Кошмар

21 ноября 1944 года. Все это превратилось в такой гребаный беспорядок. Как по волшебству, один взмах моей палочки, и все изменилось. Я бы гордился этим, но, похоже, я действительно совершил Очень Плохой Поступок и, скорее всего, никогда не буду прощен. Презрение, насмешка, отвращение, страх, это осязаемые эмоции, которые оставляют после себя след, запах и физическое присутствие. Они едкие. Они горькие. И они наполняют воздух всякий раз, когда мы вместе. Это удушающе. Но это еще и чертовски смешно, потому что я все еще... Я хочу прикоснуться к ней. Все время я хочу прикоснуться к ней, и это чертовски расстраивает, не понимаю почему, я хочу проследить форму ее рта, параболический изгиб верхней губы, почувствовать разницу между бархатом ее кожи и атласом ее губ. Я хочу оставить мои руки на ее плечах, ее руках, нежных косточках ее запястий, я хочу знать каждый дюйм ее тела так же близко, как я знаю свое собственное; нет, нет, более того, я хочу запомнить изгиб ее бровей, длину ее пальцев, измерить расстояние между ее ребрами и знать, даже если будет темно, даже если я ослепну, где у нее талия, где начинается нежная выпуклость бедер, я хочу составить каталог ее улыбок, мягких, тайных, которые она приберегает, раздает так скупо, и холодных, черствых, натренированных, которые заставляют меня дрожать, которые заставляют задуматься, что она, должно быть, была создана специально для меня, сверхъестественно ... Я хочу прикоснуться к ней, а она мне не позволяет. Не так как я хочу. Ох, она позволяет мне держать ее за руку, носить ее книги и обнимать за плечи, когда мы сидим в общей комнате после ужина. Но она отключается. От меня, от своего окружения; она нацепляет самую раздражающую маску равнодушия, и это... И я... Я злюсь. Ей следовало бы знать лучше. Я должен был знать лучше. Потому что это то, что происходит, не так ли? Это то, что случилось с моей матерью, что заставило ее... Это безумие. Это всегда было безумием. И эта... одержимость, она появилась внезапно, вонзила свои грязные, бесполезные маленькие коготки и застряла глубоко, как самый предприимчивый из всех паразитов. Это пиявка, гребаная раковая опухоль, и она все усложнила, превратила то, что могло, должно было, быть надежным планом, в неразрешимую проблему со слишком большим количеством острых точек, резких углов и ломаных линий. Это ... она ... должна быть отвергнута. Выброшена вон. Сука, уволена. Я не должен перед ней извиняться за это. В конце концов, она никогда не просила моей защиты, и у меня кончилось терпение, кончились способы оправдать бессмысленную глупость, которая затуманивала мое суждение с тех пор, как я ее знаю. Потому что она красива. Она умна. Она уникальна. Она представляет собой чарующую смесь хрупкости и силы в аккуратной упаковке, и она все равно того не стоит. Она не стоит усилий, и этих трудов, она не стоит агонии от осознания того, что она всегда и навсегда будет находить, что мне чего-то не хватает. И я ей ничего не должен. Она думает использовать меня. Она думает ввести меня в заблуждение. Она думает сидеть сложа руки и притворяться жеманной, и все это время молча осуждать меня, используя этот совершенно излишний моральный кодекс, которым она, кажется, обладает лишь изредка, и за что? За устранение угрозы. За то, что уничтожил врага. За принятие решения, которое выиграет нам время и сохранит ее в безопасности. Она думает, что я позволю ей эти вольности. Она думает, что я так далеко ушел от нее, так далеко, черт возьми, потерялся, что я буду стоять сложа руки и позволять ей играть в эти безвкусные гребаные игры. Я этого не сделаю. Я не попаду в ту же ловушку, что и моя мать. Я не буду так отчаянно нуждаться в малейших крохах внимания, привязанности, что готов обманывать себя, чтобы получить их. Она может быть невольным центром планов Грин-де-Вальда на канун Нового Года, но я привыкаю к мысли, что ею, возможно, придется пожертвовать. (И разве это не увлекательная информация; Лестрейндж настаивал на том, что Грин-де-Вальд собирался подождать до июня, потому что так сказал Дамблдор, но он, по-видимому, все это время планировал наступление на конец декабря. Я полагаю, он думает, что в этом есть что-то поэтическое, новый режим и новый год одним махом. Как жаль для него, что он не доживет до этого.) Однако... Она больше не моя забота. Я не буду убивать ради нее, не снова, и я больше не буду тратить свое время, пытаясь раскопать самые черные, самые низкие завалы заговора Малфоев, независимо от последствий. Если она хочет сохранить свою драгоценную, первозданную невинность, хочет