Николедион

Тогда лишь двое тайну соблюдают, Когда один из них её не знает.

Уильям Шекспир «Ромео и Джульетта»

Но там, где все горды развратом, Понятия перемешав, Там правый будет виноватым, А виноватый будет прав.

Иоганн Вольфганг фон Гёте «Фауст»

      12 июня 1997 года.       Малфой Мэнор, Уилтшир, Великобритания.       Красный атлас холодил руки. Неприятная, морозная парестезия скользнула по пальцам, и ему на мгновение показалось, что он окунул их в ледяную воду. Даже большим пальцем о подушечки его малых собратьев провел, точно нащупывая невидимую влагу. Но ничего не было. Вернее, не было влаги, а все остальное вполне себе наличествовало: был Малфой Мэнор на разогретом солнцем лоне долины, была одна из его комнат, а вернее, утонувший в тени виргинских можжевельников кабинет Люциуса Малфоя, был и сам хозяин комнаты, в каком-то недоумении замерший у распахнутого чрева резного шкафа. Он уже давно достал то, за чем пришел, но все равно стоял, в какой-то немой задумчивости взирая на его содержимое.       «Скоро тут будет висеть еще одна мантия. Такая же красная, такая же… заслуженная. Каждый второй четверг месяца он будет стоят рядом с тобой, облачаться и обезличиваться и отправляться в клуб.       Клуб… мой бедный мальчик все думает, что его отец по благой прихоти собирается с такими же богатыми чудаками (по старинной традиции именующими себя джентльменами, разумеется) в роскошном салоне Яксли, обменивается с ними поклонами и пожиманиями рук, затем тонет в одном из кресел со стаканом отменного виски и ведет с друзьями пространственные беседы о женщинах и о политике. О, или высыпает со стариками на поле и в предзакатных лучах до одури лупит по шару деревянным молотком, играя в так называемый крокет. Как же ты, Драко, ошибаешься…» — Люциус тряхнул головой, загоняя грохочущие шарики мыслей поглубже в лабиринты сознания.       Не сейчас. Ему нужно быть в Стоун Хилле с чистой головой.       Но у мыслей (как то часто бывает утром), еще не урезоненных голосом здравомыслия, были иные планы: зашуршав, из темноты показался новый шарик, на котором маячил клочок бумаги с выведенной печатными буквами надписью:       «Он точно потребует посвящения. Уже пора».       «Но до следующего месяца еще есть время», — робко возразил ему другой.       «Не даст времени. Точно. Был бы месяц, если бы Драко не влип с Круцио. Тре…»       Его оборвал краткий стук в дверь:       — Хозяин, — в дверной проем просунулась уродливая мордочка Волдо, — миссис Малфой жалуется на самочувствие. К завтраку она не спустится.       — Как она?       — Говорит, небольшое утреннее… ммм, недомогание. Скоро все пройдет, хозяин.       Люциус покосился на часы: малая стрелка почти ступила на девять. Опаздывать было нельзя, поэтому он с нескрываемым сожалением ответил:       — Передай, чтобы провела этот день в постели. Как только я освобожусь, сразу же вернусь и проведаю.       — Это все? — Волдо явно торопился нырнуть за спасительную толщу двери, помня доброе эльфийское: чем меньше хозяину ты попадаешься, тем больше нравишься ты ему.       — Нет. Распорядись на кухне, чтобы принесли легкий завтрак в комнату миссис Малфой. А, и еще: где-то по мэнору бегает белый котенок. Найди и принеси хозяйке.       — Будет сделано, — отрапортовали ему.       — Хоуп ее порадует, — закончил Люциус уже в пустоту.       Медлить было больше нельзя. На мгновение задержав дыхание (только на мгновение, когда раскладывал в руках это красное), он нырнул под свод мантии. Отточенным за годы движением затянул пояс, следом опустил левую руку в карман и извлек оттуда витую остроносую маску, водрузив ее на лицо.  От одеяния дурно веяло пылью и чем-то непонятным, смутно схожим с горьким полынным ароматом. Последним в его утреннем маскараде стал глубокий капюшон в тон мантии, мгновенно сокрывший лицо.       Он десятки раз облачался в это и каждый раз на секунду его обуревала паника:       «Саван. Меня одели в саван. Покрыли голову и вот-вот заколотят гвоздями по крышке гроба», — металось возмущенно-паническое в белокурой голове.       И каждый раз его успокаивало одно: правая рука в кармане и, спустя секунды, — холод металла в ладони. Он почти никогда не извлекал его на свет, но сегодня, несмотря на видимую спешку, отчего-то поддался желанию взглянуть на него. Люциус подошел к окну и даже слегка отдернул штору, дав солнечному лучу скакнуть на нехитрый скарб: самый что ни на есть обыкновенный металлический ключ, уже местами поддавшийся ржавчине. Кованая головка с незамысловатой резьбой и, ближе к основанию, два витых крылышка, образующих символ сердца. Кто бы мог подумать, что эта незамысловатая вещица — самое настоящее сокровище, за которое некоторые мракоборцы наверняка бы дали собственные конечности на отсечение.       Каждому члену клуба полагался свой ключ, один единственный в своем экземпляре с индивидуальным кодовым словом при трансгрессии. Кто-то называл такую предусмотрительность «маразмом», Корбан Яксли же предпочитал манерное «необходимые меры предосторожности», обязательно используя при этом не менее вычурное «трансгресс-ключ». Именно так: выделяя двойное «с» нажатием языка на нёбо. Современно, а главное, безопасно.       Где-то в Мэноре часы начали бить девять. Медлить было больше нельзя.       Зажав ключ в руке, Люциус надвинул поглубже капюшон и произнес:

Accipe me ad absconditum unum. Aperi oculos tuos non ignotis, sed secreto. Et si cogitationes meae malae sunt, perde transitum in aeternum. Florentinus camellias.

