспомнить. Это было так, как если бы мою память изменили, но так аккуратно и эффективно, что единственным белым пятном, на котором я действительно могла сосредоточиться, была личность моего похитителя. Все остальное было по-прежнему на месте. Я могла с кристально ясной точностью вспомнить слабое напряжение ноющих мышц между бедер, ощущение грубой фланелевой пижамы, скомканной в моих руках, звук льющейся воды на заднем плане; тонкие, как бумага, струйки пара выплывали из ванной, оставляя воздух тяжелым и влажным, и запах тень, появившаяся позади меня, была большой, широкоплечей и громоздкой, с голосом, который я слышала раньше, черт возьми, узнала. Я вспомнила, что узнала его. Я помнила, как была удивлена. Я вспомнила, как хотела, чтобы Том был там, чтобы спас меня. Но пространство между этими очень разрозненными мыслями было пустым. Кто-то умело подделал мои воспоминания, это было очевидно, и они сделали это, пока я была без сознания. Я задавалась вопросом, с клинической отстраненностью, не поэтому ли у меня так сильно болит голова. Я решила, что это не имеет значения. Потому что мне нужно было выбраться отсюда, где бы я ни была. Они забрали мою палочку, и не было никаких окон, но была дверь, дверь, которая, вероятно, заперта. Гермиона, внутренне усмехнулась я, дверь означает выход, а выход означает путь к отступлению... Я вылезла из кровати и осторожно ступила на дорогой персидский ковер. Мои туфли пропали. Я попыталась вспомнить, была ли я вообще в них, когда на меня напали. Я подумала, что, возможно, так оно и было. Покачав головой, я подошла к двери и дернула дверную ручку. Она открылась. Кто-то стоял с другой стороны, высокий человек с пепельными светлыми волосами до плеч и морщинками от смеха вокруг его изящно пропорционального рта... Я закричала, отскочила назад и замахала руками. — Гермиона Грейнджер, да? — спросил незнакомец, входя в комнату и закрывая за собой дверь. Он был одет в малиновый бархатный смокинг, подпоясанный на талии, и свободные черные брюки. Он казался приятным. Я вспомнила ту ночь, когда меня представили Тому, представила вежливые улыбки и небрежные рукопожатия, и мне вдруг захотелось блевать. — Откуда вы знаете мое имя? — выпалила я. Он виновато поморщился. — О, моя дорогая девочка, прости меня, ты, должно быть, ужасно смущена, просыпаясь в таком незнакомом месте, как это, вот, присаживайся, позволь мне объяснить, — сказал он, подталкивая меня обратно к кровати, прежде чем двинуться к изумрудно-зеленому мягкому креслу с откидной спинкой. — Где я нахожусь? — осторожно спросила я. — К сожалению, я не могу тебе этого сказать, — ответил он. — Но это несущественно. Ты скоро вернешься в Хогвартс. — Я сглотнула. — Тогда почему я здесь? — — Прежде чем я отвечу на этот вопрос, пожалуйста, позволь мне представиться, — тепло сказал он. — Меня зовут Геллерт Грин-де-Вальд, и я так рад наконец-то познакомиться с тобой, котенок. Все это очень волнующе, не так ли? — Я застыла в молчании. — О, Боже мой. — Он посмотрел на меня с удивлением. — Действительно , — сказал он. — И я действительно сожалею о том, как тебя доставили сюда, дорогая, я могу попросить кого-нибудь принести тебе зелье от головной боли, если ты находишь боль невыносимой, но мне было необходимо поговорить с тобой как можно скорее, ты понимаешь. Не каждый день встречаешь путешественницу во времени. — Я застыла. — Серьезно? — Я заблеяла. — Как все только догадываются об этом? — Он откинулся на спинку стула. — О, принцесса, эта история с твоим прошлым, о которой ты позволила Альбусу пошутить? Это было преступно нелепо, — сказал он. — Давно потерянная племянница? Получила образование во Франции? Это свидетельство убогой некомпетентности Армандо