жить в гребаном отрицании, это не мое дело. Уже нет. С меня хватит. ТМР __________________________________________________________________ Прошел месяц; недели, дни и часы, я не утруждала себя подсчетом, не обратила внимания, потому что ничего не изменилось. Мелания умерла, а Эдмонд отдалился, но Абраксас все еще был раздражающе громким за завтраком, обмениваясь колкостями, шутками и историями о квиддиче с Эйвери, тыча Нотта локтем в ребра всякий раз, когда он замечал девушку в слишком короткой юбке, выставляющую напоказ свои стройные, молочно-белые бедра. Том задумчиво наблюдал за ним, брови сведены в строгую линию, губы ярко-красные и поджатые, но всегда, по крайней мере, одной рукой на мне, на мою талию, спину или шею, тяжелое напоминание о том, что я принадлежу исключительно ему, и я не задавалась вопросом, почему он это сделал, нет, не тогда, когда взгляд Абраксаса задерживался, его улыбка прерывалась, и на долю секунды наступало неловкое, красноречивое, ревнивое молчание... Но прошел целый месяц, полный ничего, кроме обычного, и я не могла избавиться от ощущения, что у меня заканчивается время. Дамблдор не разговаривал со мной с того утра, когда умерла Мелания. Слизнорт перестал соблюдать рабочее время, и его постоянно было трудно найти после занятий. Я ни разу не слышала о Грин-де-Вальде, несмотря на его угрозы во время нашей последней, первой и единственной встречи. И я не знала, чего я ждала. Я не знала, кого ждать. Я не знала, что будет дальше, и отправит ли Грин-де-Вальд меня когда-нибудь домой. Я не знала, что планировал Том. Я не знала, почему он считал Абраксаса таким ненадежным, или почему действия Эдмонда в тот день в больничном крыле имели так мало последствий. Ничего не изменилось. — Гермиона? — Удивленная, я пролила чай на поцарапанную деревянную столешницу, едва не задев тарелку с завтраком. — Да? — прощебетала я, протягивая руку, чтобы поставить свою чашку. Выражение лица Тома было непроницаемым. — Малфой задал тебе вопрос, — вежливо сообщил он мне. Я взглянула на Абраксаса. — Прости, — извинилась я. — Я... не спала допоздна прошлой ночью. Я немного устала.— — Держу пари, что так оно и есть, — с чувством ответил Абраксас. — Не могу поверить, что они заставили тебя остаться в той комнате, которую ты делила с Меланией. Довольно чертовски болезненно, если вы спросите меня.— Том нахмурился. — Тогда хорошо, что тебя никто не спрашивал, — выдавил он. Абраксас побледнел. — Все в порядке, — вмешалась я, одарив их обоих слабой улыбкой. — Я имею в виду, это не так страшно, как если бы она умерла там, не так ли, Том?— Том поскреб ножом по дну масленки. — В любом случае, — быстро сказал Абраксас, — Я просто хотел знать, Гермиона, не поможешь ли ты мне с домашним заданием по астрономии сегодня вечером? Я в двух плохих отметках от полного, блядь, провала, и Слизнорт несет чушь о том, чтобы отправить меня на скамейку запасных на игре с Гриффиндором в следующем месяце, мы проиграем, дорогая, и это было бы просто... ну, это было бы чертовски неловко. Не могу этого допустить. Так что... ты согласна? — Плечи Тома напряглись. — Почему тебе нужна помощь Гермионы? — грубо спросил он. — Она едва может даже собрать телескоп. Сомневаюсь, что она большой специалист по звездным картам. — Абраксас казался сбитым с толку. — Но... она получила высшие оценки за наши последние четыре задания, — сказал он. — Синистра все твердила и твердила о том, насколько чертовски точными были измерения Гермионы. Это было чертовски раздражающе, просто спросите Нотта. — Том промокнул уголок рта салфеткой. — Это правда, милая? — спросил он обманчиво мягким тоном. — Лучшие оценки по астрономии? — Я вздернула подбородок. — Да, — подтвердила я. — Так и есть. — Том грациозно поднялся на ноги. — Как чудесно для тебя, — заметил он, поднимая свою гладкую кожаную сумку. — Я знаю, скольким тебе, должно быть, пришлось пожертвовать, чтобы получить такие оценки. Думаю, поздравления уместны. — Я посмотрела на него сквозь ресницы. — Пожертвовать? — я беспечно увернулась. — Вряд ли. Просто много тяжелой работы и дисциплины. И, на самом деле, было так приятно наконец-то понять суть вопроса, понимаешь? Особенно когда я поняла, что подходила ко всем своим проблемам совершенно неправильно. — Он засунул руки в карманы. — Ну, — сказал он, взглянув на двери. — Я ожидаю, что мы увидим реальные результаты всей твоей тяжелой работы очень, очень скоро. — Я сделала неторопливый глоток чая. В лучшем случае он был тепловатым. — О, нет, — сладко возразила я. — Мы ничего не увидим, Том. Я не могу себе