***

      12 июня 1997 года.       Поместье Корбана Яксли, Девон, Великобритания.       Несмотря на то, что на ключ было наложено заклинание мягкого приземления, боль от удара все равно прошибла сначала стопы, а затем и лодыжки тягучим разрядом тока. Что ж, бывало еще и хуже. Один раз (когда Люциус еще мог причислить себя к новоприбывшим членам клуба) он по неосторожности едва не угодил на стол, вызвав своим появлением немалый диссонанс среди более возрастных господ. К счастью, подобный конфуз случился с ним лишь раз, что, впрочем, отнюдь не мешало некоторым до сих пор вспоминать ему тот день.       Время шло, а мистер Малфой пусть и отказался от едва ли сформировавшейся, но все же весьма дурацкой привычки трансгрессировать куда и на что не следует, но так и не смог избавиться от иной «habitude», а именно — осматриваться вокруг. За двадцать с лишним лет в так называемом салоне Яксли едва ли что-то поменялось, но каждый раз он все равно глазел как впервые. Разумеется, позволял себе такое лишь на доли секунд, чтобы товарищи не заметили этого непраздного интереса и, не приведи Мерлин, не истолковали неверно. В таких местах, а особенно именно в этом месте надлежало следить за каждый жестом, мановением руки или взглядом на что или кого бы то ни было, а тем более — за собственным языком. Дьявол, даже положение маски на лице или способ завязки пояса мог быть принят и впоследствии доложен Корбану как неуважительный или (не приведи Господь и все, кому не посчастливилось слышать несчастного в такие моменты) нарушающим правила. Последнего боялись с особым, почти животным трепетом, так как знали, как каралось любое нарушение.       Главное: минимум слов, лицо сокрыто.       Глубокий вдох. В легкие полился тягучий аромат кубинских сигар с удушливой смесью парфюмов, но Люциус едва ли обратил внимание: он снова тут, почти в самом центре огромной, идеально круглой комнаты. Свет от десятков плавающих по воздуху свечей сначала ослепил глаза огненными бликами, а затем, когда сетчатка привыкла к внешнему раздражителю, дал узреть то, что согласно порт-заклятию было aperi oculos tuos non ignotis, sed secreto. Впрочем, понятие «сокрыто» было не совсем субъективно. Эта каменная комната, расположенная где-то в затылочной зоне Стоун Хилла, являлась тайной лишь для сторонних, для посвященных же все открывалось как ладони: безликая каменная стена, точно сотканная из исполинских размеров белоснежных чешуек мрамора с черными прожилками, являла собою одну единую, лишенную всяких впадин и выступов броню. На фоне стен резко контрастировал пол: насыщенно черный, идеально отполированный. Складывалось впечатление, что он был выточен из единого куска агата. Никто из гостей наверняка не знал, но подмечали все, без исключения то, как изумителен был этот камень, когда некто (наверняка хозяин) взмахивал палочкой и зажигал свечи: отражения от них мигом вспыхивали на ледяной глади пола, вольно блуждая по его поверхности, и, казалось, что ноги не шагают, а плывут прямиком по поверхности ночного неба. Не хватало только луны, но люстры, которая вполне могла исполнить ее роль, не виднелось. Более того, не было возможности углядеть даже потолок: высота комнаты была столь впечатляюща, что терялась где-то в темноте сводов.       Но самой отличительной особенностью салона было, пожалуй, полное отсутствие дверей и окон. Единственным способом попасть сюда был порт-ключ, по одному на каждого члена, плюс два — на так называемые «упряжки гончих», доставляющих подсудимых. Таким образом, возможность проникновения кого-то постороннего была сведена практически до минимума, но Корбан Яксли не был бы собою, если бы не перестраховался: чтобы никто чужой, умышленно или нет, завладевший таким ключом, не мог проникнуть во святая святых, он придумал для каждого члена индивидуальное кодовое слово, сообщаемое тому в день посвящения и в дальнейшем используемое им при трансгрессии.       Несмотря на то, что назначенное время собрания уже наступило, никто не спешил занимать место за столом. Некоторые расположились на укрытых терракотовым бархатом креслах, чьи резные ножки в виде скалящихся обезьяньих голов зависли в воздухе благодаря наложенному заклятию левитации. Зачастую возле таких островков почти всегда маячили их малые товарищи — серебряные подносы с пирамидами из трубок, сигарет и вокруг них — стопки с отменным шотландским виски. К слову, в этом и заключалось почти все убранство салона, чинившее вопиющую разницу с роскошным обустройством остальной части Стоун Хилла.       Другие же члены клуба сбились в малые группки по двое и, более редко, — по трое, вполголоса обсуждая последние новости. А обсудить действительно было что: по Министерству магии пронесся слух, что старина Гавейн Робардс надумал закрутить гайки везде, куда только мог дотянуться своим металлическим протезом руки. Внегласной причиной послужило недавно найденное тело его любимицы-аврора Диас. Вернее, то, что от него осталось: поговаривают, что конечности бедняжки были отсечены, а затем подшиты в совершенно безумном порядке на металлическую проволоку, грудная клетка рассечена до самого лобка, все органы отсутствовали, а в идеально вычищенную полость вложена голова несчастной. Но, конечно, так только поговаривали: поток человеческих сплетен, к сожалению, имеет свойство переплетаться с визгливой лентой абсурда под приправой из замаскированного страха. Вот так: тем, кто ничего не знал, оставалось строить догадки, а тем, кто знал… кто знал, те молчали, так как второе плавило джентльменского клуба гласило:       Знаешь — держи язык в узде.       Министерство магии в этом году особо отчаянно трепыхалось. И трепыхания эти были похожи на предсмертную агонию раненного зверя. Безрассудно и опрометчиво оно издавало целые стопки приказов, которые все, до одного, были направлены на так называемое обеспечение безопасности полукровной прослойки магического общества. Выходило помпезно и уродливо одновременно: «обеспечение безопасности» печаталось огромными витиеватыми буквами, а, чуть ниже — крохотными строчными «магглокровного». Подобное походило скорее на насмешку, чем на искренне желание правительства защитить народ, так как все принятые меры, включая регулярные патрули авроров и даже воздушные дозоры не давали ровно ни-ка-ко-го результата. Убийства продолжались из года в год, складываясь в идеальную последовательность: каждая вторая пятница нового месяца уже внегласно была окрещена «кровавой», ведь именно по этим дням обязательно находили чье-то изувеченное тело. Впрочем «обязательно» было вовсе не обязательно: порою убийца/убийцы пропускали кровавую мессу и нетленный страх, за годы соседствования с ними уже давно обретший едва ли ни физическую форму, немного затихал до следующего месяца.       Так почему именно на этот год припали судороги правительства? Пожалуй, оно бы так и продолжало смотреть сквозь заслон полуразжатых пальцев, если бы не одно но: примерно с конца января участились убийства непосредственных работников Министерства. Все началось с рядового клерка отдела магического образования, чье имя, к великому стыду его так называемых «коллег» сперва даже не смогли вспомнить. Поговаривали, что парнишка был на редкость застенчив, а затем (уже шепотом, тайком оглядываясь) добавляли, что он почти все свободное время от работы корпел над поэмами о магглах. И этот то ли Брэд, то ли Броди в ближайшее время собирался нести уже порядочного объема томик в издательство, наивно полагая, что строки, воспевающие очарование «слепых, но крайне дружественных котят», натолкнут магический народ на заключение дружественных связей с магглами. По крайней мере так было в его мечтах, которым, к сожалению или к счастью, не суждено было сбыться: промозглым зимним вечером, когда в снежные хлопья примешался густой сироп ранних сумерек, некая мисс H подошла справиться о самочувствии молодого человека, странно замершего на лавке. Сначала спросила, а, не получив ответа, тронула за плечо и обмерла от ужаса — голова паренька покинула плечи и с отвратительным звуком «хлопка по гниющему арбузу» (записано со слов мисс Н) упала и покатилась по мостовой.       Но то был лишь январь, а затем пришел февраль, ему на хвост наступил март и, настучав пальцем прямиком по носу Руфуса Скримджера, погрозил тому: гляди, горе-министр, как смерть водит костлявым пальцем по рядам отделов, играет в эйни, мини, майни, мо, выбирая себе в жертвы все более и более ранговых служащих власти. Страх медленно, но верно втекал густыми струйками в кабинеты, прокатывался волнами по коридорам, уже не только в темноте, но и при дневном свете давая о себе знать.       Теперь Министерство магии действительно задумалось о так называемых «мерах безопасности», еще не догадываясь, что подлинная власть уже положила руки им на плечи и теперь упорно давила, утягивая издыхающий организм на самое дно отчаяния...       — Утро доброе, — некто остановился возле него, вырывая из толщи размышлений. Несмотря на ровно такое же одеяние, как у него самого, Люциус без труда опознал в нем Эбенезера Бёрка: на редкость хрупкая для мужчины фигурка выдавала личность ее обладателя с головой.       — Доброе. Ранний час выбрали для собрания, не находите?       Алый саван согласно закивал.       — Не то слово. Какое счастье, что я уже на пенсии и мне не приходится увиливать с работы под различными предлогами. Это, знаете ли, наводит подозрения.       — У Руфуса все равно кишка тонка что-либо предпринять. Наверно, опять выставит дозоры, чтобы его доблестные авроры походили по булочным, попроверяли личности.       — В отличие от Робардса. Тот взялся серьезно: один мой хороший знакомый с аврората предупредил, что он собирается проставить по кабинетам вещицы с прослушивающим заклинанием.       Что ж, это было ожидаемо: на этот раз гончие урвали особо лакомый и особо болезненный для некоторых его членов кусок.       — И весь кипиш ради одной девчонки? До этого он не особо рвался кого-то ловить, — насмешливо протянул Люциус.       Впрочем, в тоне его собеседника не мелькнуло и отблеска того же:       — Не знаю. Поговаривают, что она спала со стариком. Кто его разберет... Может привязался, прочувствовался горькой историей сиротушки. Да и аврором она была неплохим… вон их сколько билось над нашим делом, а вышла на Розье только Диас.       — Почти вышла, — поправил Малфой.       Хлюпающий смех из-под капюшона был ему ответом.       — Ладно, черт с ним, с этим Гавейном. Я уже давно нашептываю Корбану, что пора бы его успокоить. Так что думаю скоро… скоро он отправится к своей любимой.       