в том, что тебя вообще пустили в Хогвартс, на самом деле, дорогая, охрана там ужасающе слабая. По сравнению с этим Дурмстранг, настоящая крепость. Неприступная. Непроницаемая. И так далее. — Я ошеломленно уставилась на него. — Нигде в этом ответе вы не затронули ту часть, в которой путешествия во времени являются жизнеспособным претендентом на роль разумного объяснения, — огрызнулась я. Он снисходительно усмехнулся. — Альбус присылал мне письма, — ответил он, легкомысленно махнув рукой. — Бесконечные расспросы о том, насколько я преуспел в своих исследованиях маховика времени. Этот человек совсем не хитер; мне все равно, какова его репутация. Я имею в виду, честно говоря, это почти так, как если бы он хотел, чтобы я разобрался за вас двоих. — Я нахмурила брови, понимая его намек. — Он использует меня, чтобы вытащить вас из укрытия, не так ли? — — Пытается, моя дорогая девочка, — сказал он, постукивая себя по носу. — Пытается. — — Он ожидал, что вы выкрадете меня, — продолжила я, мой желудок скрутило. Этого не происходило. — Он ожидал, что вы заберете меня, и он ожидает, что вы оставите меня у себя, ему нужен предлог, чтобы выследить вас, чтобы... сразиться с вами. О, боже мой. Вот почему, люди бы поняли, не так ли? Если бы я была его племянницей. Если бы я была членом его семьи. Они бы посмотрели сквозь пальцы, если бы он... вместо того, чтобы просто захватить вас... если бы он... — — Убил меня? — он услужливо подсказал. — Действительно, драгоценная. Действительно. — Я прищурила глаза. — Но вы не беспокоитесь о нем, — продоложила я, закручивая подол юбки и сжимая руки в кулаки. — Почему? Он довольно силен. И ходят слухи, что, несмотря на вашу... историю, или, может быть, из-за нее? ... вы его боитесь. — Он издал нервирующий лающий смешок. — Боюсь? — эхом отозвался он. — Альбуса? О, котенок, нет. У Альбуса так много разных видов безобидности, что я даже не знаю, с чего начать, каталогизируя их все. Нет. Нет, нет, нет. — Он не стал вдаваться в подробности, и я ничего не сказала, по крайней мере, в течение нескольких секунд, пока слушала, как мои мысли кружатся, переплетаясь, пересекаясь и запутываясь, потрепанные края внезапно заживают, секущиеся концы внезапно становятся целыми, потому что первая попытка похищения не была заказана Грин-де-Вальдом. Он не переживал обо мне, не тогда, даже с очень публичным заявлением Дамблдора признавшим мое существование. Что могло означать только... — Том, — прошептала я, мой взгляд обострился. — Вы ... вы хотите Тома. Вы не боитесь Дамблдора, потому что боитесь Тома. — Он задумчиво оглядел меня. — Ты умнее, чем я предполагал, — заметил он. — Вообще-то, с твоей стороны умно скрывать это. Я предполагаю, что парень, парень, с которым ты встречаешься с конца сентября, знает о твоем обмане? — Я вонзила ногти в мясистую часть ладони. Это было больно. — Вы знаете его имя, — сказала я решительно. — И вы знаете о моих отношениях с ним. Иначе меня бы здесь не было. Чего вы хотите? — — О, моя дорогая девочка, хотя с твоей стороны совершенно мило думать, что ты в состоянии дать мне все, что я хочу, ты должна уже понять, что действуешь под влиянием поистине замечательного заблуждения, — промурлыкал он. Я выпрямила спину. — И все же... Я здесь, — выдавила я. Он ухмыльнулся. — И все же ты здесь, — ответил он, глубокомысленно кивая. Я сжала челюсти так сильно, что кости заскрипели. — Вы планируете вернуть меня в замок до завтрака? У меня очень заботливый парень, на случай, если вы не знали, — сказала я. — Он прилагает немало усилий, чтобы убедиться, что я в безопасности. Он также Змееуст, с неограниченным доступом к василиску. Действительно замечательно, вы не находите? — Он наклонился