Кошмар

20 октября 1944 года Солнце только начинало всходить, когда я проскользнула в школьные ворота. Темно-фиолетовые небеса сменились блекло-розовыми и пастельно-оранжевыми оттенками, а нарисованный аэрографом клубок облаков окутал солнце, отфильтровывая первые проблески дневного света. Наверное, это было красиво. Я не заметила. Я не могла сказать. Я шла медленно. На мне снова были туфли. Предупреждения Грин-де-Вальда, нет, его угрозы, были выжжены в моей памяти, заклеймены, как железо, и я знала, что мне, наконец, придется сделать выбор. Я не доверяла Дамблдору. Я не хотела бежать к нему. Я не хотела признаваться в том, что произошло и что было сказано. Но... он должен был быть тем, кто победит Грин-де-Вальда. Он был единственным, кто имел значение. Только не Том. Том должен быть второстепенной фигурой, не существенной; с Томом все было бы в порядке, он был из тех, кто всегда заботится о себе, кто найдет способ победить, выжить, пока это... возможно. Он не был моей ответственностью. Он не был моим, чтобы его защищать. И все же... Мне очень хотелось сделать именно это. Я хотела смотреть, как он криво улыбается, как будто он ничего не может с этим поделать, и я хотела заставить его смеяться, по-настоящему смеяться, а не тем хриплым, небрежным смешком, который он использовал всякий раз, когда Эдмонд говорил что-то якобы веселое, но это был настоящий смех, его настоящий смех, тот, который я слышала всего несколько раз, он был тихим, ненавязчивым и теплым, насыщенно хриплым и каким-то образом полным удивления, как будто он еще не совсем привык к тому, чтобы его использовать. Я вздрогнула, когда по территории пронесся свежий утренний ветерок. Конечно, это было нечто большее. Я это знала. Это было нечто большее, чем смутные, наполовину сформированные представление о безопасности, счастье и целостности. Это было агрессивно. Это было ошеломляюще. Это было захватывающе, интуитивно и достаточно ощутимо, что иногда мне казалось, что я могу задохнуться от этого, если не буду держать себя в руках. Но... Мне здесь не место. Я не принадлежала ему. Я не принадлежала 1944 году, и забыть об этом было невозможно. В замке было устрашающе тихо, когда я распахнула входную дверь. Встреча с Грин-де-Вальдом изменила все. Раньше это касалось только меня. Это было о том, кто хотел причинить мне боль, и кто хотел, чтобы я ушла, и кому я могла доверять, чтобы защитить меня. Речь шла о предотвращении катастрофы апокалиптических масштабов и, в конечном счете, о том, как вернуться домой. Границы между правильным и неправильным, между Томом и Дамблдором, были размытыми и трудно определимыми, они не имели значения, на самом деле, и я позволила себе быть эгоистичной, потому что я могла себе это позволить. Я перестала бояться Тома. Я последовала его совету. Я доверяла ему свои секреты и пыталась утешить его, когда он был расслаблен и заснул в своей гребаной кровати после того, как я позволила ему... Мои шаги не отдавались эхом в пустых коридорах. Они были приглушенными, мягкими, как будто меня там вообще не было. Я вспомнила ту ночь, когда он впервые поцеловал меня, прямо посреди главного холла школы, когда мое платье было разорвано в клочья, а его пиджак казался свинцовой тяжестью на моих плечах. Тогда я могла бы убежать. Я могла бы отстраниться. Я могла бы отступить, проигнорировать вновь пробудившееся электрическое жужжание под поверхностью моей кожи, слегка сухое прикосновение его нижней губы к моей, прежде чем он подался вперед, взял контроль и, черт возьми, поглотил меня, это просто не было чем-то особенным, это было похоже на тысячи отдельных моментов, наконец, сливающихся во что-то реальное, сотни несвязанных решений, наконец, обретающих форму; и если бы я знала, что я делаю, знала, что я начинаю... Я бы все равно поцеловала его в ответ. Я замешкалась у входа в класс Трансфигурации. Дверь кабинета Дамблдора была плотно закрыта. Предполагалось, что Дамблдор победит. Предполагалось, что именно Дамблдор завладеет Старшей палочкой. Дамблдор заботился о наилучших интересах каждого... Я стиснула зубы. Для Общего Блага. Всегда будут жертвы. Я не была настолько наивна, чтобы думать иначе. Но разве бесцеремонное пренебрежение Дамблдора моей жизнью, моим благополучием, разве это не было так же плохо, как и все, что Том делал до сих пор? Я не хотела умирать. Я не хотела быть той, кем нужно было пожертвовать, чтобы удовлетворить высокомерные махинации старика-манипулятора. Я уже от многого отказалась в своей прошлой жизни; я потеряла свое детство, и я потеряла свою семью, и я потеряла своих лучших друзей, их обоих, и все это потому, что мы слепо, верно следовали его указаниям, верили каждому двуличному слову, которое он произносил. Когда мы были детьми, мы доверяли ему, а он использовал нас, играл с нами, как будто мы были не более чем расходными игрушечными солдатиками. Я повернулась на каблуках. Грин-де-Вальд должен был проиграть. Временная шкала теперь была ненадежной, пронизанной трещинами и микроскопическими разломами, она была нестабильной, хрупкой, и Грин-де-Вальду придется проиграть. Я направилась к подземельям. Том мог победить. Он мог безоговорочно победить, и я достаточно прочитала о путешествиях во времени, о временной логике и временных парадоксах, а также о том, могут ли вообще существовать альтернативные вселенные, я прочитала достаточно, чтобы знать, что, возможно, фактический исход дуэли был единственной частью, которая имела значение. Грин-де-Вальд должен был проиграть. Это было важно. Но все остальное, кто победит его, кто завладеет его палочкой, возможно, это было менее важно. И Том мог победить. Том мог бы это сделать. Он был безжалостен. Он был жесток. Дамблдор сохранил бы Грин-де-Вальду жизнь, заточив его в продуваемую сквозняками немецкую камеру на полвека, черт возьми. Том бы этого не сделал. Том убьет его. Том позаботится о том, чтобы он не смог вернуться. И учитывая то, что мог сделать Грин-де-Вальд, учитывая, что ему удалось превратить время во что-то текучее, гибкое и болезненно неестественное, ему было лучше умереть, не так ли? Для Общего Блага. Я с трудом сглотнула. Я могла бы оставить Старшую Палочку себе. Том мог бы победить, а я могла бы обезоружить его, простое заклинание первокурсника, которого он никогда бы ожидал, не от меня, это было бы предательством, он бы возненавидел меня после этого, он бы возненавидел меня так