представить, как ты тратишь свое время на такую глупость, как отметки по астрономии, не тогда, когда оно, твое время, конечно, так невероятно ценно. — Он подтянул манжеты своего блейзера выше предплечий. — Не недооценивай себя, милая, — сказал он ровным голосом. — Я отлично умею расставлять приоритеты. — Я переплела пальцы вместе. Они дрожали. — Как удачно, — удалось мне проворковать. — Что ты... — начал Абраксас. — Я прошу прощения за то, что вынужден прервать завтрак, - прервал Том, - но директор и профессор Дамблдор просили о встрече со мной этим утром. Я почти забыл. Ты отведешь Гермиону на зельеварение, Малфой? — Абраксас склонил голову набок. — Да, — медленно ответил он. — Я могу это сделать. — И затем Том потопал прочь, лавируя между столиками, предательская хмурость омрачила его идеальные, идеальные, блядь, черты лица. — Что, черт возьми, это только что было? — проблеял Абраксас. Том отсутствовал на уроках весь оставшийся день. Прошел час после комендантского часа, и я стояла, прислонившись к стене на Астрономической башне, наблюдая, как Абраксас Малфой наливает полбутылки огневиски в богато украшенную серебряную фляжку. Мой галстук был развязан, блестящий зеленый шелк свисал с обеих сторон шеи, а рубашка была расстегнута на юбке. Хрустящая пачка маггловских сигарет лежала на подоконнике рядом с потрепанным, изрядно потрепанным спичечным коробком. — Не думал, что ты придешь, — сказал он, передавая мне фляжку. Его имя было выгравировано вдоль сбоку изящным, тонким, как карандаш, почерком. — Не думал, что Риддл позволит тебе прийти. — Я почувствовала вспышку раздражения. — Он мой парень, а не сторож, — возразила я, теребя крышку на его фляжке. — Кроме того, я думала, мы здесь для того, чтобы учиться? — Он усмехнулся, выглядя мрачно-довольным, прежде чем опрокинуть рюмку виски с отточенной легкостью. — Как скажешь, принцесса. И ты же не думала, что я несерьезно отношусь к учебе, не так ли? Мой отец не позволил бы мне потерпеть неудачу ни в чем.— Он сухо выдохнул, обводя башню. — Особенно в этом. — Я сделала изящный глоток из фляжки и напиток обжег мне горло, неприятно стекая по пищеводу, как теплый кислотный дождь. — Хорошо? — он спросил. Я закашлялась. — Отлично, — пробормотала я. — Просто... крепко. — Он ухмыльнулся. — Этого может быть многовато, если ты к этому не привыкла, — ответил он, делая еще один глоток прямо из бутылки. Его губы блестели от слюны и виски, когда он снова опустил ее. Я скрестила лодыжки и сильнее прислонилась к стене. — Итак, — начала я осторожно, — Слизнорт все еще проводит с тобой беседы? — Он потянулся за пачкой сигарет и вытряхнул одну из них. — Что заставляет тебя так говорить? — Я поиграла со здоровенной металлической крышкой фляжки, прежде чем сделать второй глоток. — Ты... ты упомянул об этом за завтраком, — напомнила я ему. — Что он не позволит тебе играть против Гриффиндора, если ты не сдашь Астрономию.— Он щелкнул пальцами, зажигая сигарету, и мои глаза расширились. — Ловкий трюк, не так ли? — промурлыкал он, заметив мою реакцию. — Один из друзей моего отца научил меня этому летом, когда мы гостили у него во Франции. — Я прикусила нижнюю губу. — Однако это без палочковая магия, — заметила я в замешательстве. — Я не совсем уверена, что это квалифицируется как трюк. — Кончик его сигареты казался в сумерках тусклым, неземным оранжевым огоньком. — Слизнорт оставил мне записку прошлой ночью, — пожал он плечами, указательным пальцем выбивая водопад зернистого серого пепла. — На случай, если тебе интересно. В последнее время его было чертовски трудно найти, не так ли? Даже больше не заходит в общую гостиную, чтобы похвалить Риддла за ... о, черт, я не знаю ... за дыхание или что-то в этом роде. — Я прополоскала рот виски между зубами. — Почему вы с Томом не нравитесь друг другу? — выпалил я. Я смутно заметила, что в кончиках моих пальцев появилось нерегулярное покалывание. Я снова выпила. —Эм, — сказал он, протягивая руку, чтобы ослабить галстук. — Потому что он гребаный социопат? О, и было все это... дерьмо на пятом курсе, когда умерла та девушка, он обвинил меня в этом, ты можешь себе это представить? Это была его чертова змея, за которой он, блядь, не мог уследить, не моя. Но кроме этого, мы просто никогда не ладили. Ничего общего, на самом деле. — Я фыркнула. — Ничего общего, — недоверчиво повторила я, сморщив нос. Виски был горячим, текучим и шелковистым на моих вкусовых рецепторах, как расплавленное жидкое золото. Он провел мозолистой рукой по волосам. Его щеки слегка порозовели. — Извини, — засмеялся он, — это... это именно то, что мы всегда говорили.