вперед, поставив локти на колени. Его зубы сверкали белизной, и чертовски хищно светились в тени. — Я бы так и сделал, принцесса, — легко ответил он. — Я бы так и сделал, действительно. Что очень интересно, не правда ли? Учитывая его прошлое? — Первые признаки паники начали разрастаться в моей груди. — Я не уверена, что вы имеете в виду, — солгала я. — Ну же, дорогая, не притворяйся, что ты не знаешь. — Мои миндалины казались огромными, воспаленными и громоздкими в горле. Я не могла дышать. — Знаю что? — Он снял несуществующий кусочек ворса с передней части своего пиджака. — Ну, знаешь, твой парень — Змееуст, драгоценная, ты знаешь, кого я имею в виду, трагический маленький сирота. Который, по какому-то извращенному генетическому чуду, также является единственным живым потомком Салазара Слизерина. О, небрежно добавил он, а также полукровка. Это на самом деле важная часть всего этого, дорогая. Однако я не думаю, что те парни, которых он заставил следовать за ним повсюду, слишком хорошо восприняли бы это конкретное откровение. Что ты об этом думаешь? — Я уставилась на него, на его самодовольную, кажущуюся добродушной улыбку, и задалась вопросом, что я должна была делать. Кислород больше не был главной заботой. Жгучее расширение моих легких не имело значения, и быстрое сужение моих кровеносных сосудов было пустяком, я была зла, я была в ярости, я была беспомощна и отчаялась, и чертовски разбита от ярости, потому что он угрожал Тому, моему Тому, Тому, которому не могла помочь, и которого бросила, Тому, который не верил, что он когда-нибудь сможет вырасти и причинить мне боль, и о… о Боже, я не могла позволить ему сделать это, я должна была подумать, я должна была подумать, я должна была исправить это, и я должна была исправить Тома и .... — Я думаю, что вы сильно недооцениваете их преданность ему, — сказала я хрипло. Он склонил голову набок. — Он использует их как боксерские груши и мясницкие колодки, принцесса, — проворковал он. — Как коллега-предводитель, я могу заверить тебя, что это не тот тип поведения, который, как правило, вызывает уважение и долгосрочную приверженность. — Я замерла на месте. — Мясницкие колодки? — осторожно спросила я. Его улыбка стала шире. — Ты не слышала? О мальчике, французе, о, ты, должно быть, знаешь его, котенок, он немного худой, с короткими темными волосами, один из Лестрейнджей, не так ли? — Мой мозг заикался. Как он узнал... — Эдмонд, да, — подтвердила я, у меня пересохло во рту. — Что насчет него? — Он преувеличенно вздохнул. — Что ж, — сказал он тихим голосом, как будто рассказывал мне секрет, — оказывается, твой красивый парень-змееуст на самом деле садист. Любит вырезать непристойные слова на предплечьях своих приспешников, используя только проклятые ножи и немного смазки. На самом деле, это изобретательное наказание, заставляет задуматься, как он его придумал. — Черт возьми. — Кто вам об этом сказал? — спросила я, сохраняя нейтральный тон. Он выгнул тонкую белокурую бровь. — Ты знала? Боже, боже, разве ты не полна сюрпризов, — пробормотал он. — Похоже, что я был грубо дезинформирован о довольно многих вещах. Что на самом деле подводит меня к причине твоего импровизированного... визита. — Мои пальцы дернулись. — Причине? — повторила я. Он задумчиво посмотрел на меня. — Именно, — ответил он. — Видишь ли, у меня есть к тебе предложение, котенок. — Я фыркнула. — Конечно, есть. — Его губы скривились. — Тебя зовут Гермиона Джин Грейнджер, — сказал он тревожным певучим голосом. — Ты родились в Лондоне в 1979 году. Твои родители оба были маггловскими дантистами. Ты провела большую часть своего детства в одиночестве, предпочитая общество книг обществу других детей. Ты упала в обморок, когда получила письмо из Хогвартса. Двух твоих лучших друзей звали Гарри Поттер и Рональд Уизли. Они умерли примерно за двадцать минут до того, как ты наступила на этот злосчастный старый маховик времени, который всегда носила с собой. В конце пятого курса ты получила одиннадцать "С.