сильно, черт возьми, пути назад не было бы, но я могла бы уничтожить палочку, а не просто спрятать ее, и это было бы... Для Общего Блага. Старинные часы в общей комнате пробили семь раз, когда я прошла сквозь гладкую каменную стену. Мелания все еще спала, когда я прокралась в нашу спальню, она не проснулась, когда я включила душ, когда пар начал просачиваться через щель под дверью ванной или когда я рылась в ящиках своего комода в поисках чистой юбки. Она не проснулась, когда я споткнулась о свою сброшенную рубашку и упала на край кровати с приглушенным «Черт побери», и она не проснулась, когда я открыла нашу дверь и тусклый белый свет пролился в комнату. Это было почти так, как если бы кто-то накачал ее наркотиками. Я развеяла эту мысль, выразительно покачав головой. Том, должно быть, уже проснулся. Я постучала костяшками пальцев в дверь общежития семикурсников. Эдмонд Лестрейндж ответил затуманенным зевком. — Грейнджер? – удивился он. Он был полуодет, рубашка расстегнута, пряжка ремня свободно болталась на бедрах. Его грудь была бледной, на удивление хорошо сложенной и усеянной небольшими россыпями веснушек. Его волосы были растрепаны. Его рот был мягким и расслабленным. Я покраснела. — Том уже встал? Мне нужно с ним поговорить, — вежливо сказала я. Он в замешательстве покосился на меня. — Я думаю, он в душе? — ответил он. — Но ты можешь войти и... подождать, если хочешь. Я уверен, он не будет возражать. — Я нервно заломила руки. — Кто еще... — начала я спрашивать. —Эй! Лестрейндж! С кем, черт возьми, ты разговариваешь? Сейчас семь гребаных утра, и не все из нас гребаные вампиры, знаешь ли, — раздался глубокий, невнятный сонный голос. Я поморщилась. «Абраксас». Эдмонд полуобернулся, распахивая дверь до упора с визгом петель. — Грейнджер здесь, — хрипло ответил Эдмонд, бросив на меня извиняющийся взгляд. Последовала пауза. — Ну, еб твою мать, — пробормотал Абраксас. Его голос звучал ближе. — Томми-бой наконец-то понял, для чего ему нужен член? — А потом он появился из-за спины Эдмонда, прислонился к дверному проему и ухмыльнулся. Он был без рубашки. Его живот не представлял собой ничего, кроме шелковистой алебастровой кожи и четко очерченных выступающих мышц. Его брюки были расстегнуты и облегали стройную линию бедер, обнажая густую линию жестких светлых волос, которые начинались у пупка и спускались вниз, вниз... —Все еще беспокоишься о проигрыше пари, Малфой? — усмехнулась я, не обращая внимания на то, что его соски были бледно-розовыми и казались каменными в холодном воздухе подземелья. Абраксас намеренно оглядел меня с ног до головы. — Конечно, нет, — протянул он, скрестив руки на груди и напрягая при этом свои идеально вылепленные бицепсы. — Азартные игры против школьных правил, Грейнджер. Не думай, что я забыл. — Я прищурила глаза. — Тебе, наверное, стоит надеть рубашку, — холодно предложила я. — Мне бы не хотелось, чтобы Том подумал, что ты нарочно ставишь меня в неловкое положение. — Эдмонд подавил улыбку и отвел взгляд. Абраксас выглядел разъяренным. — Пизда есть пизда, Грейнджер, — злобно прорычал Абраксас. — В конце концов, ему надоест трахать тебя, и тогда ты точно узнаешь, что значит трахаться с Малфоем. — — Абраксас... — прошипел Эдмонд. — Все в порядке, Эдмонд, — прервала я его. — Абраксасу просто горько, что он в чем-то проиграл. Он ужасно склонен к соперничеству, не так ли? Весь этот квиддич и неправильно направленный тестостерон, это можно понять.— Эдмонд моргнул. —Понять, — с сомнением повторил он. — Верно. — Ноздри Абраксаса раздулись. — В любом случае, — беспечно продолжила я, — вы двое не против отойти в сторону? Каким бы уютным ни был коридор, я думаю, что лучше подожду Тома внутри. — Эдмонд отступил назад. — Да, конечно. Я так понимаю, ты знаешь, какая из кроватей его? — спросил он тщательно нейтральным тоном. Абраксас протопал к своему комоду, выдергивая ящики с такой силой, что они повалились на пол. — Да, спасибо, — подтвердила я, одарив Эдмонда веселой улыбкой. Его губы дрогнули. — Он должен скоро выйти, — сказал он, застегивая пуговицы на рубашке. — Я подожду с тобой, как только найду гребаный галстук. Клянусь, похоже, что эльфы прячут их только для того, чтобы отомстить мне за ту штуку на втором курсе с навозными бомбами, воспоминания, как гребаные слоны, их много. Это чертовски нелепо. — Я села на неубранную кровать Тома, нащупывая остатки тепла его тела под простынями. Его подушка была еще теплой. — Хочу ли я вообще знать? — мягко спросила я, сморщив нос. Эдмонд поморщился. В другом конце комнаты Абраксас натянул оставшуюся часть своей униформы и перекинул через плечо сумку с книгами. — Вероятно, нет, — признал Эдмонд. — Но, признаюсь, мне было двенадцать, и Нотт настаивал, что нашел заклинание в авторитетной книге заклинаний из библиотеки, кстати, Нотт чертов лжец, я должен упомянуть об этом в первую очередь, и если бы Том не знал контрзаклятие, я, вероятно, был бы исключен, так что... — Дверь ванной открылась, и появился Том, и на нем не было ничего, кроме тонкого белого полотенца, обернутого вокруг талии. Он не сразу заметил меня. У меня пересохло во рту. — Ты действительно вспоминаешь заклинание вызова эльфов, которое ты случайно применил, когда мы были на втором курсе? — спросил Том, нетерпеливо выгнув бровь. Но затем его взгляд остановился на мне, и выражение его лица слегка изменилось. Я боролась с желанием поерзать. — Гермионе было любопытно, — защищаясь, сказал Эдмонд, завязывая галстук серией резких, нескоординированных движений, которые заставили Абраксаса закатить глаза. — Я почему-то сомневаюсь в этом, — ответил Том, натягивая рубашку через голову и доставая пару аккуратно сложенных брюк. — Но если вы закончили одеваться, вы оба можете идти завтракать. Мы с Гемионой можем его пропустить. — Абраксас громко усмехнулся и рывком распахнул дверь спальни. Эдмонд вздрогнул от шума и настороженно наблюдал, как он уходит. — Тогда я похоже буду тем, кто скажет ему, что он ведет себя как брошенная гребаная четверокурсница? — пробормотал Эдмонд. Том пожал плечами. — Он знает, что с ним случится, если он продолжит, — сказал он. — Хотя, возможно, ты захочешь напомнить ему о том, насколько раздражающими я нахожу пятна крови. И как я был бы счастлив, если бы он помог мне избежать необходимости иметь с этим дело. — Эдмонд замер. Мой взгляд метнулся к его предплечью. — Конечно, — ответил он, скрываясь в дверном проеме. — Я просто... сделаю это. Я имею в виду, пойду позавтракаю. Я ... увидимся позже? Да, позже. — Он кивнул в мою сторону, прежде чем поспешить по коридору, дверь за ним захлопнулась. Том натянул брюки, одной рукой придерживая полотенце. Он не разговаривал со мной. — Меня похитили прошлой ночью, — выпалила я. Его полотенце упало на пол. Он не поднял его. — Что? — Я поковыряла свои кутикулы. — Кто-то вырубил меня, когда я вернулась в свою комнату, — сказала я, чувствуя странную нервозность. Его глаза были прикованы к моему лицу. В тусклом свете свечей они казались почти черными. — Я проснулась в доме...