Кошмар

10:25 вечера Голос Тома был лишен чего-либо, что могло бы даже отдаленно квалифицироваться как эмоция, когда он спросил… — Почему? — Эдмонд сделал маленький, нерешительный шаг назад. — Я действительно думаю, что мы должны идти... — попытался сказать он. Том не обратил на него внимания. Ледяные капли дождя стучали по крыше, окнам и ветхой деревянной обшивке дома. — Почему, Гермиона? — он повторил, чуть громче, чуть холоднее, темные глаза наполнились ядовитой яростью, беспомощным разочарованием и предательством, и это было похоже на тупой нож в сердце и колющий удар в живот, и я возненавидела себя, совсем немного, за то, что я собиралась сделать. В конце концов, я еще не закончила, совсем не закончила. — Я уже говорила тебе раньше, — спокойно ответила я, — я не могу здесь оставаться. Я должна уйти домой. — — Палочка, милая, — пояснил он сквозь плотно сжатые зубы. — Ты украла ее у меня, и я могу только предположить, что ты не собираешься ее возвращать. Почему? — — Ты думал, что я позволю тебе оставить Старшую Палочку? Ты думал, что после всего, что я о тебе знаю, на что ты способен, что я видела, твои поступки, я позволю тебе быть хранителем такой большой силы? Не будь глупцом, Том я знаю, что это не так. — Он усмехнулся. — Ах, да, с нами опять маленькая гриффиндорская глупенькая ханжа, я знал, что она все еще там. Скажи мне, Гермиона, мне позволено уничтожить твой маховик времени? Ты собираешься позволить мне сломать его? — насмехался он. Позади меня Эдмонд испустил дрожащий, нетерпеливый вздох. — Серьезно, мы можем сделать это позже? Потому что я думаю, что кто-то идет... Я оглянулась через плечо, напрягая шею, и увидела, как Эдмонд прислонился к двери, засунул руки в карманы брюк и шаркает носком ботинка по пыльному деревянному полу. — Что это? — внезапно спросил Том. — На твоем горле. Что это... это синяки? — Я повернулась назад, Палочка все еще была нацелена ему в грудь. Бурный порыв сырого, пронизывающе холодного ветра со свистом ворвался в щели в стене. — Отец Абраксаса Малфоя думал, что в том, чтобы убить меня магловским способом, есть какой-то поэтический смысл, — ответила я, пожимая плечами. Он нахмурился. — Что случилось? — Я резко улыбнулась. — Он получил сломанную палочку и урок смирения, — сказала я. — У него также будут ожоги от веревки на запястьях большую часть его обозримого будущего.— Он фыркнул. — Скромные, не так ли? — —Нет, — поправила я, поднимая подбородок, — просто глубокие.— Его ноздри раздулись. — Тогда, я полагаю, ты можешь позаботиться о себе, — сказал он, рассматривая свои ногти. — Молодец, Гермиона. Действительно. На меня это произвело должное впечатление. — Я прищурила глаза. — Дай мне маховик времени. — Затем он усмехнулся, но звук был не таким, как раньше, он не был насыщенным, сладким и с глубокими нюансами, сладостным, шаловливым и хулиганским одновременно.  Нет, он был кислым, скрипучим, мешаниной хрустящих, тонких, как бумага, веточек, опутанных ежевикой, и я знала - это будет царапать, и это будет больно, и, я была уверена в этом, будет кровь ... струйками и полосами ...прежде чем мы покончим друг с другом. — Что меня останавливает? Что мешает мне просто... — он замолчал, подняв маховик времени и вглядываясь в песочные часы, которые мигали на свету. — От того, что просто разбить его? Я имею в виду, Боже, он выглядит таким хрупким, не так ли? Представь, как бы он выглядел разбитым на полу. Или... неважно, милая, ты уже видела это однажды, не так ли? — Я взмахнул запястьем, и струя неоново-желтого света пролетела над плечом Тома; она ударила в облупившуюся белую оконную раму, с шипением рассыпав щепки и пыль. — Дай мне маховик времени.