О.В.". Тебя довольно жестоко пытала некто по имени Беллатриса Лестрейндж; она вырезала «Грязнокровка» на твоем правом предплечье, что... случайно, не так ли? — Я почувствовала колючий ожог желудочной кислоты, поднимающейся вверх, наружу, едкую приливную волну желчи и тошноты, и откуда он все это знает, я хотела спросить, я бы спросила, но физически, черт возьми, не могла, мое горло было заперто, мышцы, которые я обычно использую, чтобы глотать, обернулись безжалостно вокруг слов, вопросов, как питон, душащий свою жертву... Я судорожно выдохнула. — Какой удивительно драматичный способ сменить тему, — заметила я. Он побарабанил кончиками пальцев по бедру. — О, моя дорогая девочка, ты прелесть, не так ли? — нежно спросил он. — Я действительно был жестоко введен в заблуждение. Неудивительно, что мальчишка Риддл так хотел вонзить в тебя свои когти. — Я поморщилась. Действительно? — Отвратительно скудные сексуальные намеки в сторону, — выпалила я, — Это была довольно подробная биография. Моя. Моей жизни. И теперь вы завладели моим вниманием. Я полагаю, это то, что вам было нужно? — Выражение его лица сменилось с веселого на расчетливое так быстро, что я не успела толком уловить перемену, но потом я моргнула, и он снова стал безобидным, вежливым красивым мужчиной неопределенного среднего возраста в красном бархатном смокинге, скрестившим ноги, с пронзительным взглядом, у меня кровь застыла в жилах, когда он продолжил изучать меня. — Действительно, — повторил он, уже медленнее. — Ты уже догадалась, котенок? Почему я так интересуюсь этим мальчиком? Как получилось, что я так много знаю о тебе? — Мне сразу же захотелось застонать от разочарования, потому что никто в 1944 году, казалось, не мог говорить просто, ясно, кратко, все было головоломкой, игрой в угадайку, уловки и обход истины, и это сводило с ума. Это было нелепо. Это был чертов кошмар, все время, и я никогда не была до конца уверена, намеренно ли меня направляют не туда или просто лгут. Я всегда была предоставлена сама себе, и поскольку не было ключа к ответу, учителя, чтобы перепроверить мою работу, я была одна, и к каждому выводу я приходила, используя логику и здравый смысл, в меня закралась сотня сомнений, подпитываемых неуверенностью и неохотным признанием моей собственной субъективности. — Я могу только сделать вывод, что, пока вы вторгались в мое подсознание ранее, вы также воспользовались другими моими воспоминаниями. Из моей прошлой жизни, я имею в виду, — я почти зарычала, не в силах сдержать яд в своем голосе. Он поджал губы. — Ты не очень много знаешь о Легилименции, не так ли? — Мои ноздри раздулись. — Это не широко распространенный навык. — — И все же ты довольно хорошо знакома с двумя людьми, которые оказались мастерами этого дела, — отметил он. Я стиснула зубы. — Если вы не использовали Легилименцию... — горячо начала я. — Я этого не делал, — перебил он. Я пыталась найти объяснение, и оно было, оно должно было быть, и он подкрадывалось ко мне, как кожная сыпь, колючая и зудящая, и нет, этого не могло быть, это было невозможно, но если это было так, если это было возможно, тогда я могла бы и не оказаться в ловушке, я могла бы быть в состоянии... — Вы... — Я замолчала, тщательно модулируя свой голос. — Вы открыли способ, как путешествовать вперед во времени, без границ. Вот откуда вы все это знаете. Вы знаете, о них, потому что сами были там. — Часть меня ожидала, что он