Их разговор прервала другая фигура: невысокого роста, с четко очерченной поясом талией. Пышное нагромождение непокорных кудрей, струившихся по алой мантии черными змеями, не мог скрыть даже глубокий капюшон. Впрочем, женщина (а это, несомненно, была она) и не пыталась скрыть свою личность: все знали, что Беллатриса Лестрейндж — первая и единственная дама в истории джентльменского клуба.       Помнится, Корбан даже как-то пошутил на эту тему: мол, он как финикийский мореход: женщин на корабль не пускает, так как они наверняка притянут на кончиках волос беду, но для знаменитой «черной кошки» сделал исключение и теперь будет хлебать беды большим черпаком. Кто-то посмеялся, но большинство промолчали, так как знали не понаслышке, на что способна прелестная сестрица Нарциссы Малфой.       Вот и Эбенезер Бёрк поспешил ретироваться, только чтобы не встревать в разговор с Беллатрисой. Она же тем временем скользнула к Люциусу и, привстав на цыпочки, прошептала ему:       — Ну что, получилось?       — Пока нет. Утром смотрел, на гобелене еще висит ее имя.       — Думаешь, Реддл обманул?       Меньше всего Люциусу хотелось признать, что этот Томас обманул его. А ведь он после того странного визита в хижине едва ли не каждый час проверял фамильное древо на какие-нибудь изменения и, с каждым разом обнаруживая, что проклятое «Гермиона Грейнджер» так и висит уродливой кляксой прямо посреди гобелена, начинал все больше верить в это. Кто знает, что было у мальчонки на уме, когда он согласился помочь ему. Может, сил не рассчитал, может, захотел поводить его за нос. Странно только, что плату взял такую… Он мог бы запросто набить ему карманы звенящими галеонами, но Реддл захотел всего-навсего каплю крови.       — Не знаю. Том сказал дать ему пять дней сроку. Был я у него восьмого, значит…       — Значит, завтра последний день. Если ничего не изменится, я сама зайду к этому Реддлу и побеседую с ним.       Даже маска не могла скрыть лихорадочный блеск темных глаз. От него Люциусу стало неуютно и он поспешил отвести взгляд.       — Мне все-таки кажется, что он выполнит обещание.       Беллатриса фыркнула.       — Ставлю сотню, что мальчика придется поучить манерам. Ну а кому делать, как не мне. У нас же слабо с мужским полом, да, Люциус?       От зарождающейся перепалки их уберег негромкий хлопок аппарации. В центре, почти на том же месте, куда трансгрессировал Малфой, возникла еще одна фигура: ровно такая же, как и у всех, алая мантия, приталенная поясом на два тугих узла, расслабленная поза… он казался таким же, как остальные, но что-то едва заметное, недоступное «первому взгляду» все-таки отличало его от массы. Возможно, этим «что-то» была золотая маска, скрывающая лицо новоприбывшего. У всех гостей маски были черные, с удлиненными носами, походившими на гомерические клювы, но при всем качестве исполнения они не могли сравниться с прекрасной мордой льва, что носил новоприбывший. Зверь скалил пасть: верхняя челюсть его обнажила огромные изогнутые клыки, а внушительная грива, сотканная из переплетения тончайшей золотой нити громоздилась сияющим ореолом вокруг головы. Видна была лишь нижняя часть лица, но все и так знали:       Корбан пришел.       Обменявшись с близстоящими короткими приветствиями, он быстрым шагом направился к столу, чтобы занять за ним свое место. Заскрипели стулья: почти в полном молчании его примеру последовали остальные члены джентльменского клуба.       Точно по молчаливому приказу почти все свечи устремились к столу, образовывая вокруг него идеальный круг. Заплясали отблески огненных языков на глянцевой поверхности. То было прекрасно и ужасающе одновременно: алая лента безликих людей обернулась вокруг огромного стола: напряженные, сосредоточенные на сложенных пред ними руках: у кого-то они были облачены в черные перчатки, у других — обнажены. Неизменным для всех оставались сокрытые лица.       По центру стола высилась черная громада часов. Вернее, их так только называли: общего с подлинным часами у этой конструкции было мало — только массивная шайба основания и водруженная на нее остроносая стрелка. Никто не видел, как она передвигалась, по каждый раз, приходя на собрание, подмечали, что та была сдвинута и указывала остроносым концом на следующего члена клуба. Очередность движения соблюдалась неукоснительно и нарушалась только в том случае, если кто-то пополнял их ряды. В таком случае за ним закреплялось место и соответствующее положение стрелки.       Конечно, выпадали месяцы, когда жертву не избирали: тогда они прелестно проводили время за разговорами и играми, а часы оставались мертвы до следующего прихода «гончих».       Сегодня был другой день. Стрелка сдвинулась и теперь указывала на Бевана Эйвери. Значит, сегодня ему предстояло приводить приговор в действие.       — Уважаемые господа и дражайшая дама, — наконец подал голос Корбан. В отличие от большинства он принял расслабленную позу: руки по-царски расположены на подлокотниках стула, спина откинута. Только при упоминании «дамы» он слегка выпрямился и величаво кивнул Беллатрисе, вызвав у нее ответную улыбку.       Рядом с Люциусом недовольно заерзал на своем месте Родольфус. Даже за добрую половину стола он учуял навязчивый аромат недоговоренности между этими двумя.       Меж тем Яксли продолжал:       — Как вы наверняка уже поняли, этим утром нас ждут дела. Общество снова нуждается в очищении и я считаю, что мы не имеем права ему в этом отказать. Ведь кто, если не мы, понимает подлинную ценность крови, кто еще может оценить кристальную чистоту семейных уз и пронести ее через поколения? Да, друзья мои, сегодня… сегодня этот мир особенно болен, потому что в нем завелась гангрена. И имя этой гангрене — грязнокровые. Беллатриса, скажи, кто это такие?       — Это те, мой господин, кто сношается с магглами, а потом рожает от них грязных щенят.       — Все верно. И я считаю своим долгом эту гангрену выжечь, вырезать с тела социума! Запомните: жизни достойны только чистокровные волшебники, те, кто чтят родовые традиции и не марают их случайными связями. Только они, — с нажимом повторил Корбан. — Магглы и магглорожденные подлежат уничтожению. Амикус, кого мы еще наказываем?       В этот раз Люциус не удержался от взгляда. Слегка повернул голову влево и взглядом отыскал плечистую фигуру Кэрроу. Несмотря на то, что он являлся активным членом клуба порядка двадцати лет, многие старожили помнили, как он едва не провалил обряд посвящения, отказавшись убивать маггловского ребенка. Даже целый спектакль закатил с размахиванием ножом. К счастью, его покойный папаша обладал тем еще даром убеждения (и тяжелой рукой в качестве более весомого аргумента), поэтому быстро привел наследника в чувство, объяснив, что бывает с семьями тех, кто отказывается вступать в джентльменский клуб. Десять минут разговора «по душам» и — о, чудо! — лезвие ножа легко и безапелляционно прекратило детскую истерику.       Люциус смотрел и вспоминал. Вспоминал и думал, представляя на месте Кэрроу Драко. И чем ближе была дата посвящения, тем больше он укоренялся во мнении, что он не сможет. Что-что, а убить у его сына рука не поднимется, какие беседы с ним не проводи.       «К черту. Не надо, не думай об этом сейчас. Подумаешь вечером», — оборвал самого себя Люциус.       — Мы наказываем тех, кто проповедует любые отношения с магглами и грязнокровками, а тем более — пытается поставить их на один уровень с нами, — бодро отчеканил Амикус. Ей богу, как заучивал.       Корбан одобряюще кивнул.       — Все верно, мистер Кэрроу. Также мне хочется отметить, что сегодняшняя наша встреча прошла бы иначе, если бы не содействие Родольфуса. Именно мистер Лестрейндж подметил, что некая миссис Чазити Браун, занимающая пост руководителя подразделения существ в отделе регулирования магических популяций, начала проталкивать в массы весьма дурную политику равенства. Вы представьте, эта женщина вообразила, будто оборотни заслуживают равных прав с остальными волшебниками. Она даже подала предложение о том, чтобы укушенным ненарочно выплачивались ежемесячные выплаты и, впридачу к ним, выдавалось аконитовое зелье. Таким образом… я сейчас, господа, процитирую отрывок из ее статьи, — откуда-то из потаенных карманов Корбан извлек несколько смятых страниц Ежедневного пророка и принялся зачитывать:       «Исходя из своих наблюдений я могу смело заверить, что больным ликантропией свойственны абсолютно нормальные человеческие реакции. Они ровно также могут радоваться, могут грустить и боятся. Словом, это точно такие же волшебники, как и мы с вами, а значит, им следует оказывать тот же набор услуг, что положен людям с отсутствием ликантропии. В противном случае, мы можем скатиться до полного социального расслоения».       — Социального расслоения? — хохотнул мистер Булстроуд. — Да эта дамочка полная идиотка, раз решила усадить их за один стол со всеми. Эти твари, — мясистый палец назидательно застучал по столу, — подлежат умерщвлению. Никак иначе.       — Благодарю за замечание, Каррол, — холодно откликнулся Яксли. — Позволишь мне продолжить?       — Да, конечно, — стушевался он.       — Также миссис Браун заявляет следующее:       «Что касается детей, зараженных волчьим геном ненарочно, либо рожденных с ним, я предлагаю установить им двойные выплаты до совершеннолетия и также обеспечить аконитовым зельем. Таким образом, они смогут наравне с другими детьми обучаться в Хогвартсе и…»       — И так далее, и тому подобное. Зачитывать все не стану, так как общий посыл и так понятен: оборотни, магглорожденные и прочий сброд — равно чистокровные. Что скажете?       — Скажу, что если бы с моей Милисентой посадили учиться волчонка, я бы придушил его собственными руками, — пророкотал Каррол Булстроуд.       — Придушил? — выкрикнул Роули, — Да этих тварей на куски порезать надо.       Где-то с противоположной стороны круга раздался голос Вистана Гампа. Спокойный и властный, он вмиг перекрыл гомон проклинающих голосов:       — Корбан, если Хогвартс позволит себе такой плевок, я приложу все усилия для того, чтобы эту так называемую школу прикрыли. У меня давно возникло несколько вопросов к их политике обучения. К примеру, маггловедение…       Но кое-кто все-таки не постеснялся перебить старого ученого. Подскочив со стула, женская фигурка замахала поднятой рукой, привлекая внимание Яксли:       — К черту эти газетенки. Лучше скажите: эта дрянь Браун тут?       Услышав вопрос Беллатрисы, все мигом замолчали. Десятки выжидательных, жестоких, горящих ненавистью взглядов оказались устремлены на Корбана, которого такое внимание ни на йоту не смутило. Напротив, одарив всех легкой улыбкой, он встал и-за стола и трижды хлопнул в ладоши.       Слов не требовалось: все и так знали, что это знак гончим, готовым ввести осуждаемую по первому же требованию хозяина. И оно последовало.