там был Грин-де-Вальд. — Он медленно приблизился ко мне. — И? — Я рассказала ему все, об угрозах, объяснениях и маниакальной одержимости Грин-де-Вальда использованием путешествий во времени как средства получения информации, Том выслушал, ни разу не перебив меня. — И он хочет, чтобы я шпионила за тобой, — закончила я. — Чтобы рассказала ему, что ты планируешь. — Он склонил голову набок с недоверчивым выражением лица. — Это... невероятно глупый план, — ответил он. — Ты уверена, что он сказал именно это? — Мой взгляд метнулся к нему. — Что ты имеешь в виду? — — Я имею в виду, что сомневаюсь, что он действительно думает, что сможет что-то у тебя узнать, — сказал он. — Я имею в виду, обо мне. Он использует тебя для чего-то другого. Он просто не хочет, чтобы ты знала, для чего. Интересно... — Я смотрела на него одну, две, три секунды слишком долго. А потом я плюхнулась спиной на его кровать, мое тело сотрясалось от беспомощных взрывов смеха, мои волосы веером разметались по его простыням, а плечи сотрясались от плохо сдерживаемых рыданий, а все это было так чертовски смешно, не так ли? Я застряла не в том времени, не с теми людьми, и я не знала, что я делаю или что происходит, и это было нелепо, все это, все это было чертовски нелепо, и... Слезы солено-сладкими ручейками стекали по моему лицу, впитываясь в тонкую, как бумага, кожу за ушами, прежде чем я даже осознала, что перестала смеяться. — Знаешь, раньше я действительно хорошо разбиралась в людях, — призналась я, кривя губы. — Не потому, что я особенно хорошо лажу с людьми, на самом деле это не так, они склонны считать меня грубой, а потому, что я замечаю вещи. Я наблюдательная. Или... я была такой раньше. Я была аналитиком. Практичной. Я могла расшифровывать речевые паттерны и язык тела, и мне было легко понять, что люди пытались скрыть. Я была... умна. Меня было трудно обмануть. — Я почувствовала, как прогнулся матрас, когда он сел. — Я вижу это, — осторожно ответил он. — Ты... обращаешь внимание на детали. Это не изменилось. — Я крепко зажмурилась. — Я не... — начала я говорить, прежде чем оборвала себя. — Это было по-другому. До этого. Там, откуда я родом. Я была мишенью, да, но я понимала правила. Я понимала почему. Я понимала, чего они от меня хотели, и я понимала, почему они этого хотели, а здесь - нет. Я не понимаю, что происходит, и я продолжаю чувствовать, что я должна, что у меня должно быть преимущество, потому что я...я знаю, что должно произойти, но это не так, и это не похоже ... это не так, как раньше, когда я знала, что я не в безопасности, но у меня была веская причина этого не делать. Здесь же.... — Он беспокойно заерзал. — Здесь? — он подтолкнул. Я вытерла рот рукой. — Здесь... — протянула я. — Здесь я не понимаю ничьих мотивов. Я не знаю, чего они хотят. Я даже не знаю, как и почему я в этом замешана. Я ... я заблудилась. И поскольку я ничего не знаю, все что у меня осталось, только мои инстинкты, которые... Боже, они не очень-то помогли, не так ли? Я просто... я не знаю, с кем я сражаюсь. Я не знаю, почему я сражаюсь. Я не знаю, за что я борюсь, и это трудно, это сбивает с толку, да, но в основном это... расстраивает. Я чувствую, что не могу идти в ногу со временем. Я чувствую себя чертовски глупо. — Он издал недоверчивый звук в глубине своего горла. — У тебя есть привычка представлять вещи значительно сложнее, чем они есть на самом деле, — сказал он со вздохом. — Ты не глупа, Гермиона. Ты гриффиндорка, которая любит поступать правильно, без разбора, и тебя окружают люди, которые... этого не делают. Которые совсем не похожи на тебя. — Я повернула голову в сторону и моргнула, глядя на него. — Я не думаю, что это был комплимент. — Он одарил меня робкой полуулыбкой. Это смягчило его черты, сделало его моложе, более уязвимым. Я удивилась этой его своевременности. — Обычно это не так. Но ты... ты когда-нибудь думала, что то, как ты поступаешь, то, как ты говоришь, то, как ты действуешь, так прямолинейно, так честно, ты когда-нибудь думала, что люди здесь находят это в равной степени смущающим? — Я сглотнула. — Я приложила усилия, чтобы вы все думали, чтобы что...я не такая. — Его губы сжались. — Ты защищаешься, — прямо сказал он. — И ты умеешь спорить. Ты относишься к большинству своих разговоров как к соревнованиям, которые нужно выиграть, что, честно говоря, не обязательно является неточным восприятием, но…что там за поговорка? Если ты ведешь себя как добыча, ты должна ожидать, что с тобой будут обращаться как с добычей? — Я зашипела. — Я не веду себя как добыча, — горячо возразила я. Он выгнул темную бровь. — Не нарочно, — ответил он. — Но не так уж трудно понять, насколько ты иногда напугана. Это... это то, что я имею в виду, говоря о том, что ты прямолинейна. Тебя легко прочесть. И Слизеринцы, люди вроде меня, знают, как этим воспользоваться. — Я обдумала то, что он сказал. — Так... что, мне нужно научиться лгать получше? — саркастически протянула я. Он издал смешок. — Нет, — спокойно ответил он, качая головой. — Тебе нужно перестать думать, что здешние люди хоть в чем-то похожи на тебя. Это не так. Мы - не такие. Ты смотришь и прислушиваешься не к тем вещам, когда говоришь с ними. Также помогло бы, если бы ты не была так чертовски очевидна в том, насколько ты никому не доверяешь, но... Я полагаю, это подпадает под категорию «научиться лгать получше», не так ли? — — Я никому не доверяю, — с горечью парировала я. — Я имею в виду, я доверяю тебе. Что это значит? — Его взгляд дрогнул. — Ты...