— Его рот приоткрылся на долю дюйма, как будто он хотел заговорить, хотел ответить, но не знал, что сказать, что сделать, как преодолеть быстро растущую пропасть между тем, кем мы были, и тем, кем мы становились. — Невербально,— заметил он, облизывая губы. — Это... что ...то новенькое.— Раздался громкий раскат грома, и микросекундой позже замигали электрические лампочки. — Ребята,— ... взмолился Эдмонд, —.... устраивайте свои гребаные разборки где-нибудь в другом месте, в полумиле отсюда есть совершенно исправное чертово кукурузное поле, но шторм усиливается, и мы не одни в этом гребаном доме... — — У тебя меньше рычагов воздействия, чем ты думаешь, Том, — тихо сказала я. — Так что просто... просто дай мне маховик времени. — Он сделал паузу. — Скажи мне одну вещь, Гермиона, — медленно произнес он, потирая подбородок. — Почему ты так сильно этого хочешь? Почему бы тебе просто не остаться здесь? — Останься со мной, вот чего он не сказал, но я все равно услышала, и это было заманчиво, вот в чем дело, это было чертовски заманчиво, потому что он был неправ. Он ошибался, думая, что я не хочу оставаться; что я не хотела его, не хотела жизни за пределами непознанного, далекого будущего. Он ошибался. Но мне тут было не место. Я чувствовала это с самого начала, чувствовала, как зуд от плохо сидящего свитера, колючего и грубого, слишком большого и слишком маленького, с неудобным внутренним швом и асимметричным подолом, я боялась, всегда боялась сделать что-то не так. Я уже так много изменила, слишком много, изменила дату смерти Грин-де-Вальда и судьбу Старшей Палочки, изменила ход репутации Дамблдора и возможность будущего Малфоев с Темным Лордом и ... будущее Тома, Будущее Волдеморта, потому что будущее Тома теперь было бы совсем, совсем другим ... и Мелания Макмиллан была мертва, это была моя вина, и у Тома Риддла должен был родиться ребенок, это была моя вина, и все это было так тонко, все так ненадежно, и я не могла притворяться, что это не так, я не могла притворяться, лгать и заставлять себя игнорировать дату в календаре, вспышки давно минувших воспоминаний, которые теперь были так далеко, так далеко, так далеко от того места, где я сейчас нахожусь, что они с таким же успехом могли быть кошмарами… — Мне здесь не место, Том, — выдавила я почти машинально. — Ты это знаешь. Ты слышал, что Грин-де-Вальд сказал ... я уже уничтожила старую временную шкалу. Моя жизнь, вероятно, изменится до неузнаваемости, когда я, наконец... — — Чертовски недостаточно хорош, — прервал он, кипя от злости. — Я должен поверить, что ты действительно хочешь вернуться? Что ты на самом деле хочешь вернуться в раздираемую войной чертову адскую дыру, где все твои друзья мертвы, а твои родители совершенно забыли, кто ты такая? — Я не дрогнула, но это был почти промах. — Я беременна, — напомнила я ему твердым голосом. — Со своим ребенком. Я думаю не только о себе. И кроме того, я понятия не имею, что произойдет сейчас, а не в будущем. Я имею в виду, Боже, Волдеморт никогда бы даже не существовал, если бы ты умер сегодня ночью. Разве это не так?