***

      13 мая 1971 года.       Поместье Корбана Яксли, Девон, Великобритания.       Хэйден Яксли замер напротив него. До мужчины оставались считанные десятка два дюймов и, того гляди, вытяни Люциус руку, наверняка бы смог без усилий провести пальцами по золотой цепочке на твидовой ткани темно-синего пиджака, ощупать сплетение колец, украшенных мелкой россыпью рубинов, которые в свете свечей казались каплями крови, но он этого не сделал. Ужас уже сковал его ледяными путами и сейчас медленно, но верно, подбирался к разуму: Люциус был близок к тому, чтобы сбежать, и наверняка он бы сделал это (по крайней мере попытался), если бы ноги в этот момент слушались его.       — Ну же, Люций, бери, — повторил Хэйден и протянул руку еще ближе. Меж зажатого кулака мелькнула рукоять из слоновой кости, украшенной массивными темно-вишневыми турмалинами в грубой огранке.       «Наверняка о них можно порезаться», — возникло у Малфоя в голове.       Дамасская сталь призывно блеснула. Но он уловил в этом блеске только хищный оскал животного, что готово в любой момент вонзиться зубами в глотку. Было холодно. И страшно до чертовой тряски в поджилках. Сейчас юному Малфою хотелось верить, что это дурной сон и ему стоит только хорошенько зажмуриться и он проснется в Малфой Мэноре, а рядом с ним будет Нарцисса. Ну или на худой конец в Хогвартсе…       Но кошмар не желал прекращаться, а улыбка Хэйдена постепенно сползала с его лица:       — Люци-ий, — протянул он и угрожающе качнул головой. — Без глупостей.       — Да, хорошо, — сбивчиво просипел он и наконец принял кинжал.       Уже после, сквозь толщу лет Люциус подметил, что от отца Корбан перенял не только бразды правления джентльменского клуба, но и дурную, с привкусом римской пыли привычку называть его протяжным Люци-ий (а изредка, когда настроение его клонилось к отметке «неудовлетворительно», и Луций). Забрал у предка он и змеиный характер, манеру поведения, черт, да даже лицо, и то Корбан Яксли одолжил у своего обожаемого родителя и, чем больше печатей на него накладывал возраст, тем явственней Малфой ощущал, что дух Хэйдена не покинул Стоун Хилл, а отыскал место в собственном сыне.       — Люциус, меньше раздумывай! — крикнул откуда-то из темноты Абраксас.       Но не раздумывать он не мог. Ровно как и не смотреть, поэтому опустил глаза и принялся лихорадочно блуждать взглядом по тому, что еще недавно было человеком. Сложно было в этой раздробленной, необратимо изуродованной массе опознать ту красивую девушку, что всего час назад переступила порог Стоун Хилла. Вернее, не переступила, а ее грубо втащила посредством порт-ключа упряжка гончих и бросила в ноги чистокровным господам. Несмотря на волнение, он тогда, кажется, даже залюбовался ею: пышная грива огненно-рыжих волос обрамляла соблазнительную фигуру до самой талии, матовая кожа, лишенная всякого намека на веснушки и так резко контрастирующие бездонные колодцы черных глаз, что мигом отыскали своего палача (как? по какому наитию?) в алой толпе гнева и впились в него ненавидящим взглядом. О да, она их ненавидела всем сердцем и, даже обратившись в изломанную смесь костей, кожи и плоти, смогла сохранить в самых дальних, не помутненных болью коридоров рассудка все презрение к таким, как он.       Сейчас же у его ног валялся изуродованный кусок мяса, отбивная, по которой с десяток раз прошлись кувалдой. Конечности оказались раздроблены первыми и теперь с них торчали остовы костей с острыми вкраплениями их осколков. Простенькое черное платье местами было порвано: оттуда, с глубоких с дыр проглядывало трепещущее в издыхании нутро, что напомнило Люциусу малые мясные бассейны, наполненные алой жидкостью. Даже лица, и того не минула рука истязающего: нос оказался вмят куда-то вглубь черепа, а кровь, выливающаяся из проталины зловонными ручейками, сковала волосы багряной коркой.       Но самым страшным для Малфоя стало то, что в этой агонизирующей смеси человеческого фарша еще теплились искорки жизни. И искры эти все собрались в горящих на смятом лице глазах. От болевого шока зрачки расширились, смешались с радужкой, отчего агатово-черный залил собою все пространство, грозясь вот-вот выплеснуться за границы глазниц.       — Ну, чего ждешь? — проклокотала она. Расплюснутые губы постарались усмехнуться, но, кажется, натолкнулись на преграду из крошева зубов. Раздался протяжный стон.       — Мисс Нуайе, вы осуждаетесь за обучение студентов Хогвартса маггловским дисциплинам, — проблеял Люциус, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу.       По комнате разлился тяжелый металлический аромат. Еще приступ удушающего бульканья у его ног. Нет, думать было нельзя.       Нельзя, Люций.       Ну же, Луций.       — Вы приговариваетесь с смерти.       И опустил клинок.