— — Да, — перебила я. — я доверяю. Что просто так... так... — Он перекатился на бок и подпер голову рукой. — О чем ты говоришь, Гермиона? — Я изучала его лицо, сплошные четкие линии и плавная симметрия. Быстрый приступ тоски прокатился по моему телу. Потому что все еще было трудно, после всех этих недель, ассоциировать эту версию Тома Риддла с тем, кого я знала пятьдесят лет назад. Их ничего не связывало, никакого очевидного сходства. Это было так, как если бы они были двумя совершенно разными людьми. — Ты должен был быть плохим парнем, — сказала я наконец. — Ты ... должен был быть ...тобой. Предполагалось, что Дамблдору можно доверять, и ты должен был быть…ты должен был быть Волдемортом. Но вместо этого, все совсем не так. Дамблдор пытался использовать меня, а ты ничего не сделал, кроме как пытался защитить меня, и, я не знаю … все наоборот. Это нелепица, что из всех людей, я встретила здесь тебя, ты тот, кому я доверяю и с кем разговариваю, и... — Он открыл рот, прищурил глаза, но потом он замялся. И именно это, из всех вещей, из всех гребаных вещей, сделало все это понятным, внезапно и яростно, превратило десять секунд задумчивого, красноречивого молчания в поэзию, потому что он пытался, он пытался слушать, и он пытался помочь, и я знала, это значит, я знала, он просил меня не бросать его, никогда, во время секса, и я знала, это значит, что он понял, что это не физическая боль, которая все еще преследовала меня, когда я показала ему шрам на моей руке, я знала, это значит, что я хотела убежать, что я хотела поцеловать его, всегда, что мысль о том, чтобы причинить ему боль, даже косвенную, заставляла меня чувствовать себя жестокой, злобной, больной. Он был опасен. Он был гладким, красивым и смертоносным; идеальный хищник. Он хотел меня, и теперь я у него была, и я не могла не задаться вопросом, знал ли он об этом, осознавал ли он это, имел ли он какое-либо представление о том, насколько глубоко, тревожно честной я была, когда сказала ему, что хотела бы, чтобы все было по-другому, чтобы у нас могло быть правильное начало, настоящее, что я могла бы встретиться с ним, не зная его будущего, не зная, на что он способен. В этом не было никакого смысла. Это было нерационально. Но он был блестящим, и он был сложным, и он смотрел на меня так, как будто я была чем-то драгоценным. И я была влюблена в него. Я не была поражена этой мыслью. Это смутно всплывало в моей голове в течение нескольких дней, скрытое, задумчивое, призрачное присутствие, которое я никогда не позволяла себе полностью признать. Потому что признание этого, произнесение этого вслух, означало бы, что я, возможно, была немного более сломлена, чем хотела признать. Это означало бы, что внутри меня было что-то, что могло бы оправдать то, что он сделал, забыть людей, которым он причинил боль. Это означало бы, что я осознала чувство отделенности от всех остальных беспросветное, непроглядное одиночество, которое я не могу исправить, теперь я знала, что значит быть одинокой, действительно чертовски одинокой, и, если два месяца этого могли свести меня с ума, восемнадцать лет его одиночества, казались непостижимы. И было ли это сочувствием? Или эмпатией? Я не знала. Я не хотела этого знать. Я не хотела любить его. — Почему ты... — он замолчал, явно расстроенный. — Почему я что? — Он нетерпеливо выдохнул. — Что ты пытаешься доказать, Гермиона? Говоря такие вещи? Через пятьдесят лет я превращусь в кого-то, кого ты, очевидно, сочтешь предосудительным. Кто-то, кого ты хочешь убить. Я понимаю это. Я понял это, когда первые пять раз ты поднимала эту тему и отказывалась объясняться. — Я вздрогнула от его тона. — Я уже говорила тебе... — — Ты мне ничего не сказала, — выплюнул он. — Ты намекала и давала понять, что я довольно злобный ублюдок, но ты ничего не говорила. Как я должен сделать это лучше? Если я не знаю, что я сделал не так? — Я уставилась на него, разинув рот. — Я никогда не просила тебя делать это лучше, — настаивала я. — Ты не можешь сделать это лучше, я думала, что ясно дала это понять. — Он усмехнулся. — Так ты трахнулась со мной просто для развлечения, я так понимаю? — Я съежилась. — Я не хотела... — Но потом я остановилась. Я не знала, что ответить. Я не знала, как объяснить, что нет, нет, все было не так, я хотела его, я все еще чертовски хотела его, все время, я хотела его все гребаное время, я не знала, как сказать ему, не знала, как заставить его увидеть, что это было сложно, даже более чем сложно, как головоломка с постоянно отсутствующим последним кусочком, что же я могу поделать? — Ты хоть понимаешь? — спросил он низким голосом. — Что бы я сделал для тебя? Что бы я хотел ... Господи, Гермиона, я никогда не хотел чего-то так сильно, никогда не хотел, и ты даже не осознаешь этого, не так ли? — Я не ответила. Были слова, которые я могла бы использовать, подумала я, но они были слишком мелкими, слишком неподходящими, и они застряли у меня на языке, погрязнув в неуверенности в себе, неуверенности и парализующем страхе перед тем, что это может означать, если я позволю ему их услышать. — Я бы... я бы убил за тебя, — продолжал он, раздувая ноздри. — Я бы, блядь, выпотрошил любого, кто попытался бы причинить тебе боль. Я бы ... блядь, я бы даже не стал использовать магию, я не думаю, я бы просто ... я бы перерезал им глотки, одному за другим, наблюдал, как они, блядь, истекают кровью до смерти, и, блядь, наслаждался этим, и я бы калечил, пытал и выпотрошил любого, кто попытался бы забрать тебя подальше от меня, я бы даже не стал дважды думать об этом. Ты это понимаешь? Ты понимаешь, что Я пытаюсь тебе сказать? — Я закрыла глаза. Я собиралась заплакать. Этого не должно было случиться. — Нет, я не понимаю, — прошептала я, зная, что сейчас произойдет. — Но я хочу. Я хочу понять. — Я резко вздохнула. Дело в том, что я не была Гарри. У меня почти не осталось воспоминаний о Волдеморте, которые не были бы пересказами из вторых рук о невозможной магии, зловещей тактике запугивания и крови, так много гребаной крови ... что я могла показать ему, на самом деле, что могло бы отразить все, что он косвенно сделал со мной? Я видела его лицо только один раз, прямо перед его смертью, и месяцы, предшествовавшие этому, были ничем иным, как бегством, прятками и таким, таким страхом, что все больше никогда не будет хорошо ... Я открыла глаза. —Тогда сделай это, — сказала я вызывающе. Он стиснул зубы и взял меня за плечи. Его пристальный взгляд впился в мой... — Легилименс. — Это было... Нежно. Я чувствовала его, чувствовала, как его магия просачивается в завитки, трещины и выступы, которыми вымощена поверхность моего