— Он прямо встретился со мной взглядом, и я не могла расшифровать, что означало его выражение, он смотрел на меня так, как будто я была незнакомкой, рисковала быть препарированной и изученной, и только тогда, только после этого, я могла быть понята. — Ты пытаешься угрожать мне, милая? — — У меня в руках Непобедимая Палочка, — сказала я Тому. — Я ничего не пытаюсь сделать. — Он хрипло, недоверчиво рассмеялся, и я почувствовала, как воздух между нами становится напряженным, плотным и натянутым, как истрепанная, мелодичная струна арфы, которая только и ждет, чтобы лопнуть. — Но, Гермиона, я думал, ты любишь меня, — протянул он, скрестив руки на груди, красиво раскачивая маховик времени. — Ты ведь не причинишь мне вреда, правда? Не ради этого. — Я стиснула зубы. — Прекрати менять тему, — сказала я, сжимая Палочку достаточно сильно, чтобы короткая волна сердитых малиновых искр осветила потолок. — Все просто, Гермиона, — ответил он. — Если ты хочешь остаться, оставайся. У тебя нет возможности узнать, что может произойти в будущем, если ты не вернешься назад. Ты здесь уже четыре месяца... — — И посмотри, сколько вреда я причинила! — Он бросил на меня испепеляющий взгляд. — Какое это имеет значение? Действительно ли это вред, если ты не ощутишь его последствий на себе? Если ты никогда этого не увидишь? Ты здесь, в прошлом, со мной. Какое значение имеют люди, которых еще даже нет в живых ... люди, которым еще пятьдесят лет до того, чтобы стать значимыми, какое значение они имеют для любого из нас? — Моя верхняя губа скривилась. — И ты так уверен, не так ли, что вообще учитываешь мое решение. — Это был не вопрос. Его маска, насмешка, презрение и обман, всегда, всегда обман, дрогнула. — Что? — Я вдохнула .... один, два, три раза ... и задержала дыхание, не выдыхая, задерживала его, пока мое зрение не затуманилось, а легкие не начали гореть. — Я собираюсь сломать эту палочку, — сказала я прямо. Я не лгала. Я собираюсь разломать ее, пока она не разлетится на куски, ясно, она будет уничтожена безвозвратно ... и ты будешь ненавидеть меня. Ты можешь думать, что не сделаешь этого, но ты сделаешь, потому что у тебя был план, у тебя было много планов, Боже, и ни один из них не касался меня. Я не должна была быть здесь. Ты хотел эту палочку, и ты ее получил, на мгновение… Но я забрала ее у тебя, потому что ты доверял мне, когда не должен был, и я буду тем человеком, который гарантирует, что ты никогда не сможешь получить ее обратно. Остаться с тобой после этого? Это не вариант. Я недостаточно тебе доверяю. — Краска залила его лицо, щеки, шею, алый, яростный румянец, и он сделал шаг вперед, ко мне, цепочка, соединенная с маховиком времени, была сжата в его кулаке, и я не была уверена, совсем не уверена, что произошло сначала, что произошло потом… Снаружи раздался грохот, сломанная ставня, смутно подумала я, и я наблюдала за Томом, наблюдала, как он спотыкается о свою старую палочку, ожидая, оценивая и задаваясь вопросом, сократится ли расстояние между нами когда-нибудь по-настоящему, но затем раздался неземной вой, когда ветер пронесся по долине, пронзительный и жуткий, история о привидениях и предчувствие оживают. Старая палочка Тома пронеслась по полу, пролетела мимо меня и приземлилась у ног Эдмонда. Он склонил голову набок, как будто прислушиваясь к чему-то далекому, к чему-то, что приближалось, приближалось… «Не доверяй ему», - сказал Нотт. Ты, блядь, не можешь. Он не на твоей стороне. Эдмонд посмотрел на палочку, посмотрел на Тома, посмотрел на меня… — Экспеллиармус! — крикнул он, как раз в тот момент, когда дверь распахнулась, и Том бросился вперед, бросив свое тело передо мной, обхватив руками мою талию. Я стояла спиной к двери. Мое лицо было прижато к груди Тома. Я стояла спиной к двери. Я не могла видеть, я не могла дышать, я не могла видеть… Том