разразится хохотом. Другая часть меня надеялась, что он так и сделает. Потому что у меня было очень плохое предчувствие относительно того, что должно было произойти дальше, потому что я знала, что он собирался мне предложить, я знала, что он собирался сказать; точно так же, как я знала, что Дамблдор был неправ. Грин-де-Вальд не хотел меня ни по одной из причин, которые мы предполагали, ему не нужно было, чтобы я рассказывала ему, что ждет его в будущем. Он мог бы выяснить это сам. И вот как он узнал, кем был Том Риддл, как он узнал, кем станет Том Риддл. Вот откуда он знал, что его нужно бояться. — Это довольно сложная магия, я уверен, ты можешь себе представить, — беспечно сказал он, поправляя воротник. — Я только довел ее до совершенства, когда ты прибыла в августе. Первое, что я сделал, конечно, это продвинулся вперед примерно на десять лет, видишь ли, я не бескорыстный человек, и предсказание моего собственного будущего имело первостепенное значение. — Я прикусила щеку. — Тогда вы знаете... — — Что Альбус победит меня на дуэли где-то в июне следующего года? Да, — ответил он, небрежно пожав плечами. Я сделала паузу. — Значит, вы придумали, как его остановить, — тупо определила я, последствия того, что это означало, остановили мою инстинктивную потребность учащенно дышать. — Действительно, моя дорогая девочка, я придумал, — ответил он, его поза все еще была расслабленной. — Что означает, остается единственная ложка дегтя в бочке меда, так сказать, — это мальчик Риддл. И из всех людей, драгоценная, ты должна знать, почему это так. — Я посмотрела на пол. — Чего вы хотите от меня? — спросила я, не поднимая глаз. Его стул заскрипел, и ткань зашуршала, когда он снова наклонился вперед. — Я хочу, чтобы ты сказала мне, что он планирует, котенок, — прямо сказал он. — Временная шкала слишком удручающе хрупка, чтобы я мог продолжать метаться туда-сюда, не то чтобы там еще было на что посмотреть, по крайней мере, в отношении него, но он исключительно талантливый, необычайно находчивый молодой человек. Мне придется остановить его. И хотя я, конечно, не нуждаюсь в тебе, твоя помощь была бы... высоко оценена. — Я подавила дрожь. — Вы хотите, чтобы я шпионила за ним. — Древние часы в коридоре пробили. Три раза. — Насколько я понимаю, у тебя очень мало причин быть ему верной, — протянул он. — Учитывая характер ваших... отношений в будущем. — Я крепко зажмурилась. — Чего вы хотите? — потребовала я. Тишина. И затем... — У меня уже есть шпионы в Хогвартсе, моя дорогая, — холодно сказал он. — Естественно, они проделали замечательную работу, следя за тобой, но твой любовник определенно более параноидален, и поэтому к нему невероятно трудно подобраться. Общее мнение таково, что он абсолютно никому не доверяет. — Я перевела дыхание. — И что? — Он прочистил горло. — Кроме тебя, принцесса, — сказал он многозначительно. — Он мне не доверяет, — возразила я. — Он терпит меня. — Кроме... Это было не совсем так. Вынужденная, надуманная привязанность, которая положила начало нашим отношениям, договоренность, напомнила я себе, это гребаная договоренность, Гермиона, постепенно превратилась во что-то другое, во что-то текучее, вялое и легкое, что я очень старалась не анализировать. Но никому не нужно было этого знать. Никому не нужно было знать, что кожа Тома Риддла была далеко не такой мягкой, как выглядела, или что ему каким-то образом всегда удавалось держать глаза открытыми и смотреть в меня, когда он кончал. Никому не нужно было знать, что у него не было любимого цвета или что он засыпал с моим именем, слетающим с его губ, почти как молитва. Никому не нужно было знать, что я все это знаю о нем, и никому не нужно было знать, откуда я все это знаю о нем, и, возможно, самое главное, я не хотела когда-либо признаваться в этом, ни вслух, ни даже в своей голове. — Возможно, он не доверяет тебе сейчас, — уверенно ответил он, — но он будет доверять. Мой информатор заверил меня, что он отвратительно влюблен в тебя. — Мои глаза резко открылись. — Послушайте, — прошипела я. — Он может быть социопатом, или садистом, или как вы еще хотите его называть, но я не совсем уверена, что вы лучше. И я не собираюсь использовать его...