мозга, но это был теплый порыв ветра, мягкий и успокаивающий, совсем не похожий на жестокое, болезненное вторжение, описанное Гарри. Он копался в моих воспоминаниях, короткие проблески давно забытых образов вспыхивали в моем подсознании, там была профессор Мак-Гонагалл, объясняющая, что такое Хогвартс моим сбитым с толку, испуганным родителям, ее губы сжались в напряженной, неловкой улыбке, пока я не вышла вперед, представилась и сказала: «У меня довольно много вопросов. Я думаю, вы захотите остаться на чай,» мое выражение лица было почти смехотворно серьезным; а затем Гарри и Рона, Невилла и даже Лаванду Браун распределили на Гриффиндор, платиново-светлые волосы Драко Малфоя блестели в свете свечей, когда он насмешливо хихикал за столом Слизерина; а затем были более короткие, менее подробные фрагменты, смех Хагрида, очки-полумесяцы Дамблдора и ужасающая тень слюнявой трехглавой собаки, Пушка, спящей под половицами, детские крики, за которыми последовало пробуждение Гарри в больничном крыле, а затем, это было на следующий год я варила Оборотное зелье в туалете на втором этаже, тусклые желтые глаза отражались в маленьком ручном зеркальце, а потом ничего, ничего, ничего.... Вперед. Я была на пятом курсе, я думала, что влюблена в Рона, Гарри говорил что-то о пророчестве ... вперед, вперед, вперед, я была на спине фестрала, мы были в Отделе тайн, были крики и так много яркого зеленого света, и осколки стекла валялись на полу, и мучительный ожог неизвестного проклятия, врезавшегося в мой живот, достаточно болезненный, чтобы я была вне, вне, снова, снова ... вперед ... свадьба Билла Уизли, Патронус Кингсли Шеклболта, Министерство пало, а затем Пожиратели Смерти, Пожиратели Смерти, сильное зловоние страха ... хватай Грязнокровку ... убегай, всегда убегай, охота за крестражами .... семь гребаных крестражей, семь, самое магическое число, есть семь крестражей, Гарри..... приходится переключаться я носила гребаный медальон, спорила с Роном, скучала по родителям, скучала по всему, плакала, пока не заснула, одна в палатке, а потом нас схватили, похитили и Беллатриса Лестрейндж хихикала, вертела палочкой, дразнила меня в гостиной Малфоев, задавала мне вопросы и называла меня Грязнокровкой и требовала ответов, которые, как она знала, я не дам ... потом боль, была боль, и кровь, и кровь, и кровь, и боль, и... Люциус Малфой что-то говорил, произнося: «Прекрати, Белла, пожалуйста, прекрати, пожалуйста, подумай о Драко», или, может быть, мне это показалось, но Гарри и Рон кричали на заднем плане, и все еще было так много крови и Драко Малфой выглядел больным, что-то, что могло быть извинением, омрачало его первозданный вид Чистокровные глаза, глаза, которые были прикованы к моему предплечью, а ведь я сама тогда, еще не видела его, и к тому моменту все было размыто, воспоминания то появлялись, то исчезали, так много гребаной крови, боли и шума, а затем костлявая рука с длинными пальцами обхватила мое запястье, и я исчезла, исчезла .... вперед опять .... Хогвартс был полем битвы, обугленные портреты и обожженные стены, и я выбежала на улицу, бросая проклятия через плечо, молясь, чтобы они достигли цели, но затем я резко остановилась, потому что там был Волдеморт..... Белое как мел лицо с плоским носом, змеиные черты, неестественные красные глаза, едва ли даже человеческие, и он дрался на дуэли с Гарри, что-то происходило, нет, нет, он был мертв, Гарри был мертв, они оба были мертвы, нет, Гарри был мертв, нет, Гарри был мертв, Рон кричал, кричал, кричал, и я не могла понять, нет, Гарри был мертв, но Беллатриса Лестрейндж издала рев, который был настолько пропитан горем, что едва ли имел смысл, и побежала к нам, а Гарри был мертв, а потом мы перепрыгивали через тела, в основном мертвые, убегая в обломки замка, и раздался торжествующий визг, когда Рон упал, прямо рядом со мной, холодные жесткие пальцы задели мой локоть, когда он упал на землю, мертвый, мертвый, мертвый, нет, Гарри был мертв, нет, Рон был мертв, а затем была вездесущая тяжесть маховика между моими грудями и я так чертовски устала, а Гарри был мертв, и я развернулась, сорвала его с шеи и... Том покинул мою голову. Все было кончено. Я не могла отвести от него взгляд. Он ничего не говорил в течение долгого, напряженного момента. — Я... после всего этого ... всего, что я сделал ... я потерял, — сказал он недоверчиво, выражение его лица колебалось между замешательством, печалью, гневом и недоверием, и... мой желудок скрутило, когда я поняла, что он сказал. — Я сделал это ... я, блядь, сделал это, Гермиона, я был самым могущественным человеком на свете ... у меня было гребаное Министерство, и я все равно проиграл. Как, я не понимаю. Гермиона. Я не.... Я проиграл. — Я моргнула, попыталась прояснить свою голову. Я потерпела неудачу. — Ты это сделал, — тихо подтвердила я. — Ты действительно проиграл. В конце концов. — Он уставился на свои руки, пошевелил пальцами. — Я сделал семь крестражей, — заявил он странно ровным голосом. — Семь. Я умирал ... я умирал семь раз. Мое лицо... — Я прикусила щеку. — Ты воскрес, — ответила я. — У меня нет воспоминаний, меня там не было, но Гарри, мой лучший друг, он был там. Он видел это. Ты использовал магию, чтобы дать себе новое тело. Темную магию. Очевидно. И это... вот как это выглядело. — Он взглянул на меня. Его взгляд был жестким. — Я проиграл, — повторил он. — Я едва был человеком, и я сделал семь чертовых крестражей, и я ... я, блядь, проиграл. Я проиграл, Гермиона. — Мои губы приоткрылись. — Я знаю, что ты проиграл, — ответила я. — Я была там. — Он не пошевелился. — Я убил твоего друга, — тупо сказал он. — Прямо у тебя на глазах. Ты наблюдала за мной…Гермиона. Гермиона. Я проиграл. — Я выдержала его взгляд. — Ты убил много людей прямо у меня на глазах. — Он вздрогнул. — Все ... после всего ... семь крестражей, Гермиона ... ты знаешь, как больно создавать даже один? Ты знаешь ... семь, я сделал семь, и я все равно... я проиграл. — Я вздернула подбородок. — Если тебе от этого станет легче, тебе удалось полностью и непоправимо уничтожить несколько тысяч невинных жизней, прежде чем ты проиграл, — огрызнулась я. Он провел рукой по лбу. — Включая твою. — Я застыла. — Да, — хрипло сказала я, думая о Гарри, о Роне, о своих родителях и профессоре Снейпе и даже о бледном, искаженном ужасом лице Драко Малфоя, когда он наконец увидел, что Беллатриса Лестрейндж