— Он сделал паузу. — Но на самом деле лучшего ответа нет. Он просто... он был чертовски странным, Гермиона, когда мы были первокурсниками, понимаешь? Он был так хорош во всем. Но он не мог понять гребаную шутку, я даже не думаю, что видел его улыбающимся до этого года, он просто... он был вне, понятно? Он не ... мне с ним было неуютно. Но Лестрейндж, Эйвери и все они... как я уже сказал. Он был хорош во всем. И все учителя, и гребаный Диппет, Господи, все они смотрели на него и думали, что он просто какой-то обездоленный маленький сирота из захолустного Лондона, кому, черт возьми, есть до этого дело... Он вызывал много сочувствия, и это было похоже на то, что он не мог сделать ничего плохого, хотя я знал. Я все это время знал. Что с ним что-то не так. Вот почему я ему не понравился. Он может называть меня глупым так часто, как ему, черт возьми, захочется, но... я раскусил его много лет назад. Он это знает. Он знает. — Я протянула руку, мое запястье двигалось странно свободно, и накрутила прядь волос на указательный палец. — Тем не менее, он великолепен, — хрипло заметила я. — Или... может быть, это не так. Может быть, он просто…безрассудный. Может быть, ему просто нечего терять, поэтому у него нет ничего, что мешало бы ему делать, все, что он хочет. Может быть, все это просто иллюзия. — Он откинул голову назад, зажмурив один глаза, и изучал потолок. — Нечего терять? — с горечью повторил он. — Кажется, он чертовски привязан к тебе, не так ли? — Я сделала еще глоток. — Нет, — настаивала я. — Нет. Я... я, по-моему, как его василиск. Что-то, за чем нужно следить. Что-то в этом роде, определенно. — Он постучал пальцами по стенке своей бутылки. — Ты бредишь, — сказал он. — Что, на самом деле, может объяснить, как ты оказалась по шею в выгребной яме гребаного будущего Тома Риддла, и всего этого, кажется, не замечаешь. — — Будущее, — повторила я. Я сделала глоток виски, задержала его на одну, две, целых три секунды, потому что, Боже, оно стало приятным на вкус, ярким, теплым, насыщенным и успокаивающим, прежде чем издать невеселый раскат смеха. — Будущее. Это... это забавно. — Он странно посмотрел на меня. — Правда? — Я прищурилась и уставилась на горлышко фляжки. — О, — хихикнула я, — не делай вид, что ты не знаешь. Эдм ... Эдмонд, Эдмонд, Боже, какое нелепое имя, ему действительно следует подумать о том, чтобы сменить его, он должен был тебе сказать. Разве... разве не так работает Слизерин? Он уг ...угрожа ... угрожает убить тебя, а затем все исправляет, когда... — Я остановилась, думая о Томе. Он бросил сигарету на пол и отступил, гася пламя. — Ты пьяна, любимая, — сказал он. — И я, блядь, понятия не имею, о чем ты говоришь. — Я взмахнула рукой, нечаянно ударившись тыльной стороной о стену. — Черт, — выругалась я, икнув, это больно. — В любом случае, кто до сих пор строит вещи из камня? Так чертовски непрактично, непрактично, непрактично. — Его брови взлетели вверх. — Господи, — мрачно усмехнулся он. — Ты пьяна, не так ли, детка? — Я оглядела башню, отметив пустоту, здесь, по крайней мере, все было неизменно, голые стены и полы, низкие, широко открытые окна. Это мог быть 1995 год, я могла бы пробраться сюда на запретную встречу с ... с Драко Малфоем, могла бы позволить ему напоить меня дорогим алкоголем и поговорить о квиддиче, а затем, в конце концов, залезть мне под юбку. Однако это было не так. Это был не 1995 год, и он не был Драко Малфоем, и я не могла думать, не ясно, и мои мысли, они казались смазанными, трехсторонними, размытыми и неполными, и. — Я просто ... я обычно не пью, — ответила я, качая головой. От этого движения у меня закружилась голова. Он медленно приблизился ко мне. — Хочешь присесть, любимая? — Я моргнула, глядя на него, веки отяжелели. — Я ... может быть? Я не... — Он достал палочку и без слов сотворил удобное серое кресло. Я почувствовала тошнотворную волну беспокойства. — Как ты... — Он плюхнулся на стул и похлопал себя по коленям, обхватил меня руками за талию и потянул вниз. Его тело было твердым, твердым и чрезмерно горячим и каким-то неправильным, слишком мускулистым, слишком плотным, и от него пахло потом и одеколоном, сандаловым деревом, табаком и дымом, и это не было, он не был... — Я намного лучше разбираюсь в магии, чем кто-либо знает, котенок, — прошептал он мне на ухо, проводя рукой по центру моего живота. Я схватила его за предплечье, попыталась оттолкнуть его вниз, прочь, прочь, но мои движения были вялыми, хватка слишком слабой, и все, что он сделал, это рассмеялся, звук и последовавший за