его...влюбленность в меня, чтобы заставить его рассказать мне свои секреты. Мне все равно, как вы это раскрутите. — — Это разочаровывает, — пробормотал он. — Но что, если я скажу тебе, что отправлю тебя домой, обратно в твое собственное время, если ты согласишься мне помочь? Хмм? — Мое сердце колотилось, как барабан, внутри грудной клетки. Каждый инстинкт, которым я обладала, кричал на меня, чтобы я сказала "нет", отрицала, отвергала и умоляла его стереть весь этот разговор из моей памяти... — Но это был бы не дом, — заметила я. Мой язык казался особенно тяжелым. — Так много уже изменилось, даже если бы Вы отправили меня обратно, я бы не вернулась ни к чему знакомому. — Он что-то неопределенно промычал. — Это правда. Но разве это было бы так уж плохо? — он спросил. — Подумай об этом, драгоценная. Ты бы вернулась в мир, в котором никогда не было Темного Лорда, или как он там себя называет? Волдеморт? Ты бы вернулась в то время, когда тебе никогда не приходилось сражаться в войне против него. Самое худшее, что тебя бы беспокоило, это то, как скоро появятся твои результаты Ж.А.Б.А. На твоей совести не было бы крови. Тебе никогда больше не придется размышлять о грани между самообороной и убийством; никогда не придется задаваться вопросом, способна ли ты вообще ее пересечь. Ты могла бы вернуться к нормальной и беззаботной жизни, моя дорогая девочка. Разве ты этого не хочешь? — — Звучит заманчиво, — с горечью ответила я. — Действительно заманчиво, но я магглорожденная. Например, мои родители оба магглы. Немагические существа. Вы знаете, тип людей, которых вы хотите либо поработить, либо уничтожить, в зависимости от вашего настроения. Вы не можете обещать мне счастливое будущее. Нет, если вы в этом участвуете. — Выражение его лица на мгновение напряглось. — Тогда думай обо мне как о меньшем из двух зол, — сказал он, выглядя смущенным. Я была изумлена. — Меньшем из... вы с ума сошли? Я сомневаюсь, что я вообще появлюсь на свет, если вы проведете следующие пятьдесят лет у власти. Мои родители, Боже, они, вероятно, даже не родятся! — Он не пошевелился. — Однако, Гарри и Рональд родились бы, — настаивал он. — Они родятся, и когда ты вернешься, принцесса, они все еще будут живы. Разве ты не хочешь увидеть их снова? Разве ты не хочешь, чтобы они не были мертвы? — Я вздрогнула. — Вы не можете этого обещать, — прошептала я дрожащим голосом. Его лицо посуровело. — Значит, это "нет"? Ты не поможешь мне в обмен на отправку домой? — Я дернула головой назад. — Конечно, это ”нет", — возразила я. — И я даже не начну объяснять вам множество способов, которыми вы разрушаете стабильность временной шкалы. Вы не можете просто... — — Я могу, и я это сделаю, — холодно вставил он, все его поведение изменилось, щелкнуло, превратилось во что-то, что не было ни доступным, ни утешительным, ни даже в малейшей степени безопасным, и именно тогда я вспомнила, что нужно бояться. Потому что у меня не было палочки. Потому что он был сильнее меня. Потому что я была одна, и никто не пришел бы меня спасать, и я точно знала, что будет дальше. — Это та часть, где вы угрожаете убить меня за отказ помочь? — Он наблюдал, как я ерзаю, светлый оттенок его ресниц отражал свет и отбрасывал тени