опоздал. Старшая Палочка исчезла. __________________________________________________________________ 11:11 вечера Тело Тома было теплым и прижималось к моему, и мой мозг не отключался. Эти две мысли были несопоставимы почти во всех мыслимых отношениях, не связанные и неважные … но Я что-то упускала, я знала это, предупреждение Нотта, бегающий взгляд Эдмонда и раздражающе самодовольное поведение Эйвери, все это смешалось воедино, сокрушительная какофония намеков и подсказок, деталей, предостережений и бесконечных, утомительных предположений, и я держалась за Тома, вдыхала мускусный запах от его мятой льняной рубашки и подумала о Оборотном, чарах памяти и яростной решимости Эдмонда защитить меня, когда Тома похитили. —Малфой, — сказал Том ледяным тоном, но в то же время его голос звучал весело, как будто он должен был предвидеть, что это произойдет. Он на самом деле, предвидел это, и он не был ни удивлен, ни напуган, конечно, он не был, потому что он был Томом. — Как тебе вообще удалось заставить Лестрейнджа выполнять твои приказы? — При этих словах я развернулась, выскользнула из объятий Тома и встала рядом с ним, а затем быстро оглядела открывшуюся передо мной сцену со всей отработанной, небрежной отстраненностью, на какую была способна. Абраксас стоял перед открытой дверью в свежевыглаженной белой рубашке, расстегнутой у шеи, и облегающих темно-синих брюках. Его волосы были зачесаны назад, аккуратно и чисто, а на ногах были черные мокасины на шнуровке, начищенные до воскового блеска. Его поза была идеальной. Он направил Старшую Палочку прямо Тому в горло. Эдмонд, однако, пристально смотрел на меня с того места, где он завис за плечом Абраксаса, как я и ожидала, темные глаза были широко раскрыты и округлены, зрачки сузились от беспокойства; он поднял руку, ту, на которой был порез, и дернул своим дрожащим подбородком в сторону Абраксаса. — У нас с Лестрейнджем есть история, — ответил Абраксас. — Лучшие друзья детства и все такое ... ты не поймешь, Риддл, учитывая, что ты из этого ужасного гребаного... маггловского приюта. — Том фыркнул. — Я вижу, вы использовали Дамблдора в качестве чертова информатора, — сказал он, засовывая руки в карманы. — Немного ниже твоего достоинства, не так ли? Или Малфоям все равно, в каких помоях они роются, лишь бы их не поймали? — Абраксас усмехнулся. — Кто бы говорил, — выплюнул он. — Ты полукровка, не так ли? Твой отец был гребаным идиотом-магглом, а твоя мать была уродливой лгуньей вырожденкой. Как ты думаешь, как далеко яблоко действительно упало от яблоньки? — Том прищурил глаза. Я прочистила горло. — У тебя есть Старшая Палочка, — сказала я, тщательно модулируя голос. — Чего еще ты хочешь? Грин-де-Вальд уже мертв. — Абраксас молча оценивал меня, уголки его полных розовых губ опустились. — Гермиона Грейнджер, — задумчиво произнес он.  — Ты настоящая гребаная головоломка, не так ли, дорогая? Мой отец очень недоволен тобой.— Я приподняла бровь. — Неужели? Как трагично. — Он одарил меня мерзкой ухмылкой. — Ты спросила меня, чего я хочу, котенок, и это чертовски опасный вопрос, особенно для тебя. Ты хотела бы знать, почему? — —Я полагаю, потому, что ты хочешь убить меня, — легко ответила я. Руки Тома дернулись. — Неверно, — сказал Абраксас, сверля меня взглядом серых глаз. — Хотя, честно говоря, я скорее хочу, чтобы ты умерла, принцесса. Но я дал обещание своему гребаному лучшему другу, что не причиню тебе вреда, так что это больше не вариант, не так ли? — Я переваривала эту новую информацию, мысли метались, кружились ... я вспомнила руку Эдмонда и порез на тыльной стороне ладони, глубокий и четкий…  должно быть, порезался ножом для вскрытияписем, сказал он… — Кровный обет, — пробормотала я, чувствуя тошноту. — Эдмонд принес клятву за тебя. Но ... за что? За Палочку? Ты даже не мог знать, что у него будет к ней доступ. — Абраксас ухмыльнулся. — Разве я не мог? — многозначительно спросил он. — Грин-де-Вальд был буйным гребаным сумасшедшим, да, но он также был кровавым безумием для своих протеже. Как ты думаешь, кто научил меня этому? — Он взмахнул рукой, изобразив сложную восьмерку, и почти сразу же лампочка в люстре над головой полностью разлетелась вдребезги, разбитое стекло каскадом посыпалось вниз бриллиантово-яркими и радужными осколками. — Но потом он захотел заменить тебя, — догадалась я, чувствуя, как желудок резко сжался. — На Тома. — — Чертов Риддл, — прорычал он. — Как будто он заслуживал того, чтобы ему, блядь, вручили то, над чем мы с моим отцом работали в течение гребаных лет, и почему? Потому что Грин-де-Вальд крутанул гребаный диск на своем маховике, и ему понравилось то, что он увидел? Это дерьмо. Я рад, что этот ублюдок мертв. — Я поморщилась. — Господи, — вставил Том. — Неужели сумасшествие - это удел всех Чистокровных? Или это только в твоей семье Малфой? — Абраксас нахмурился. — Я не могу дождаться, когда заставлю тебя заплатить за это, Риддл, — прошипел он. — Черт возьми, но ты этого добился. — — Абраксас, — внезапно сказал Эдмонд. — У тебя есть Палочка. Давай...давай просто уйдем, хорошо? Ты дал клятву, что не будешь... — Я обещал, что не причиню вреда твоей драгоценной беременной грязнокровке, Эдмонд, — парировал Абраксас. — Однако я не давал таких обещаний насчет Тома гребаного Риддла. — Том закатил глаза. — Тебе действительно нужно попрактиковаться по части угроз, — сказал он. — Тем более, что ты не единственный в комнате, кто может колдовать без чертовой палочки. — Затем он щелкнул пальцами, и окно с грохотом распахнулось, впустив поток ледяной дождевой воды и мертвых, скрученных кленовых листьев; когда он прижал ладонь, окно снова закрылось. — Как... интригующе, — сказал Абраксас со странной полуулыбкой. — Хочешь угадать, что я собираюсь делать дальше, Риддл? Вот подсказка, это еще кое-что, чему меня научил Грин-де-Вальд. — Том напрягся. Прошло несколько секунд, я нащупала свою палочку... — Свяжешь мою магию, да? — потребовал Том, его лицо побелело от ярости. — А я только подумал, что мы наконец-то решим это как мужчины, а не как высокомерные гребаные школьники со слишком раздутым эго и отсутствием дисциплины. — — О, черт возьми, Риддл, — простонал Абраксас. — Боже, я наконец-то собираюсь убить тебя, и ты думаешь, что мне не насрать на достоинство? — Эдмонд переступил с ноги на ногу, выглядя при этом паникующим. — Абраксас... — попытался он. — Заткнись нахуй, Лестрейндж, — выкрикнул Абраксас, пристально глядя на Тома, взгляд был смертельным, непоколебимым и… Я удивлялась, как я могла когда-либо думать, что он безобиден. Я сжала свою палочку. Я закрыла глаза. Я нащупала вокруг зазубренные концы своей магии, острые, сильные и живые, но я не говорила, мне не нужно было говорить, и когда я снова открыла глаза, я стояла за мерцающим серым покрывалом магии, которое постоянно двигалось, развивалось, менялось, текучее и гибкое, прозрачное своего рода занавес, который, как я знала, не сможет защищать меня вечно. — Заклинание защитного поля, — заметил Абраксас с довольным видом. — Отличная идея, принцесса, может мне поставить одно