сделала с моей рукой. — Включая мою. — Затем он переместился, придвинулся ближе ко мне, неожиданный жар от его тела застал меня врасплох. Я не могла сдержать дрожь. — Я не сожалею, — сказал он. — Я не сожалею о том, что я сделал, о том, что я делаю. Я — Нет. — Я вопросительно посмотрела на него. --Я никогда не думала, что ты будешь сожалеть. — Он положил руку мне на низ живота и уткнулся лицом в изгиб моей талии. Я позволила ему. — Ты не можешь вернуться туда, — сказал он, обхватив рукой не застегнутый край моей рубашки. — Теперь, когда ты мне показала. Особенно, если я... — Он не договорил. Ему и не нужно было этого делать. Особенно, если я придумаю, как победить в следующий раз. Я запустила пальцы в его волосы. Я подумала о том, каким ужасным должен был быть этот разговор. Я думала о том, почему это было не так. Я думала о том, почему мне было все равно, что это не так. — Я все равно не могу вернуться, — ответила я. — Нет, если Грин-де-Вальд победит. По крайней мере, я знаю, что я родилась во временной шкале, где злодей - ты. — Его хватка усилилась. — Он не победит. — — Он мог бы, — слабо возразила я. — Он мог бы. — — Он не победит, — повторил он. — Не сейчас, когда ты на моей стороне. — Я поджала губы. — Это звучит зловеще. — Он фыркнул. — Я видел, на что ты способна в твоих воспоминаниях, Гермиона. Ты удивительно умна. — — И? — — И, — продолжил он, скользнув большим пальцем под пояс моей юбки, потирая взад и вперед, взад и вперед, —ты  ценность. У тебя магический дар. Ты мыслишь быстро, эффективно и довольно блестяще. Ты уже пережила одну войну. Ты знаешь, как сражаться, и ты знаешь, как выжить, и ты знаешь, как победить. Как планировать. Дамблдор уже недооценил тебя. Из того, что ты мне рассказала, Грин-де-Вальд, похоже, немного лучше осознает твою ценность, но не может видеть дальше более очевидных угроз своей власти. Ты мое секретное оружие, не так ли? — Я рассеянно водила пальцами по его затылку. И тут меня осенило, как гребаный ураган, все эти штормовые ветры и бурные потоки дождя, и едкий признак опасности, и хаоса, и нежеланного, неудержимого разрушения. Он уже обдумал, что ждет его в будущем, и каталогизировал ошибки, которые, как он предполагал, он совершит, и теперь твердо вернулся из прошлого в настоящее, страдание, которое он испытал всего несколько минут назад, аккуратно упаковано, разложено по полочкам и оставлено гнить на том мозговом кладбище, которое он приберег для разочарований и неудач. Это было ненормально. Это было нерационально. И я не знала, что сказать. — Но это не значит, что мы можем победить его, — неуверенно заметила я. Его ноготь зацепился за кружевной край в верхней части моих трусиков. — Гермиона, — взмолился он, другой рукой расстегивая пуговицы на моей рубашке, обнажая мой живот. — Он не победит. Я не позволю ему победить. Ты понимаешь? — Нет. Нет. Я ничего не понимала. — Тебе ... нам ... нужен план, — ответила я онемевшими губами. — И я уверена, что он у тебя есть, но... ты должен сказать мне, Том, ты должен сказать мне, есть ли он, и нам нужно... он должен быть идеальным. Он должен сработать. — Он запечатлел небрежный поцелуй на коже ниже моего пупка. — Сначала тебе нужно поговорить с Дамблдором, — сказал он, проводя языком по впадинке моей тазовой кости. У меня перехватило дыхание. — За...зачем? — Он приподнялся, перекинув ноги через мое тело так, что его колени обхватили мои бедра. Он поиграл с застежкой-молнией сбоку на моей юбке. Я неуверенно пошевелилась. — Потому что я почти уверен, что именно он подтолкнул Малфоя подарить тебе это кольцо, — промурлыкал он, мягко стягивая через голову собственную рубашку и бросая ее на пол. — Он, вероятно, думал, что сможет использовать это кольцо, чтобы выследить тебя, когда Грин-де-Вальд тебя похитит. — Я могла видеть очертания его наполовину твердого члена в ширинке брюк. Хлопок моих трусиков казался тонким и холодным на клиторе. — Это ... это... какое это имеет отношение к твоему плану? — Мне удалось прохрипеть, когда он стянул мою юбку вниз по ногам. Его пальцы порхали вокруг моих трусиков, костяшки пальцев задели липкое мокрое пятно спереди. — Никакого, на самом деле, — ответил он, наклоняясь, чтобы уткнуться носом в мягкую, нежную кожу внутренней стороны моих бедер. — Но он, должно быть, уже понял, что этот конкретный план не сработал, и я хотел бы знать, есть ли у него какие-либо другие, связанные с Малфоем, прежде чем я... продолжу. — А потом его рот прижался к моему клитору, прямо через трусики, и он начал сосать, издавая губами непристойные чавкающие звуки, и у меня перед глазами все поплыло, всего на секунду, и я, возможно, забыла, как дышать. Я не могла сказать. — О, — выдохнула я. — Это имеет... имеет смысл. Но почему... О, Боже мой, сделай это снова, пожалуйста, пожалуйста, сделай это снова....— Он одарил меня злобной ухмылкой, прежде чем полностью снять с меня нижнее белье и нырнуть обратно, его рот был горячим и открытым, когда он трахал меня своим языком, а по бедрам пронеслись уколы боли, когда его ногти впились в меня. — Черт, — выругался он, чередуя слова и ласки по моему клитору. — Ты на вкус ... так чертовски хороша, милая ... хочу трахнуть тебя, хочу смотреть, как ты кончаешь, хочу, чтобы ты умоляла об этом, о моем члене, давай, да, вот так ...— Мои пальцы ног вцепились в его простыни. — Пожалуйста, ... — сказала я, — просто... мне нужно... пожалуйста, Том... — Он откинулся назад, пытаясь нащупать застежки на брюках. Его губы распухли, подбородок блестел. Он выглядел чертовски отчаянным. — Скажи это, — приказал он, сбрасывая штаны и забираясь на кровать. Он сел, прислонившись спиной к изголовью кровати, его член покраснел, затвердел и потек, упираясь ему в живот. — Скажи мне, что тебе нужно, милая, давай, я хочу это услышать...