ним грохот пронзил мою спину, прямо в грудь, заставляя мою кожу покалывать, а мой мозг спотыкался, и мне нужно было уйти, Мне нужно было найти Тома, мне нужно было выяснить, почему он, блядь, накачал меня наркотиками, но он все еще, блядь, говорил... — Послушай меня, любимая, — говорил он сладким, как сироп, голосом. — Ты слушаешь? Да? Хорошо. Итак, что Риддл рассказал тебе о яде, который Эдмонд дал Мелании? — Мой язык прилип к небу. — Просто... просто это было то же самое, что он дал тебе, — невнятно пробормотала я. — Еще в сентябре. Поместил тебя в больничное крыло. — Он погладил молнию сбоку на моей юбке. Я почувствовала сильный приступ тошноты. — Тот самый, — подтвердил он, перемещая правую руку на внутреннюю сторону моего колена. — Но чего этот ублюдок, вероятно, тебе не сказал, так это то, что этот конкретный яд - особая смесь, так сказать, от гребаного Слизнорта, ты можешь в это поверить? Риддл сказал ему, что хочет научиться варить противоядие от чего-то более сильного, чем то дерьмо, на котором мы практикуемся на уроках. — Тусклые серебристые пятна плясали у меня перед глазами, эффект был как в калейдоскопе, это было раздробленное гребаное туннельное зрение, все черно-белое и серое, и я услышала отдаленный звон, когда его фляжка выскользнула из моих пальцев и упала на каменный пол. — На самом деле, это то, что я только что дал тебе, — продолжил он разговор, притягивая меня ближе и покусывая мочку моего уха. — Смешал его с виски, конечно, иначе ты бы его почувствовала, что, вероятно... усугубляет первые несколько симптомов, и да, дорогая, их больше… Примерно через двадцать минут ты будешь спать; через двадцать после этого слизистая оболочка твоего желудка начнет разрушаться, боль чертовски ужасная, и, если ничего с этим не сделать, к утру ты будешь мертва. Что было бы чертовски жаль, не так ли, котенок? — Я отодвинулась от него, попыталась перераспределить свой вес достаточно, чтобы не упасть, найти свою палочку, что угодно, но я была парализована, сонная, вялая и подавленная, и все, чего я внезапно захотела, это, черт возьми, уснуть... — Кстати, о Слизнорте, — сказал он. — Почему бы тебе не взглянуть на эту записку, которую он мне оставил? — Перед моим лицом размахивали листом пергамента цвета слоновой кости. Почерк, о Боже, почерк, он был знакомым, да, только это были не кривые, паутинные линии с доски по зельеварению, нет, это было, еще в сентябре, кто-то подсунул ее под нашу дверь, сказала она, Я старалась оставаться начеку. Я сосредоточилась на зуде, царапине и асимметричном подоле моей юбки, когда она скользнула по моим бедрам; я согнула пальцы ног, вытянула лодыжки, не обращая внимания на то, как близко его большой палец был к краю моих трусиков. Потому что это было бы неприятно. Я бы никогда не позволила этому чувствоваться хорошо, не так, и впервые за эту ночь я почувствовала дрожь страха, электрическую и ошеломляющую. — Кто? — Я услышала свой собственный голос. Он ловко задрал мою юбку. Я вздрогнула. — Ты поверишь мне, котенок, если я скажу тебе, что это был Дамблдор? — прошептал он. — Я не думаю, что ты бы поверила. Но тебе стоит. — Его пальцы легли поверх моих трусиков. Я не плакала, не могла плакать, но потом из дверного проема донесся звук, разгневанный, нет, разъяренный, ... и я повалилась вперед, тяжело приземлившись на колени, а Абраксас вскочил на ноги, вытащив палочку, сверкая глазами, я использовала последние силы чтобы бросить взгляд на дверь... Том. Конечно, это был Том. Это всегда был Том. Это всегда будет Том. — Ты думал, Лестрейндж мне не скажет? — он кричал. Его голос был пронзительным, яростным, блаженство, блаженство, блаженство, и я поняла, что испытываю облегчение. — Что гребаный яд, который он взял у меня, был украден? Ты думал, он узнает, что это ты, и закроет гребаные глаза, пока ты будешь использовать это на ней? — Абраксас опустил руку. — Чертов предательский хорек, не так ли, Риддл? — выплюнул он. Взгляд Тома оставался непоколебимым, свирепым, смертоносным. — Убирайся нахуй, — прошипел он. — Да? — Абраксас рассмеялся. — Или ты сделаешь что? Убьешь меня? Тсс, тсс, Ридл. Ты же знаешь, что нет? — Том не отвел взгляда. — Я могу сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай, Малфой,— сказал он низким и повелительным голосом, и все, все, что мне нужно было услышать. — Я могу наложить на тебя проклятый Империус и заставить тебя выйти в это окно, то, что прямо за тобой, ты видишь его? Ты, конечно, упадешь. Думаю, несколько сотен футов. Вероятно, не особенно приятный способ умереть. — Абраксас не дрогнул. — Ты