на себя, а? Кто знает, что ты попытаешься сделать сейчас, когда я не могу отнять твою палочку. — Я шагнула вперед. — Ты не можешь причинить мне боль, — сказала я с бравадой, которой я, конечно, не чувствовала. — И ты так же не можешь убить меня. Есть только одно заклинание, которое ты можешь произнести прямо сейчас, в противном случае клятва, которую ты дал Эдмонду, помешает тебе закончить заклинание. И я не позволю тебе... — Абраксас прервал меня. — Я не хочу убивать тебя, Грейнджер. Я хочу убить его. И я собираюсь это сделать прямо сейчас, если только ты не решишь, что у тебя хватит смелости убить меня первой. Чего, давайте будем честны, у тебя нет. Ты оставила моего отца в живых, связанным, как чертов рождественский окорок, когда могла бы легко оставить его гнить. — — У меня не было причин... — — В самом деле? Не было причины? Боже, ты уже сколько месяцев живешь с Риддлом и до сих пор не научилась выживать? — Страх тек, как вода, под моей кожей, между моими костями, как лавина, как ураган… — Я все еще здесь, не так ли? — — Да, и ты можешь поблагодарить Эдмонда за это, — весело ответил он. — Но, эй, знаешь, что? У меня сегодня игривое настроение. Так что давай повеселимся. Я дам тебе одну бесплатную попытку остановить меня, прежде чем я убью Риддла. Только одну. Ты знаешь, что тебе нужно сделать, чтобы это засчиталось, не так ли? — Меня затрясло… Я заправила выбившуюся прядь волос за ухо, почувствовала, как мой большой палец задел горячую кожу на задней части шеи. — Что случилось, котенок? —промурлыкал Абраксас. — Ты не можешь этого сделать, не так ли? — Слова были там, на кончике моего языка, крутясь и дрожа в секунде от того, чтобы сорваться, и я уже произносила их, я имела в виду их, я использовала их на Томе, но они не были постоянными, они не были серьезными, не чувствовались даже на долю секунды, как настоящие, как сейчас… — Почему ты так уверен, что я не представляю угрозы, Абраксас? — спросила я, оттягивая время. — Потому что в каждую ловушку, которую я расставлял, ты, блядь, попадалась, — сказал он, ссутулив широкие плечи и скрестив руки на животе. — Кольцо, записка, вся наша чертова дружба, ты позволила Риддлу обрюхатить тебя, доверила Лестрейнджу, аппарировать тебя в чрезвычайно хорошо защищенное убежище Грин-де-Вальда, единственная причина, по которой ты вообще сбежала от моего отца сегодня вечером, Грейнджер, была в том, что он был слишком чертовски самонадеян. чтобы просто убить тебя как следует, с помощью магии. Ты немного смешная для своих противников, ты должна это видеть. — — Может быть, — согласилась я, кивнув. — Но тебе все же стоило огромных усилий поймать меня, не так ли? — Абраксас нахмурился. — Просто выбери свой яд, Грейнджер, — сказал он. — Я убиваю его? Или ты убиваешь меня? Спорим на поцелуй, что я уже знаю ответ. — Я подавила гримасу. Но потом я слегка повернулась и посмотрела на Тома, на его лицо, покорное, жестокое и сожалеющее, чертовски сожалеющее, потому что это был выбор, он знал это, это был выбор между будущим и прошлым, и убийство Абраксаса Малфоя было не просто победой над злодеем, нет, дело было даже не в победе, дело было в знании, что у него будет ребенок и внук, и если я это сделаю, если я спасу Тома, никогда не будет Люциуса Малфоя, никогда не будет Драко, у Джинни Уизли никогда не будет шанса заполучить Дневник Тома Риддла в разгар покупок в переполненном книжном магазине, и никогда не будет зрителей у Беллатрисы Лестрейндж, когда она будет мучить меня … грязнокровка грязнокровка