***

      12 июня 1997 года.       Поместье Корбана Яксли, Девон, Великобритания.       Хлопок аппарации раздался в стороне. Там, где теперь царила темнота и, по ощущениям Люциуса, располагалась стена. Несколько мгновений, череда гулких шагов, разлившихся глухим эхом под сводами салона, и границы освещенного круга пересекла свора гончих.       Их всегда было трое. Один загонщик, второй — ловчий и последний, выступающий в качестве подстраховки на случай, если жертва окажет сопротивление и кто-то будет ранен или умерщвлен. На памяти Малфоя такого еще никогда не случалось: все-такие гончие были не рядовыми волшебниками, а хорошо обученными профессионалами, которые при нужде могли спокойно потягаться с целым патрулем авроров. Осечки им были незнакомы, поэтому выдвинутый на роль осужденного всегда доставлялся в отведенное место (к слову, о расположении его знал только Корбан) и затем при помощи порт-ключа переправлялся в салон.       Ровно с тем же неизменным постоянством они раз за разом облачались в мешковатые черные мантии и черные пластмассовые маски на все лицо. Единственным отличительным пятном служили их перчатки: выбеленные до такой идеальной чистоты, что казались самой настоящей насмешкой над тем, что творили эти люди.       Членам клуба не полагалась знать ровным счетом ничего о составе упряжки. Осведомлены они были лишь о том, что их постоянное количество — шестеро, все они желают остаться неизвестными и каждый привод (со слов Бёрка) оплачивается непомерно щедро даже по меркам Яксли. Также поговаривали о том, что уход из их рядов приравнивался смерти, но наверняка этого сказать не мог никто: все-таки черт его различишь, кто под этим балахоном и тот же этот человек, что и в прошлый раз.       Самый крупный, исполинского роста гончий вышел вперед и, слегка поклонившись Корбану, пробасил:       — Мастер Яксли, доставлено. Все, как вы и говорили.       Красный капюшон двинулся вниз-вверх в качестве одобрительного кивка.       — Благодарю за службу. Велиар, вы и Зепар можете быть свободны. Сегодня очередь Оливьера, если я не ошибаюсь?       — Не ошибаетесь, мастер, — раздалось звонкое из-за спины гиганта-Велиара. Судя по голосу, под саваном скрывался абсолютной подросток, возможно, одногодка Драко: мальчишеский голос уже прошел период ломки, но как мужской еще не устоялся.       — Вот и замечательно. Можете быть свободны.       Дождавшись его команды, Велиар и Зепар стройным шагом отошли в неосвещенное пространство. Повторный хлопок известил всех о том, что гончие отбыли.       Люциус Малфой видел это уже десятки раз. Каждый месяц все разворачивалось по одному и тому же сценарию: костюмы заготовлены, реплики заучены наизусть и отрепетированы, а действия отточены до какого-то поистине эстетического абсолюта. И все же, как и в день посвящения, он не мог не смотреть. Первым в глаза бросился довольно высокий для женщины рост: навскидку футов шесть. Возможно, он был несколько меньше, но хрупкой новоявленную гостью уж точно нельзя было назвать. Массивная фигура ее была излишне подчеркнута светло-зеленым байковым платьем с пышной юбкой, что делало женщину похожей на слониху в пачке. В тон платью был безвкусный бант, приплюснутой кляксой украшавший уложенный на макушке крупный пучок. Наверняка волосы у нее были довольно внушительной длины, так как несколько волнистых прядей светло-русого оттенка выбились из прически и разметались по спине.       Салон Яксли пропустил через себя бесчисленное множество подсудимых и ровно такое же количество обвиненных: пожухлых стариков и плачущих детей, гневных мужчин и заплаканных женщин, но одно общее у них все-таки было — страх. Сколько людей было, столько же и проявлений этой эмоции Малфой узрел. Кто-то рыдал, комкая губы в неутолимой истерике, кто-то — изрыгал проклятия вперемешку с ругательствами, но в большинстве своем, ужас низводился со ступора, сковывающего тела. Впрочем, гончие всегда подстраховывались и применяли банальный иммобулюсь. В этот раз было так же: обездвиженная миссис Браун замерла в нескольких футах от пола. Издалека могло показаться, что это уже было всего лишь тело, но мычание, доносившееся из сдавленного обезъзом рта, говорило о еще сохранившейся в нем жизни.              С протяжным скрипом Корбан отодвинул стул и двинулся вдоль стола. Сначала Люциусу показалось, что он направляется к Чазити, но алая фигура миновала ее и подошла к стоящему подле Оливьеру. Несмотря на то, что все происходило молча, все и так знали, что он извлек из своего кармана пузырек с Веритасерумом и отдал его гончему.       «Сейчас она заговорит», — подумали все.       Третье правило клуба гласило: на суде говори правду и ничего, кроме правды.       Но, как это часто бывало, обвиняемая, вновь обретшая дар речи, предпочла крик:       — Отпустите меня! Кто вы?! Я ничего не сделала!       Голос Корбана прозвучал совершенно спокойно:       — А вот и нет. Миссис Чазити Браун, вы обвиняетесь в предумышленном сотрудничестве с представителями оборотней, открытому пропагандированию ликантропии, а также притеснению чистокровных масс. Поэтому вас сюда и привели, — и мягко, словно говорил это не похищенной, а хорошему другу, добавил. — Если вам есть, что сказать в свое оправдание, лучше говорите, пока мы не вынесли приговор.       — Да вы совсем с ума сошли! — вновь сорвалась на крик миссис Браун. — Я никому не хотела ничего плохого.       — Тогда отвечайте, зачем вы предложили льготирование больных ликантропией.       — Потому что моя дочь больна! Кто-то укусил Лаванду прошлым летом и мне еле удается вовремя доставать ей зелье. Поэтому я подумала… представила, сколько еще таких же, как она, детей, подростков, взрослых, которые не могут озвучить свою проблему из-за притеснений.       Люциус задумался: Лаванда… Лаванда Браун. Имя показалось ему смутно знакомым, он наверняка слышал его где-то. И, немного погодя, хорошенько покопавшись в собственной памяти, отыскал момент, когда Драко рассказывал ему о своих однокурсниках и вскользь упомянул девушку с таким же именем. Кажется, она училась на Гриффиндоре и отличалась не самым милым характером.       Впрочем, Мерлин с ней. Малфой, да и все прекрасно понимали, что Вистан Гамп, как один из самых приближенных сторонников Корбана, поднимет с ним наедине тему об уничтожении больной девочки. А уж Яксли наверняка согласится со старым ученым.       Меж тем дрожащий голос миссис Браун становился все громче и громче, взвиваясь визгливыми нотами, кажется, до самых темных сводов салона. По мучительно искривившемуся лицу было видно, что она она со всех сил пытается сдержать поток слов, но Веритасерум упорно блокировал любую попытку солгать.       — … поэтому я привлекла журналистов, чтобы дать этой теме огласку. Я давно планировала это интервью и вот мне подвернулась Диана Ройс. Представляете, столкнулась с ней совершенно случайно в кофейне, разговорились и вот мы уже планируем текст. Статья должна была выйти провокационной, по крайней мере так говорила Диана, но чтобы она так выстрелила…       Краткий взмах рукой — Яксли остановил ее.       — Звучит замечательно, миссис Браун. Особенно трогательно то, как вы искренне боролись за права так называемых ущемленных. Очаровательная формулировка, кстати. Браво. Я одолжил ее из вашего интервью Диане, если вы не против. Единственное, я не пойму одного: почему вы не упомянули, кто затесался в рядах оборотней? Ммм, Чазити? Раз уж вы так боретесь за равноправие масс, почему бы не начать с собственной семьи?       — Лаванда! — взревела она не своим голосом. — Что бы они сделали, если бы узнали, что моя девочка больна? Так нельзя, нам приходится врать всем.       — Что ж, я вас понял. Лично у меня остался один вопрос. Ответите на него?       Выбора у нее не было.       — Да.       — Вы приравниваете оборотней… извините, больных ликантропией, к остальным волшебникам? — поймав ее рассеянный взгляд, Яксли терпеливо пояснил. — Я имею ввиду, считаете ли вы, что они достойны жизни рядом с чистокровными?       Утвердительный ответ рухнул в повисшую тишину со звуком увесистого камня, брошенного в колодец. Громогласно и необратимо. Все знали: сейчас Чазити Браун самолично подписалась под приговором. Впрочем, понимали они так же и то, что дай она каким-то чудом отрицательные показания, живой бы все равно Стоун Хилл не покинула.       Внегласное правило салона Яксли номер четыре: все, кого приводят сюда в качестве обвиняемых, в ста случаях из ста сменяют свой статус на осужденных.       Кивнув куда-то в темноту, Корбан вернулся за стол. Считанные мгновения он будто раздумывал, недвижимо замерев, а затем отозвался:       — Лично я узнал все, что хотел. Господа, если у вас возникли вопросы к миссис Браун, самое время их задать.       Голос подал Каррол Булстроуд. Что ж, вполне ожидаемо, так как на этот раз осужденная явно зацепила интересы его семьи.       — Уважаемая, а если бы все сложилось так, как вы хотели, и льготирование выделили, то как вы себе представляли дальнейшее положение оборотней?       — Они бы прекратили скрывать болезнь и продолжили свою жизнь, как самые обыкновенные волшебники. Без притеснений.       Договорить ей не дали.       — Виновна! — взревел мистер Булстроуд. Массивная рука взметнулась в воздух.       — Виновна, — откликнулась Беллатриса и в точности повторила его жест.       Следом за ними по салону эхом прокатилось нестройное «виновна». Выстроился единый частокол рук, обозначая принятое ими решение. Слишком быстро… Быстро для суда, а тем более — для смертного приговора, что так спокойно вынесли эти люди. Впрочем, в этой комнате выбора лишены были все они: пятое правило звучало, как дурацкий лозунг какой-нибудь маггловской спортивной команды «кто не с нами, тот против нас», а действовало безотказнее гильотины.       