не настолько импульсивен, — возразил он. Том выгнул бровь. — Они, конечно, попросили бы меня выступить на твоих похоронах, — продолжил Том. — Меня и Лестрейнджа, может быть, даже Нотта. Я бы сказал что-нибудь о том, каким неуклюжим, милым болваном ты был, привнес бы немного легкомыслия в то, что, несомненно, было бы не более чем комнатой, полной рыдающих гребаных светских львиц, наблюдающих, как их брачные перспективы оказываются похороненными. — Абраксас почесал затылок, бицепсы выпирали сквозь тонкую белую полоску рубашки. — Отвали. — Том скрестил руки на груди. — Сейчас ты дашь мне противоядие, — сказал он, застыв в напряженной позе. — А потом ты уйдешь. Ты не будешь с ней разговаривать. Ты даже не будешь смотреть в ее сторону. Я убью тебя, если ты это сделаешь. Вообще-то, я бы убил тебя прямо сейчас, но подозреваю, что по тебе будут скучать люди, с которыми я не совсем готов встретиться лицом к лицу. — Абраксас сердито посмотрел на него. — А если я скажу, что у меня его нет? Противоядия? — Том изобразил леденящую душу улыбку. — Я думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос, Малфой. — А потом Том держал свою палочку крепко, непреклонно и так, так уверенно, а Абраксас сжимал руки в кулаки, выражение его лица было расчетливым, и у меня возникло ужасное предчувствие, я вспомнила, как комфортно Абраксасу было без палочки... Поток лазерного красного света вырвался из ладони Абраксаса. На долю секунды Том выглядел ошеломленным. Но затем он дернул палочку влево, как раз вовремя, чтобы увернуться от проклятия, и воздух замер. — Без палочки и без слов? — догадался он. — По общему признанию, впечатляет. Но... этого недостаточно, Малфой. Дай мне противоядие. Сейчас.— Нос Абраксаса дернулся. — Прекрасно, — отрезал он, залезая в карман брюк и вытаскивая крошечный стеклянный пузырек, наполненный лимонно-желтой жидкостью. Он швырнул его в Тома. — Она должна выпить все это. — Том откупорил флакон и заглянул внутрь. По-видимому, удовлетворенный, он шагнул ко мне и присел на корточки. Он схватил меня за подбородок, и открыл мой рот. — Вот, милая, — мягко сказал он. — Просто, глотай медленно, хорошо? По одному глотку за раз. Вот так, вот так. Почти готово. — Противоядие на вкус напоминало несладкий лимонад, оно отдавало с мягким, дымным привкусом остатков виски, который задержался у меня на языке. И эффект был мгновенным. Мой разум прояснился, мысли упорядочились и встали на свои места, а мышцы напряглись, запоздало готовясь к бегу. Я согнула пальцы, потянулась, покрутила шеей. Кончик моей палочки впился мне в бедро, и я вытащила ее из-за пояса юбки. Но потом я заметила, что Абраксас уходит, неуклюже ступая легкими шагами, убегая. Умом я понимала, что должна последовать примеру Тома и отпустить Абраксаса. Я знала, что месть должна быть холодной и хорошо продуманной, безупречно исполненной после нескольких часов тщательного планирования. Я знала, что в тот момент я ничего не могу сделать, чтобы предыдущие полчаса исчезли, я ничего не могу сделать, чтобы почувствовать себя лучше. Но я была мстительной. Я была импульсивной. И мне нужно было отреагировать. Я пробормотала что-то себе под нос и взмахнула палочкой в сложной восьмерке. А потом Абраксас споткнулся о вторую ступеньку лестницы, его ноги взлетели вверх и... — Это было мелко, — сказал Том, бесстрастно наблюдая, как Абраксас громко выругался и выпрямился, бросив на меня ядовитый взгляд, прежде чем скрыться из виду. Раздался грохот, когда я выронила свою палочку. — Может быть, — признала я, сердце бешено колотилось. Он стиснул зубы. — Это было опасно. — — О, пожалуйста, — возразила я. — Ясно, что он уже хочет моей смерти. Я сомневаюсь, что проклясть его, когда он повернулся спиной, заставит его хотеть моей смерти... еще больше? — Он резко обернулся. — Ты шутишь? — потребовал он. — Ты... ты была меньше чем в часе от смерти. От того, что бы умереть. Как только бы ты потеряла сознание, он собирался изнасиловать тебя, черт возьми, с особой жестокостью. И ты все еще не воспринимаешь его всерьез. Скажи мне, Гермиона, что бы ты сделала, если бы я не пришел вовремя? Что ты сделаешь в следующий раз, когда ему удастся перехитрить тебя? — Я провела пальцами по рту, нащупывая липкий кислый осадок противоядия. — Ты правда думаешь, что следующий раз будет, Том? — Его ноздри раздулись. — Я знаю, что следующий раз будет, милая, — сказал он раздраженно. — Будет следующий раз, и меня может не быть рядом, чтобы спасти тебя от этого. — Я усмехнулась, но я была так, так зла, в ярости, как будто опаленная молнией ветка