— Мои щеки порозовели. — Том, — взмолилась я. Он схватил меня за запястья, притянул ближе, к себе на колени, расположил мои ноги так, чтобы я оседлала его, так что все, что мне нужно было сделать, это встать на колени, всего на секунду, а затем... — Скажи это, — повторил он, рисуя пальцами сводящие с ума полукруги по внутренней стороне моих бедер. — Скажи это, милая, просто скажи это, и я позабочусь о тебе, дам тебе все, что тебе нужно, давай, просто скажи это и скажи мне, чего именно ты хочешь.... — Я открыла рот. Головка его члена коснулась моего клитора. — Трахни меня, Том, — наконец сказала я. — Мне нужно, чтобы ты... просто трахнул меня, пожалуйста. — Его руки сжали мой зад, достаточно сильно, чтобы оставить синяки, а затем... — Чертов гребаный ад, — прошептал он, это звучало безумно. Он скользнул в меня быстро, одним плавным движением, и сразу же наступил момент тишины, неподвижности, приглушенного стона, тихого проклятия и беспомощного, неизбежного трепетания ресниц, а затем его хватка усилилась, его ногти впились в мою плоть, а его рот был горячим и влажным и идеально прижался к моей шее, я хотела оставить его там, никогда не хотела, чтобы он уходил, хотела, чтобы его зубы обхватили мой бешено бьющийся пульс, а его язык скользил вверх и вниз по моим ключицам, и его дыхание кружилось сквозь теплый блеск пота, который осел на моей коже. Я хотела этого, хотела его, хотела этого вечно, и когда он, наконец, пошевелился, когда он, наконец, наклонил бедра и приподнялся, придвинулся ближе ... — О, — выдохнула я. Его таз был прижат к моему клитору, создавая скользкое трение, из-за которого было трудно думать, или говорить, или даже вспомнить, как, черт возьми, меня зовут. Я инстинктивно прижалась, нуждаясь в большем и более сильном, и да, именно так, и он снова толкнулся вверх, в результате чего шлепок кожи о кожу отозвался громким, грязным и влажным эхом в полутьме его спальни. Резкий удар его члена о мою шейку матки был чуть ли не болезненным, неприятным, хорошим, правильным и неудобным напоминанием о том, что я была наполнена, что это было то, о чем я просила. Гулкий стук крови приливал к моей голове, и медленная спираль удовольствия, закручивалась вокруг моего позвоночника, все это происходило на самом деле, это был не сон, это был не кошмар, это было реально, очень реально.... — Да, — он тяжело дышал, — давай, милая, вот так, да, именно так... — Я повела бедрами, почувствовала, как мышцы напряглись и горели, когда я двигалась вверх и вниз, черт, вниз и вверх, да, и я схватила его за плечи, восхищаясь жаром его обнаженной кожи, ее шелковистым гладким совершенством, даже когда я продолжала использовать его как рычаг, чтобы продолжать двигаться, продолжать раскачиваться, а затем он шлепнул меня рукой по ягодице, чертовски больно, и это ужалило, покалывало, и он переместил свое тело, изменил угол своих толчков на неглубокие и неторопливые, а кончик его члена прижимался к моим внутренним стенкам, заставляя прочувствовать каждый его дюйм твердый, толстый и такой чертовски изысканный, что я едва даже заметила новое настойчивое давление на мой клитор ... — Приятное ощущение, не так ли? — спросил он, качаясь вверх, вперед, да. — Скажи мне, я хочу услышать тебя, я хочу, блядь, услышать, как тебе чертовски хорошо от этого...— Мои губы уже были искусаны, кровоточили и распухли .... но я заставила себя открыть рот, издала прерывистый стон, не могла остановить это ... да ... даже не хотела, черт возьми, останавливать это ... да .... и мы двигались так медленно, жар между нами был небрежным и вялым, и я откинула голову назад, не в силах держать шею прямо, не в силах осознать, что в этом не было ничего безумного или отчаянного, то, как его член был погружен в меня ... нет, это было не так, как в первый раз, даже близко не похоже на первый раз, в тот раз были острые, как лазер, нервные окончания и беспорядочные, хаотичные движения, а это было по-другому. Дело было не в одержимости. Дело было не в том, что меня похитили. Это было... — Я... я чувствую тебя... Том, — сказала я, запинаясь на словах. — Я не знаю, как... — — Да, — выдохнул он, тяжело дыша. — Да, я знаю, я знаю, просто... да, вот так... трахни меня вот так... продолжай, милая, я мог бы заниматься этим вечно, хочу заниматься этим вечно... — Я провела руками по его горлу, обхватила его лицо, почувствовала странно нежные кости его челюсти ... я поцеловала его, прежде чем поняла, что хочу этого, проводя языком по слегка неровной линии его зубов, пробуя его на вкус и пожирая его, и так чертовски стараясь передать все то, чего у меня не хватило смелости сказать вслух. Я задавалась вопросом, не должна ли я быть более нежной, менее агрессивной, но было слишком поздно. Он уже целовал меня в ответ. Он пошевелил одной из своих рук, провел легким, как перышко, кончиком пальца по центру моего позвоночника, вызвав дрожь, всхлип и внутренний хор "Дыши, Гермиона, просто, блядь, дыши, держи себя в руках, блядь, блядь, да, дыши", вот только, я становилась все влажнее, влажнее и влажнее, и мокрое от пота скольжение наших тел казались непристойными, ощущались как томное потрескивание ревущего огня, казалось, что их слишком много и недостаточно, и я хотела двигаться быстрее, я хотела, черт возьми, кончить, но я знала более того, я знала, что то, что происходило в этот момент, что так чертовски яростно перемешивалось между нами, это было интимно и неторопливо, и это было наше, это были мы, это были он и я, и тысяча разных версий идеального.... — Думал о том, чтобы трахнуть тебя вот так целую вечность, — невнятно произнес он в мой открытый, ожидающий рот, его губы впились в мои, его голос был хриплым, тяжелым и глубоким. — Хотел... хотел посмотреть, как ты сидишь на моем члене, вот так, хотел держать тебя, пока ты кончаешь... так чертовски красиво, когда ты кончаешь, я не могу... я не знаю, как... черт, сделай это снова .... — Я наклонила голову, прижалась лицом к его плечу, почувствовала, как напряглись мои соски, и коснулась маленького островка жестких черных волос на его груди. — Я собираюсь... Том... пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Том, — пробормотала я, кусая натянутое сухожилие у основания его шеи. — Да, вот так,— сумел он ответить, и его голос звучал сдавленно, рассеяно, как будто он не мог заставить себя сосредоточиться на дыхании, как будто его легкие протестовали против нехватки кислорода, а его голосовые связки уже должны были отказать, но он все равно выдавил слова, просто потому, что он мог, просто потому, что он должен был. — Скажи мое имя, скажи это снова, я, блядь, хочу тебя услышать, давай, милая, скажи это снова ...