Люциус поднял руку следом за Родольфусом. На мгновение ему показалось, что Корбан быстро повернул голову, чтобы проследить за ним, но он не был уверен в этом: слишком размытыми и неверными казались движения алых мантий в судилище.       Яксли с расстановкой похлопал в ладоши, призывая их тишине.       — Итак, принято единогласно. Мой голос также в пользу большинства, — и обратился уже к Чазити. — Миссис Браун, вы признаны виновной в подстрекательстве оборотней, склонению общественных масс к распространению ликантропии и, как следствие, общественным беспорядкам. Мерой наказания для вас послужит смерть. Приговор будет приведен в исполнение немедленно… — он скользнул взглядом по молчаливым рядам соратников, — мистером Беваном Эйвери.       Услышав свое имя, от общей массы отделилась коренастая фигура и неспешной походкой двинулась вдоль дуги стульев к Яксли. Беван ступал величественно и грациозно, как это делают профессиональные танцоры. Ну или убийцы, которые уверены в двух вещах: первое — в своем превосходстве и второе — в том, что жертва никуда не денется.       Чазити Браун не дали даже закричать. Расслышав громогласное «смерть», она уже было открыла рот, чтобы опротестовать или на худой конец выплеснуть эмоции через отчаянный вопль, но обезъяз Ольвьера опередил ее: полные губы с каким-то противным причмокиванием сжались, оставляя за сомкнувшимися воротами все недосказанное.       Люциус Малфой также знал и то, что произойдет дальше. Двенадцать раз на год он посещал салон Корбана Яксли и двенадцать раз из двенадцати становился свидетелем того, что казнь всегда проходит по единому, даже идеальному с точки зрения постоянства сценарию. Конечно, осечки имели место быть, но встречались они только с новичками, которых, впрочем, быстро образумливали или, выражаясь высокопарным корбановским «наставляли на путь истинный». На памяти Люциуса с этого пути посмел свернуть только один — Дейрлл Фоули. Долгое время Малфой был уверен, что того убили, поэтому, повстречав Дейрлла лет так пять назад в Косом переулке, сначала изрядно поразился, а затем ужаснулся: бесчисленные раны от лезвий, точно сшитые на скорую руку неумелым хирургом, испещрили его лицо косой сеткой шрамов, превратив в самое настоящее чудовище.       Что до Фоули… Фоули тогда даже попытался улыбнуться ему.       Лучше бы он этого не делал. Правый уголок так сильно натянул лицо, что глаз его сильно скосило, повело, а затем и вовсе вызвало сокращение мышц.       Что до Люциуса… он не привык бежать, и считал это низким поступком для мужчины, но в тот день он поступил именно так: на всех парах миновал Косой переулок, будто за ним все черти ада гнались.       — Я принимаю этот клинок с благодарностью и желанием очистить святую Британию от скверны, — донесся до него заученный бубнеж Эйвери.       …Итого одна настоящая осечка на триста одну безукоризненную казнь на его глазах. Значит, это триста вторая и она тоже пройдет образцово: ни для кого не секрет, что Беван получал от убийств настоящее удовольствие, а может быть, даже оргазм ловил…       Теперь он крался. Слегка перекрещивая шаги, алая фигура медленно подошла к левитирующей Чазити Браун. Благодаря неусыпным стараниям Ольевра, она уже приняла горизонтальное положение и теперь имела честь узреть своего палача в положении «снизу-вверх». Кто знает, возможно, она даже его лицо заприметила или даже узнала. В любом случае, это уже не имело ровным счетом никакого значения, потому как:       Мертвецы тайн не рассказывают. И это было правило под номером шесть.       Клинок, зажатый в руке у Эйвери, Люциус также узнал: это был тот самый Revelatio, что помог, ему, Малфою, вспороть глотку своей первой жертве.       То был один… А сейчас триста два. Затем… затем триста три. На этом чертовом числе ему предстоит сидеть в партере и кто знает, что он там увидит. В любом случае, это будет кровавая трагедия под названием «Драко проходит кровавый обряд посвящения» или «Как пал дом Малфоев». Что-то из этого… третьего не дано.       Точно прочитав его мысли, Корбан покосился на него. Они переглянулись, но долго Люциус не выдержал его взгляда. Кивнул и отвернулся, делая вид, что его взаправду интересует происходящее на «сцене».       Меж тем от стаи свечей, парящих над столом, отделилось шестеро и устремилось к месту судилища. Затем, примерно в пятнадцати-двадцати дюймах над Чазити, они замерли, выстроившись в свой круг и образовав таким образом второй, более малый островок света. Это был последний, звездный час миссис Браун. К сожалению, эта глупая женщина не смогла принять его достойно: в нависшем пологе тишины образовался протяжный гортанный стон, что так силился покинуть обездвиженное тело. Она замычала еще раз. И еще. Пучок давно распустился и волосы в каком-то отталкивающем беспорядке свисли вниз дохлыми змеями, черкая концами темноту пола. Та воззрилась на нее бесчисленными глазами со своих далеких глубин, то ли с укоризной, то ли с сочувствием глядя на очередную из…       А затем все затихло. Люциусу даже показалось, что он расслышал, как участилось дыхание Яксли. Или это был не он?       Тишину разорвал новый звук. Теперь это уже была не булькающая помесь скопившейся слюны и застрявших в горле слов, а самый настоящий вопль истязаемого тела. Значит, началось. Спина у Эйвери была широкая, массивная, поэтому закрывала большинству зрителей обзор, но и без него Люциус без труда мог представить, что происходит. Вот он склонился (миссис Браун наверняка сделала несколько панических глубоких вдохов с ароматом недавно выкуренных им сигар и… оу, нотками употребленного за завтраком лука), возможно, мазнул ее по лицу кончиком бороды и, наконец ухватившись за запястье левой руки (обязательно левой — это был его особый почерк), немного соскользнул вниз, выворачивая его ладонью вверх. На мгновение он замер, чтобы поудобнее перехватить рукоять кинжала. Но то было лишь мгновение, прелюдия перед предстоящим адом и небольшая передышка для Чазити, так (не)милостиво предоставленная ей на последний крик к богам.       Первой крови, оросившей пол, было сравнительно немного: тонкая струйка скользнула вниз и потонула в его полыхающих звездами глубинах, но даже этого количества, помноженного на футов восемнадцать расстояния хватило, чтобы нос Малфоя уловил тонкий аромат металла с нотками адреналина, выброшенного организмом в лошадиных дозах. Последний отдавал почему-то лимоном: кисловато-цитрусовым, пощипывающим кончик языка. Обычно в такие минуты он непроизвольно прикусывал свой язык: во рту моментально выделялась солоноватая слюна и Люциусу удавалось перебить вкус чужой крови своею.       Однажды, кажется, на третий год супружеской жизни он рассказал об этом Нарциссе. А она (боже милостивый, храни всех женщин!), ничего более не спросив, протянула пригоршню конфет. Тогда-то он, кажется, и влюбился в свою женщину второй раз: ты ей про убийства рассказываешь, как самолично глотку перерезал, а она тебе леденцы с ярко-розовыми слонятами на обвертке сует…       — Во славу Британии и священных семей, очищающих землю от пороков, — раздался голос Эйвери. Его рука монотонно задвигалась: оточенным движением он вырезал на ладони Чазити метку. Их герб — большая горизонтальная линия и пересекающий ее перпендикуляр с малой чертой на конце. Трактовок этому было множество, но официальная, озвученная когда-то самим Яксли, гласила: священный меч чистокровных, вырезающий грязь с тела Британии.       Еще больше крови… еще больше металла завитало в воздухе. Он был уверен, нет, он знал, что ткань всегда расходится с тихим треском, но отчего-то этот треск все равно донесся до его ушей: протяжный звук рвущейся материи наполнил вдруг его слуховые каналы целой стаей кружащих в кожаной воронке жуков, и ему, Люциусу, в этот момент больше всего на свете захотелось изодрать голову ногтями, сорвать покров скальпеля и пустить эту крылатую стаю наружу. Только бы они уш…       — Во славу Британии и священных семей, очищающих землю от пороков, — продолжал бубнить Беван. Голосовая пластинка еще не села, но уже слегка подзатерлась, отчего на пятом повторе «священных семей» съехало в хлипкое «свщеных семииий», с противным причмокиванием врезавшись в «оче…очищающииих». Сверху по нему вдарил отчаянный скулеж миссис Браун, а затем…       …затем на салон Яксли рухнул откуда-то со сводов звук глухого удара. Люциус по-прежнему ничего не видел, но знал наверняка, что это ненасытный клинок со всего маху вошел в обнаженную грудь, пробил плоть и (по мясницкой неточности) мазнул по грудине, миновав трепещущую алым долину плоти и угодив меж ребер. Тело агонизирующе содрогнулось. Позабыв про обездвиженность, пальцы на мгновение по-птичьи скрючились, а затем разжались, повиснув уродливыми щупальцами в подергивающемся порядке.       В тот момент Малфой был готов рухнуть ниц и воздать хвалу всем (не)существующим богам, что тело миссис Браун сдержало скрежет лезвия внутри себя. С протяжным хлюпаньем окровавленный клинок покинул ее грудную клетку, а затем вновь (точно жадная гиена припадающая к боку сдыхающего животного) уже без особых усилий вошел в исторгающую толчками кровь рану.       Беван Эйвери дважды оплошность не допускал — это знали все. Врезавшись с первого удара меж ребер, во второй раз он приноровился и вклинился в грудную клетку точно по центру, чтобы рассечь ее на две идеальные параллели и отыскать…