дерева, царапала мою грудь, ревела, пытаясь вырваться, стремясь освободиться. И мои руки дрожали, а разум все еще был затуманен от виски, от яда, от страха, который так яростно трансформировался во что-то большее, более сильное и злое, чертовски злобное, на самом деле, шторм, который ощущался так, как будто это назревало целую вечность, в течение нескольких месяцев, до сих пор, сейчас, потому что это было так жестоко, черт возьми, надоело быть недооцененной. — Я не хочу, чтобы ты спасал меня, — кипела я. — И я больше не позволю тебе внушать мне мысль, что ты мне нужен! Боже, с тех пор, как я здесь, все, что ты говоришь, это то, что я не знаю, как выжить ... это Меня бы схватили, или похитили, или убили, если бы я тебя не послушала. Если бы у меня не было тебя, чтобы защитить меня. А ты... ты наживался на том факте, что я не знала ничего лучшего! — Он направился ко мне. — Я сказал тебе правду, Гермиона, — прорычал он. — Я сказал тебе то, что ты была слишком слепа, слаба и глупа, чтобы увидеть это самой. — Мои губы скривились. — Нет, — прошипела я, тыча его в грудь. — Нет. Я никогда не была слабой. Ты хотел, чтобы я был такой, и манипулировал мной, заставляя верить, что я такая, но это не так. Ты...мне...не нужен. Мне не нужна твоя идея о помощи. Мне не нужно, чтобы ты кого-то запугивал, чтобы он оставил меня в покое. Я могу сама о себе позаботиться. — Он схватил меня за запястье. Его хватка была неумолимой. — Это так, Грейнджер? — он подзадоривал. — Тогда продолжай. Скажи мне. Скажи мне, что ты сделаешь в следующий раз, когда Малфой решит воспользоваться тобой. — Я отдернула руку назад и вырвалась из его хватки. — В следующий раз, прорычала я, я вспомню каждое нецензурное слово, которое он когда-либо произносил в моем присутствии, каждый...каждый женоненавистнический, коварный комплимент, который он когда-либо делал мне, и я вспомню, как я была напугана сегодня вечером, как беззащитна, как взбешена, и..и я разорву его на части так мучительно, как я умею, я не буду достаточно добра, чтобы собрать его обратно, и ему повезет, если я решу убить его. Он будет желать этого. — Он наклонился. — Говорит гриффиндорка, которая никогда никого не убивала, — насмехался он, слова обжигали мою щеку. — Что ты на самом деле собираешься делать, милая? — Я ухмыльнулась, встретившись с ним взглядом, я чувствовала, как мои зрачки расширяются, втягиваются, в полной гармонии с бешеным биением моего пульса, как янтарно-коричневый цвет затмевается черным, как смоль. — Я уничтожу его, — поклялась я. — Он будет разорван на куски. — Он резко вдохнул... А потом он рванулся вперед, сливая наши рты воедино, и я замерла, но только на мгновение, всего на одно гребаное мгновение, пока не поцеловала его в ответ, дыхание слилось, языки столкнулись, неожиданный поток желания пронзил меня изнутри со всей внезапностью, захватывающей, как пуля, он зарылся руками в моих волосах, я застонала, когда он потянул за них, боль в моей голове была желанным отвлечением от ощущения его члена, твердого и настойчивого, трущегося о мои бедра, пока, с проклятием, он не перевернул меня, толкнул к ближайшей стене, и я инстинктивно наклонилась, опираясь на свои предплечья. Он дернул мое нижнее белье, сдвинул его в сторону, сорвал его, в то время как его левая рука сжимала мое бедро, на следующее утро будут синяки, отпечатки пальцев, напоминания, и все равно, все равно я выгнула спину, опустила подбородок на запястье, нетерпеливо ждала, когда он просто, блядь, сделает что-то ... Он вошел в меня. Он вонзился в меня, и я прикусила; сильнее, сильнее, нижнюю губу зажала между зубами, отчаянный, хныкающий стон застрял в верхней части моего горла, прямо за миндалинами, я продолжала кусать, впиваясь глубже, тонкая, как бумага, кожа, пятна крови, со вкусом меди, красного цвета, но потом он заговорил, задыхаясь, грязным шепотом мне на ухо, и у меня закружилась голова, колени подогнулись, я не могла остановиться, не смакуя каждый скрежет и рокот, то, как его голос запинался на согласных моего имени... — Гермиона —... задыхался он, — Гермиона, блядь, скучал по этому, скучал по тому, какой мокрой ты становишься ... для меня, вся ты, ты вся... для меня ... блядь, скучал по тебе, думал, что никогда ...никогда... никогда...