грязнокровка… — Тик-так, принцесса, — сказал Абраксас, постукивая по своим наручным часам. — Что ты собираешься делать? — Вы слышали о парадоксе дедушки, мисс Грейнджер?... спросил меня Дамблдор в сентябре. — Кстати, я знаю, кто такой Риддл, — продолжил Абраксас ужасным, монотонным протяжным голосом. — Или, я должен сказать, кем он станет? Стал бы? Имеет ли значение, умрет ли он сегодня ночью? — И я ответила… Будет новая временная шкала. Путешественники во времени — они были бы аномалией. Они были чужими. — Подумай обо всех людях, которых ты защитишь, котенок, — пробормотал Абраксас. — Все те жизни, которые ты спасешь. Я не буду таким, как он, ты знаешь, я лучше его, разве я не доказал это? — Ваше будущее не будет прежним, если вы вернетесь, мисс Грейнджер. Это может быть даже неузнаваемо. — Я отпущу тебя домой, — продолжал Абраксас. — Пусть у тебя останется маховик времени. Разве тебе бы это не нравится, дорогая? Ты можешь разбить его, убедиться, что никто никогда не попадет в ту же ситуацию, как ты, по незнанию. — Я уставилась на Тома, снова, снова… Я бы, блядь, пролил за нее кровь. И это было похоже на прорыв плотины, ревущая, покрытая белыми шапками волна адреналина захлестнула меня, потому что я могла это сделать. Я могла бы. Я могла бы спасти Тома. Я могла бы вернуть Бузинную Палочку, схватить маховик времени и вернуться домой, сбежать, никогда больше не бежать, спасая свою жизнь. Но Абраксас... Абраксас ... Он напоминал мне Рона. Громкий, дерзкий, откровенный, немного забавный и немного ленивый, помешанный на квиддиче и бесконечно, глупо преданный, за исключением того, что Рон был мертв, Рон был мертв, и это могло быть не так абсолютно, как когда-то, не если бы время было бесконечным, и параллели могли существовать, и я уже так изменилась. Было так много всего, и это было несправедливо, несправедливо, что я должна была выбирать, должна была сделать это, потому что никто не заслуживал того, чтобы его стерли. И тут я вспомнила свои слова об Абраксасе, сказанные несколько недель назад в астрономической башне… Я буду помнить каждое нецензурное слово, которое он когда-либо произносил в моем присутствии, каждый...каждый женоненавистнический, двусмысленный комплимент, который он когда-либо делал мне, и я буду помнить, как я была напугана сегодня вечером, какой беззащитной, какой разъяренной… Абраксас не был Роном. Абраксас совсем не был похож на Рона, по правде говоря. Абраксас был хитрым, умным и коварным, лжецом и мошенником, и... я все еще иногда чувствовала его руки, призрачные и скользкие, на внутренней стороне моих бедер, на моих коленях, большие и мозолистые, и те и другое, нежеланные, и его дыхание у моего уха, влажное от виски, и моя речь была вялой, и мои конечности не слушались, и… Я разорву его на части так мучительно, как только смогу, я не буду настолько добра, чтобы собрать его обратно, и ему повезет, если я решу убить его. Он будет желать этого. Том убил Меланию Макмиллан. Он не колебался. Он взмахнул палочкой, сказал два коротких слова и оборвал ее жизнь, просто так, не испытав ни капли раскаяния, он верил, что защищает меня, верил, что сделал это для меня, и я не поняла, когда это случилось, я поняла что значит быть готовой, способной и желающей сделать это для кого-то… Я бы умерла за Гарри. Я бы умерла за Рона. Я бы умерла за своих родителей, за свою семью, истекала бы кровью, пока мои вены не высохли и не осталось бы ничего, о чем можно было бы кричать. Но я бы не стала убивать ради них. Я бы не переступила эту черту, не тогда, когда