***

      — Папа, папочка, — заголосил Драко и со всего маху плюхнулся отцу на колени. Веса Люциус почти ощутил: наверно, взыграл тот факт, что в свои четыре юный Малфой отличался на редкость хрупким (даже для ребенка его возраста) телосложением.       — Драко, я же просил…       Но договорить ему не дали. Приняв серьезное выражение лица, точно собирался рассказать отцу какой-нибудь секретный-пресекретный секрет (со слов самого мальчонки), он потянулся к его уху и зашептал:       — Папочка, у меня тут, — тычок указательным пальцем в грудь, — моторчик.       — Моторчик? — переспросил Люциус, чувствуя, что с появлением сына дурное настроение как рукой сняло. Уголки губ сами поползи вверх и он едва сдержался, чтобы не рассмеяться, но серьезное выражение в такт Драко все-таки сохранил. — Откуда он мог у тебя там взяться?       — Не знаю, но когда я прикладываю ладошку, он срабатывает и стучит. Тук-тук-тук. Вот так, папа.       Ладонь Люциуса утонула в золотом шелке волос. Сколько раз он говорил, сколько раз спорил с Нарциссой, что их сыну не стоит носить такие длинные локоны… Мерлин, в этот раз, лаская Драко, он даже порадовался, что супруга имела поистине женскую привычку стоять на своем до последнего.       — Этот моторчик называется сердце, Драко.       — Сердце? — огромные голубые глаза недоуменно захлопали. — А зачем оно мне?       — Не тебе, а нам всем. Сердце — это своего рода насос, качающий кровь в сосудистую систему. И без этого насоса человеку просто невозможно выжить.       Малфой младший нахмурился: с минуту на его личике блуждала поистине взрослая озадаченность, а затем вдруг разом отбросил все размышления и торжественно провозгласил:       — Тогда я буду жить вечно.       — Это еще почему, Драко? У всех есть срок. И у нас тобой тоже.       — А я просто никому не отдам свой моторчик. И Делов-то…