блядь... никогда не получу этого снова, никогда не почувствую тебя ... твоя киска, блядь, мечта, милая, никогда не хочу расставаться с ней, никогда не хочу покидать тебя ... Гермиона ... — Я кончила, издала пронзительный всхлип, пот выступил у меня на шее, по краям век пробежали искорки ярко-белого света. Он последовал за мной с криком, бедра подергивались, когда его член пульсировал. Затем воцарилась тишина, и я почувствовала порыв холодного воздуха на своей спине, когда он вышел, почувствовала, как ткань моей юбки упала обратно, я услышала, как он застегнул молнию на брюках, услышала, как он отошел ... и затем ничего, не было ничего, кроме ничего, давящего и грубого, и тошнотворный спазм в животе. — Я больше этим не занимаюсь. — Я выпрямила спину и повернулась к нему лицом. Его щеки пылали. Его губы были искусаны до крови, а галстук отсутствовал. — Что? — Он пожал плечами. — Я не буду этого делать, — медленно повторил он. — У нас либо настоящие отношения, либо вообще ничего. Я... я выкладываюсь для тебя. Я не гребаная жевательная игрушка, которую ты не можешь решить, оставить себе или нет. Я не останусь, если ты не попытаешься. — Я замерла на месте. — Когда ты говоришь покончил, ты имеешь в виду... — — Я покончил с тобой, — прервал он. — Я больше не пытаюсь понравиться тебе, и я больше не пытаюсь искупить.. ну. Я устал извиняться за то, кто я есть. Я просто... закончил. — Мой взгляд дрогнул. Но у меня была странная боль в груди, прямо в центре, смутная боль, которая, казалось, усиливалась с каждым моим вдохом, я заметила свои трусики, маленький кусочек белого кружева, лежал кучкой на полу. Я потерла бедра друг о друга. — Я... поняла. — Он вздохнул, протяжно, громко и раздраженно. — Ты, наверное можешь, но я не могу собрать энергию, чтобы переживать об этом. — Я сглотнула. — Вымотан, я уверена. — Он потер глаза тыльными сторонами ладоней. — Прошел месяц! — воскликнул он из ниоткуда, стиснув зубы. — Господи, как так получилось, что ты все еще расстраиваешься из-за одной и той же чертовой вещи? Она тебе даже не нравилась! — Я вздрогнула, пораженная сменой темы. — Ты убил кого-то, Том. И месяца не прошло, — автоматически парировала я. — Это было ... — Он скривился. И у меня возникла нежелательная мысль ... нет ... и я начала считать дни ... нет, нет, нет .... и я почувствовала скользкую струйку спермы на внутренней стороне моих бедер, и я поняла, что это было не в первый раз, когда я чувствовала это, нет, конечно, не в первый, и я вспомнила полупустую пачку таблеток, которая осталась позади, Раньше, в 1996 году, и я пыталась, я чертовски пыталась, вспомнить, когда я пила в последний раз, и я...не могла ... это было в начале октября ... не так ли? .... но я все еще не могла вспомнить.... — О, черт, — выдохнула я, прижимая руку к животу. — Черт, черт, черт. — Его веселье исчезло. — Гермиона? — Я взглянула на него, мой подбородок задрожал. — Я... — Я замолчала. Он сделал неуверенный шаг ко мне. — Что ... тебя сейчас стошнит? Гермиона? — Я горела, моя кожа была чертовски горячей, и все мое тело чувствовало, как будто щелкнул выключатель, медленный устойчивый ритм вибрировал в моих мышцах, и что я, блядь, наделала? Как я могла быть такой глупой? — Том, — сказала я жалобно. Он нахмурил брови. — Что не так? — Последствия были непостижимы. Этого не должно было случиться, не должно было случиться, и ... мне было гребаных семнадцать, я была поймана в ловушку прошлого, я не была готова, я не была готова ... это была не исправимая ошибка, не в 1944 году ... но, Боже, что я наделала? — Том, — беспомощно повторила я снова, просто его имя. Я не могла произнести эти слова, ни себе, ни ему, и я не могла моргнуть, не могла заставить свои глаза делать что-либо, кроме как смотреть прямо перед собой, ни за что не цепляясь... — Я беременна, — прошептала я дрожащим голосом. Он запнулся. — Что? Что ты сказала? — Я облизнула губы. — Я беременна, — повторила я. Он скептически посмотрел на меня. А потом на его лице расцвела улыбка, настоящая, кривая и довольная, почти самодовольная, и его зубы сверкнули из-за губ, прямые, ровные и белые, и мое сердцебиение было оглушительным, громоподобным, и я отчаянно пыталась внутренне распознать источник моего адреналина, это было как игла в моих венах, щелочная батарейка, подключенная прямо к моему кровотоку, но потом я это сделала, все встало на свои места, я знала, что это было, что происходило, знала, что я боялась... Но не его. После всего, что он сделал, всего, что он сказал, всего, что он обещал, я отстраненно задавалась вопросом, было ли со мной что-то ужасно неправильное, потому что даже после всего этого я не боялась его. — Полагаю, мне все-таки придется остаться с тобой, — протянул он, хватая меня за руку и вплетая наши пальцы. — Хотя, я полагаю, тебе тоже придется остаться, не так ли? — Его ухмылка была похожа на колючую проволоку в лунном свете.