на его скулы. — Нет, это не так, — ответил он, намеренно искажая свои слова. — Видишь ли, драгоценная, я кое-что заметил в тебе, когда... проводил свое исследование. — Мой желудок скрутило. — И что же? — Он одарил меня мерзкой улыбкой. — Ну, конечно, было забавно узнать, какая ты глупенькая маленькая ханжа, — сказал он непринужденно. — Но что действительно привлекло мое внимание, так это то, что ты казалась принципиально неспособна быть эгоистичной. Ты всегда так стремилась помочь, стремилась угодить, стремилась спасти положение, первая в очереди на спасение домашних эльфов от их поистине трагической жизни в рабстве, не так ли, моя дорогая?— Я выдержала его взгляд. — К чему вы клоните? — Он повел носом. — Я утвердился во мнении, драгоценная, что угрожать тебе не лучший способ добиться твоего сотрудничества. Я думаю, ты отреагировала бы гораздо более... восторженно, если бы я пригласил на вечеринку еще несколько человек, не так ли? — Мой пульс бешено колотился у основания шеи. — Кого? — Мне удалось спросить, мои губы были бескровными, тонкими и такими чертовски онемевшими, что я даже не была уверена, что говорила. — Мне сказали, что ты была довольно... кхм... близка с наследником Малфоев, — вкрадчиво сказал он. — Я не могу вспомнить его имя. Мне также сказали, что в последнее время ты питаешь слабость к мальчику Лестрейнджу, тому самому мальчику, которого Риддл пытал своим ножом для зелий. Ты знаешь, кого я имею в виду, котенок. — Мои бедра были горячими на фоне прохладного шелка простыней. — Я не дружу ни с одним из них, — попыталась я. Он неприятно хихикнул. — Ты мученица, — парировал он. — И они, технически, невиновны. Каждая частичка твоей моральной целостности, которой ты обладаешь, закричала бы от ужаса, если бы я заставил тебя смотреть, как я их потрошу. Что я и сделал бы, моя дорогая. На случай, если это было непонятно. — Адреналин побежал по моим венам, как разбавленные разряды электричества. Я не могла сосредоточиться. Я не могла думать. Что-то жужжало под поверхностью моей кожи, что-то твердое и теплое, и мне потребовалось несколько мгновений полной неуверенности, чтобы понять, что это была обида. Я провела большим пальцем по краю юбки, внимательно прислушиваясь к звуку, с которым мой ноготь зацепился за свободную шерстяную нитку. Он был скрипучим, громким, раздражающим и... Я приняла решение. — Что вы хотите знать о Томе? Что вы хотите, чтобы я...что я должна попытаться выяснить? — Его ответная усмешка была в равной степени проницательной и торжествующей. — Он хочет что-то от меня, — ответил он. — Что-то ценное. И у меня есть основания полагать, котенок, что у него уже есть план, как это заполучить. Я хочу, чтобы ты выяснила, в чем состоит этот план, и кто в нем участвует, и я хочу, чтобы ты сделала это быстро. У тебя есть время до Нового Года. — Я нахмурилась. — Значит, у вас действительно есть Старшая Палочка. — Он ухмыльнулся. — Ты не будешь посылать мне сов, — продолжал он, — или предпринимать какие-либо другие внешние, очевидные попытки общения. Каждые две недели я буду посылать кого-нибудь за тобой из твоей комнаты. Ты никогда не увидишь, как они придут. Ты проснешься здесь. Ты расскажешь мне, что ты узнала. Ты не будешь увиливать. Ты не будешь лгать. Я узнаю, если ты это сделаешь, точно так же, как я узнаю, если ты хотя бы попытаешься предупредить Риддла, Лестрейнджа или Малфоя о том, что ты делаешь. — Я и глазом не моргнула. — А если Том порвет со мной? Прежде чем я что-нибудь узнаю? — Мой голос был ровным. Он усмехнулся. — Он этого не сделает, драгоценная. — Я недоверчиво усмехнулась. — Откуда вы знаете? — — Потому что он мальчик-подросток, несмотря на его потенциал к совершенству, а мальчиками-подростками невероятно легко манипулировать,— ответил он. — Показательный пример, его озабоченность тобой начинается и заканчивается частью его анатомии, о которой я бы никогда даже не подумал упомянуть в приличной компании. Всегда помни об этом, котенок.