они были живы. Они не были живыми. Они были мертвы, а я нет. Том был жив. Прошли дни, недели и месяцы, и я изменилась. И я любила их, всех их, любила их так сильно, что смотреть, как они умирают, было мучительно, как Круциатус, никогда не смогла бы повторить, но я так же любила Тома, любила Тома по-другому, жестоко, и это было искажено, я знала это, это был подарок и проклятие, завернутые в грязную коричневую мясницкую бумагу, небрежно разорванную и склеенную скотчем… И то что я уже сделала сегодня вечером, то что я сделала для него и то что я сделала из-за него… Я не смогла сдержать Тома. Существует почти бесконечное количество предполагаемых теорий относительно последствий длительного воздействия прошлого, сказал Дамблдор. Я не смогла исправить Тома. Никто не является ни абсолютно злым, ни абсолютно добрым, мисс Грейнджер. Но я смогла бы спасти его. Я бы убил тысячу невинных девушек, если бы это означало твою безопасность,  поклялся Том. Я могла бы убить за него. Я могла бы. — Должен ли я считать твое молчание разрешением, Грейнджер?— надменно спросил Абраксас. И затем… Я разорву его, услышала я свой голос, обращенный к Тому, как будто издалека. Он будет разорван на куски. — Ты слишком много на себя берешь, — хрипло прошептала я, поднимая палочку. Эдмонд вскинул голову. Том судорожно сглотнул. Абраксас нахмурил брови. —Авада Кедавра,— сказала я, голос звучал четко и ясно, и я чувствовала, что слоги были неуклюжими, неуклюжими и тихими, чувствовала, что моя рука дрожит, мышцы напряжены от нервозности и неуверенности. Но это не имело значения. Последовала мгновенная вспышка ярко-зеленого света, отразившегося от моих глаз и превратившего мои зрачки в раздробленные ядовитые вспышки звезд. Тело Абраксаса повалилось вперед. Я смотрела, не в силах отвести взгляд, и почувствовала... — Гермиона, — сказал Том, нарушая мои размышления, и у меня сложилось впечатление, что он не в первый раз произносит мое имя. Я ничего не почувствовала. Я, блядь, ничего не чувствовала. Белый шум просачивался сквозь мои барабанные перепонки. — Не мог бы ты передать мне Палочку, пожалуйста, Эдмонд? — спросила я так вежливо, как только могла. Эдмонд остановился, чтобы поднять Старшую Палочку. Он держал ее подальше от своего тела, только кончиками пальцев, как будто боялся прикасаться к ней слишком долго. — Вот, — пробормотал он, вкладывая ее мне в ладонь. Жужжание в моих ушах усилилось, экспоненциальное и преувеличенное. Из коридора донеслись шаги. — Кто... — начал говорить Эдмонд. Я повернулась к Тому. —Гермиона, — повторил он жалобно. Я облизнула губы. Я ничего не почувствовала. —Я только что убила, — констатировала я как ни в чем не бывало, сгибая пальцы вокруг Палочки. Древесина была гладкой и шелковистой, нежной и теплой. — Но я ничего не чувствую. Это нормально? Том? Это... это то, на что это должно быть похоже? — Том медленно подошел ко мне, выражение его лица колебалось между безудержным облегчением и расчетливой заботой. — Гермиона, — тихо сказал он. — Я собираюсь просто... могу я прикоснуться к тебе? Можно? — Он потянулся к моей руке, переплел наши пальцы, сжал раз, другой, нежно, так нежно… Я моргнула. Мое сердце мерно колотилось о грудную клетку. — Том? Я просто... — — Ты чувствуешь это? Ты чувствуешь меня? Я прямо здесь, милая, я прямо здесь ….— Дверь распахнулась. Эдмонд издал сдавленный вопль и отлетел назад, размахивая руками и ногами, как ветряная мельница. — Профессор Слизнорт, - сказала я, пораженная, ошеломленная, потерянная. — Что вы здесь делаете? —