— А потом наши бедра соприкоснулись, и его член уперся в какое-то губчатое, захватывающее место внутри меня, и я почувствовала, как это приближается, почувствовала приближающийся электрический импульс, нарастающий, нарастающий и нарастающий, как приливная волна, только и ждущая, чтобы подняться и обрушиться, и о, черт. — Том! — выкрикнула я. Я чувствовала, как мое тело двигается рывками, без какого-либо указания со стороны моего мозга, чувствовала, как его руки блуждают по моей коже, лаская, поглаживая, направляя меня сквозь повторяющиеся толчки, даже когда он шептал мне на ухо ... — Мне так хорошо, мне так чертовски хорошо, давай, вот так, ты чертовски великолепна, когда кончаешь ...— Я обмякла в его объятиях. — Том, — повторила я, совершенно опустошенная. Тем не менее, он не закончил, не прекратил двигаться, толкаясь, сильнее, глубже и быстрее, и мышцы его спины были напряжены и натянуты, и его дыхание стало прерывистым, а бедра затряслись, сбиваясь с ритма, но он все еще говорил, бесконечный поток едва связных слов, что я так чертовски сильно хотела понять... — Да, черт, черт, Гермиона, я собираюсь... Я не могу остановиться, я не могу остановиться, я не могу остановить это, — лепетал он, толкаясь в меня, его бедрая яростно вбивались. — В тебе я чувствую... в тебе слишком хорошо, я, блядь... Я не могу остановиться, Гермиона, пожалуйста ... Я хочу, чтобы ты ... Я хочу тебя ... Ты мне нужна ... Я не могу остановиться ... Я, блядь, кончаю ... — А потом наши глаза встретились, и его взгляд был темным, располагающим, прикованным к моему с какой-то сильной интенсивностью, на которой я не хотела зацикливаться, не хотела признавать; потому что там было что-то еще, что-то острое и ядовитое, почти торжествующее, как будто он получил именно то, что хотел, скользнул вокруг и ниже и прямо через законы природы, и никто не удосужился его поймать. Я проигнорировала это. Но я почувствовала, как он кончил, внезапный всплеск обжигающего жидкого тепла глубоко, глубоко внутри меня, и я была ошеломлена тем, насколько все это было хорошо, как я инстинктивно подалась вперед, прижалась к нему, не желая слезать с него, даже когда его член за пульсировал в последний раз, и он издал удовлетворенный стон, долго, громко и правильно. — Гермиона, — пробормотал он, уголки его губ приподнялись. — Гермиона. — Я хотела насладиться этим моментом. Я хотела поймать его, запереть, держать близко, и я знала это так же, как я знала, что мне не позволено иметь его, не навсегда, и что он не отойдет от меня, не после того, как я уйду. — Я не хочу двигаться, — пожаловалась я, прижимаясь лбом к его лбу. — Я просто хочу оставить все так как сейчас. Мы можем это сделать? — Он тихо фыркнул. — Я полагаю, что ты изменишь свое мнение через несколько минут. Тебе не может быть так комфортно. — Я раздраженно вздохнула. — Это значит "нет”? — — Конечно, это не так, — ответил он, проводя ногтем большого пальца по чувствительной коже у основания моей шеи. — Я не могу... ты должна знать, что я не могу сказать тебе "нет". — Мое сердцебиение сбилось. Это было горьковато-сладко. — Я была так зла, когда он угрожал тебе, — призналась я. — Когда он намекнул, что он... что он планирует причинить тебе боль. Я не смогла бы ... даже если было бы лучше, если бы он победил, даже если бы это было безопаснее для меня ... я не думаю, что смогла бы…Я не думаю, что смогла бы это вынести. — Это было катарсисом, произнести все это вслух, почти как признание. Я не позволила этой мысли задержаться. Он провел ладонями по равномерно расположенным бугоркам моих позвонков. — Он не победит, — снова пообещал он. — Но давай, мы должны привести себя в порядок. Затем тебе следует немного поспать. Ты должна... ты можешь остаться здесь. Если хочешь. — Я отодвинулась назад, вздрогнув, когда он выскользнул из меня, и непрерывный поток спермы потек по внутренней стороне моего бедра. — Ты не мог бы... — Я замолчала., прочистила горло и попробовала еще раз. — Остаться со мной? — Он встал, голый, и поднял свою сброшенную рубашку. Он использовал один из рукавов, чтобы вытереть нижнюю часть живота, прежде чем протянуть его мне. — Что я говорил о том, что могу сказать тебе «нет»? — спросил он с ухмылкой. Я взяла рубашку и села. — На самом деле это не ответ, — напомнила я ему, закатывая глаза. Он наблюдал, как я осторожно вытираю подолом рубашки между ног. Выражение его лица было странно пустым. — Я навсегда останусь с тобой, — тихо сказал он. — Мне не зачем тебе отвечать. — Я швырнула его рубашку в неопределенном направлении корзины для белья. — Да, — ответила я, неловко пожав плечами, — но ты никогда не говорил этого раньше. — Он не ответил. Когда я повернулась к нему лицом, он уставился на мой живот. — Том? — Он вздрогнул. — Что? — Я нахмурила брови. — Ты в порядке? Ты вроде как... пялился, — осторожно сказала я. Что-то сложное промелькнуло на его лице. Я даже не могла начать расшифровывать, что это значит. — Я в порядке, — ответил он. Он протянул руку и провел большим пальцем под изгибом моего подбородка. — Я просто задумался. — Я заправила выбившуюся прядь волос за ухо. — О чем? — Он посмотрел на мои колени. — Я не могу…Я не могу позволить тебе вернуться, Гермиона, — ответил он хриплым голосом. — Я не могу отпустить тебя. Я... я сожалею об этом. Мне жаль, что я не могу…Мне жаль, Гермиона. — Я склонила голову набок. — Том, — медленно произнесла я, — в твоих словах нет никакого смысла. — Он ссутулил плечи. — Может быть, не сейчас, — сказал он со странной полуулыбкой, откидываясь на подушки и натягивая одеяло на бедра. — Но я думаю, ты скоро поймешь. Я надеюсь. — Я подумала о том, чтобы надавить на него этим вопросом. Я подумала о напряжении его лицевых мышц и раскаянии в его глазах, когда он изучал меня. Я подумала о том, как он был непреклонен в том, чтобы я осталась с ним, навсегда, казалось, он хотел, чтобы я осталась с ним навсегда, и насколько это было невозможно. Я закрыла глаза. Я забралась к нему в постель. — Я остаюсь здесь прямо сейчас, — сказала я, уткнувшись носом в его шею сбоку. — И ты тоже. Я не думаю, что смогу заснуть, если ты уйдешь. Но если Слизнорт скажет что-нибудь позже, тебе придется купить мне кольцо. — Он усмехнулся и обнял меня. — Почему ты думаешь, что я этого еще не сделал? — спросил он, поддразнивая. Я сложила руки на его обнаженной груди, прижимаясь ближе. — Потому что, — я сонно зевнула, — ты ничего не делаешь без причины. И у тебя нет причин покупать мне кольцо. Пока нет. — Я была настолько измотана, что не заметила, как все его тело, казалось, застыло, когда он точно осознал, что именно я сказала. Почти... Но я заснула, в безопасности, в тепле, в тихой гавани, прежде, чем смогла спросить его, что случилось.