— Я покраснела. — Спасибо за... совет, — сказала я натянуто. — Когда вы меня отпустите? — Он скрестил ноги в коленях одним грациозным, неторопливым движением. — Всему свое время, моя дорогая, всему свое время, — объявил он. — Однако, прежде чем ты уйдешь, есть кое-что, что я бы очень хотел тебе показать. — — О? — беспокойно прохрипела я. Он сунул руку в карман своего смокинга и вытащил маленький черный мешочек. Он бросил его мне на колени. Он был достаточно легким, чтобы казаться почти пустым. — Открой его, — настаивал он. Я потянула за шнурок, который был обмотан петлей вокруг верхней части мешка. Мои руки казались неуклюжими. — Что это... — Я замолчала. А потом я невидящим взглядом уставилась на блестящую золотую цепочку, подвешенную между моими пальцами. Посередине висели крошечные песочные часы, и я могла только разглядеть инициалы “ММ”, выгравированные на их нижней стороне. Он был цел. Он был нетронутым. Это было мое. — Откуда у вас это? — Я ахнула. — Я... он был... он даже не вернулся ко мне, он был разбит на тысячу кусочков на полу... — — Скажи мне кое-что, моя дорогая, — мягко перебил он. — Как именно, по-твоему, ты оказалась в 1944 году? Мои губы приоткрылись. — Я предположила ... я подумала, что это был несчастный случай. Он насмешливо фыркнул. — Нет, ты так не думала, — сказал он. — Ты так не думала, потому что ты не идиотка. Ты знала, что что-то произошло, что-то, чего ты не могла объяснить. Не так ли, прелесть? — Мне смутно пришло в голову, что я не хочу, чтобы он продолжал говорить. Я не хотела слышать, что он собирался сказать. Я не хотела знать, что он сделал, потому что я была уверена, чертовски уверена, что он организовал все это, все это, и даже если логистика была размыта, даже если я не понимала, как, было просто намного легче поверить, что это было неизбежно или необъяснимо, или что-то, что я не могла ни исправить, ни остановить, ни предотвратить. — Ты заменил мой маховик времени, — тупо сказала я. — Вы переместились в будущее, нашли меня и заменили его на один из своих, и вы ... о, Боже, сколько вы уже испортили? Насколько сильно все должно было измениться? Есть правила... — — Существуют меры предосторожности, — резко поправил он. — Никто никогда не мог путешествовать во времени так свободно, как я, и поэтому никто не знает наверняка, что может произойти, когда будут внесены изменения в первоначальную временную шкалу. На этот счет существует сотня различных теорий, принцесса, и ни одна из них не является абсолютной. — — Вы уже признали, что временная шкала хрупка... — — Она достаточно гибкая. — — Это не чертова резинка, — возразила я. — Вы могли подвергнуть опасности жизни миллионов людей, мы все можем просто ... просто ... перестать существовать завтра или послезавтра, вы не можете знать, что все обойдется само собой... — Он со вздохом поднялся на ноги. — Хочешь верь, хочешь нет, но я бы предпочел, чтобы весь остальной мир пошел ко дну вместе со мной, а не уступил бы его кому-то другому, — сказал он тихо, напряженно, как будто давал мне обещание. А потом у него в руке появилась палочка, откуда она взялась? и промелькнула вспышка ярко-красного света, по крайней мере, я больше не мучилась головной болью, и я почувствовала, как мои мышцы напряглись, сжались и собрались вместе, прежде чем расслабиться и потерять сознание.  Я должна не забыть рассказать Тому, подумала я, я должна помнить. Я уже была без сознания, когда упала обратно на матрас.