***

      «А вот Чазити Браун свой моторчик пришлось отдать», — мелькнула дурацкая мысль.       Вернее, его у нее забрали, буквально вырвав из грудной клети грубыми руками. На мгновение в салоне повисла тишина, разряжаемая лишь гулкими ударами капель крови о пол, а затем шквал аплодисментов погреб ее под собою: улыбаясь и пожимая друг другу руки, аристократы всех мастей и возрастов громко заскандировали:       — Во славу Британии!       — Во славу чистых родов! — вклинился в их хор визгливый женский голос. От порывистых подергиваний головой капюшон Беллатрисы спал и свечи осветили красивое лицо, искаженное будто оргазменным экстазом.       — Во славу матери Британии! — послышалось энергичное Родольфуса, и Люциус подхватил его скандирование, вклинившись на «матери» почти в унисон.       Подобно гладиатору, только что сразившему на арене гигантского льва, Беван Эйвери замер лицом к ним, торжественно подняв обе руки и скалясь во все тридцать два. Испещренное кровавыми брызгами лицо осветила радость в своей самой высшей, переходящей в счастье, ипостаси. Сегодня ему вновь довелось убить и от переполнявших его эмоций он был готов разрыдаться.       Театральный взмах рукой и сердце (еще сотрясаемое последними ударами) с глухим шлепком угодило куда-то в звездную гладь неба. Пожалуй, сегодня оно обрело новую луну и имя ей было — Чазити.       Бедная миссис Браун… выпотрошенная, изможденная, истекающая кровью, но…       Мерлин, только не это!       …живая миссис Браун.       Люциусу сначала показалось, что это игра пламенных языков на их своеобразном алтаре или рефлекторные сокращения левитирующего тела, но протяжный стон развеял все его сомнения. Чазити Браун, лишенная собственного моторчика, наплевала на все законы анатомии и отупленно скулила сквозь сомкнутый рот. А сквозь рот ли? Возможно, звуки уже доносились прямиком из рассеченной и вывернутой едва ли не наизнанку грудины… Впрочем, неважно это: организм был еще жив и желал бороться до последней капли.       — Ну, Беван, чего стоишь? — выкрикнула Беллатриса и неловко нахлобучила капюшон обратно.       Но Эйвери не спешил. Отыскав взглядом Яксли, он дождался его одобрительного кивка и только потом вернулся к осужденной и наказанной.       Обагренная сталь Revelatio мелькнула в воздухе в последний раз. А затем он опустил клинок на горло Чазити и одним скольжением перерезал сонную артерию.

***

      — Моя новая книга, господа, обещает перевернуть всякие представления о трансфигурации как таковой, — рассуждал Вистан, покачивая в руках бокал с вином. Он — единственный, кроме Корбана, кто предпочитал красное игристое, отчего его граненный сосуд выглядел несколько гротескно на фоне низеньких стопок с виски. — Вы только вдумайтесь: одно слово и вы переноситесь куда только пожелаете. Никаких каминов, порт-ключей и прочей ерунды.       — Звучит впечатляюще. И что же, материал уже готов к изданию? — лениво протянул Яксли.       — А как же, — самодовольно ответили ему. — Остались последние правки. Думаю, пол месяца испытаний на практике и я покажу вам рукопись.       Эван Розье гулко расхохотался.       — Пол месяца? Дорогой мой Вистан, да вы спешите с выводами. Вот явите нам рукопись, тогда и поверим в вашу силу слова.       — А я вашу веру и не прошу, — парировал Гамп. Даже по столу прихлопнул, отчего массивный перстень с рубином звякнул о белоснежную поверхность. Сразу несколько голосов, кажется, принадлежащие Бёрку и Фоули, громко заспорили с Розье, защищая старого ученого. Люциус скосил глаза: Яксли с интересом наблюдал за перепалкой, Беллатриса что-то шептала Краучу, вызвав тем самым новую порцию косых взглядов мужа. Словом, все были полностью поглощены послесудовыми беседами, являя собою самое обыкновенное сборище аристократов, лишь из праздной лени собравшихся скоротать часок-другой в обществе друг друга. Вот Беван расхохотался в ответ на шутку Розье, и Люциус непроизвольно покосился на бывшее место судилища: свечи уже вернулись в центральный круг, отчего там теперь царил полумрак, но даже без нормального освещения было видно, что каждый фут пола был начищен едва ли не блеска. Что ж, старина Оливьер постарался и тут. Неужто премию выслуживает?       — … довольно неплохо вы придумали, провернуть испытания на магглах, — послышался насмешливый бас Булстроуда. — И что, Вистон, того паренька действительно располовинило?       Глубокий вдох. Взгляд вперед: Оливьер… он думал об Оливьере, которого уже и след простыл. Исчезла и освежеванная Чазити. Зато на столе перед каждым гостем возникла прелестная миска с изумительного вида мясным рагу. Крупные кусочки мяса аппетитно поблескивали в ароматном соусе, истончающим изумительный аромат сливок и зелени. Так и не скажешь, что там затесался…       — Папочка, у меня тут, — тычок указательным пальцем в грудь. — моторчик.       — Этот моторчик называется сердце, Драко.       — Сердце? — огромные голубые глаза недоуменно захлопали. — А зачем оно мне?       А затем, чтобы твой папочка, Драко, сожрал его. Да-да, именно сожрал, так как среди белоснежной курятины затесался один более мелкий и темный кусок, принадлежащий некогда миссис Чазити Браун, что дала скандальное интервью, отправила свою дочку-оборотня учится в Хогвартс… и бла-бла-бла, а затем оп-ля! (прямиком как в дешевых маггловских ток-шоу) угодила джентльменам в тарелку.       Заметив его взгляд, Родольфус слегка наклонился и спросил полушепотом:       — Люциус, у тебя все в порядке? Ты уже минут пять это несчастное рагу разглядываешь.       Малфой едва не удержался, чтобы не послать участливого муженька Беллатрисы ко всем чертям собачьим. И на кой он сегодня прицепился со своими расспросами?       Но не послал. Только сухо проскрежетал:       — Абсолютно. Только небольшая слабость. Заболел, наверно.       И не солгал: еще перед трансгрессией Люциуса охватила странный, едва ощутимый упадок, что в течение нескольких часов постепенно креп в его организме, пронизывая тело невидимыми нитями. Тягучая боль разлилась в мышцах, вызывая болезненную ломоту и озноб. Малфой даже тайком приложил ладонь ко лбу: тот был разгорячен и слегка покрылся испариной.       Их беседу прервал голос того, кого он хотел бы сейчас услышать меньше всего на свете:       — Луций, вы уже готовы?       Вопрос застал его врасплох. Рука Малфоя дрогнула и он с оглушительным (как ему показалось) звоном уронил вилку в миску.       — Извините?       — Луций, — терпеливо, точно отец несмышленому ребенку, повторил Корбан. — Ваш наследник готов к посвящению?       На языке качнулось предательское «нет», но он сдержал его. Только сглотнул слюну, проталкивая три злополучные буквы в недра желудка.       — Готов. К следующему месяцу Драко будет на собрании.       — К какому месяцу? — картинно удивился Яксли. — Ах да, я же совершенно забыл вам сказать: посвящение состоится через неделю, не позже. Это… это учитывая обстоятельства, Луций. Ты сам понимаешь, какие.       О да, он понимал. Куда уж деться отцу, чьему отпрыску взбрело в голову использовать Круцио и тем самым приблизить время собственной инициации? Тому, чей сын не сможет вспороть брюхо очередной осужденной или осужденному, вырвать сердце, а затем в компании отцовских друзей сожрать его под белый соус и горьковатый виски с щепоткой бабских сплетен?       «А может надо было действительно бежать?» — подумал Люциус, но ответил Корбану Яксли совершенно другое:       — Хорошо. На следующей неделе Драко будет судить.