Николедион

Вот и прожили мы больше половины. Как сказал мне старый раб перед таверной: «Мы, оглядываясь, видим лишь руины». Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Иосиф Александрович Бродский

      12 июня 1997 года.       Малфой Мэнор, Уилтшир, Великобритания.       Солнце ступило на хвост зениту, когда Люциус Малфой вернулся домой. Оказавшись вновь в собственном кабинете, он несколько минут так и стоял, закрыв глаза и замерев, чувствуя при этом, как мысли беспокойным змеиным клубком ворочаются в черепной коробке, а кислород частыми глотками скользит через гортань, минуя трахею и бронхи, чтобы затем попасть в альвеолы. Воздух был горяч. Даже можно сказать тягуч. И походил отчего-то на слегка сладковатую, растопленную солнцем карамель, чьи припыленные края без труда стекали по его дыхательным путям. Не без удовольствия сделав несколько глубоких вдохов, он наконец нарушил собственный покой и порывисто, сам еще не зная зачем, двинулся к окну. Штора поддалась нехотя: с натужным скрипом заскользили, налетая друг на дружку кольца, а затем в последний раз обиженного взвизгнули и утянули-таки в зажатых челюстях тяжелую ткань, обнажая хозяину поместья вид на сад. Старинные можжевельники слегка покачивались на ветру, указывая лохматыми остроносыми макушками в самую голубизну неба. Там, среди задумчивых кустарников, царил покой. Притомившись после утренних дел, он разлегся на ароматных ветвях и теперь в задумчивости взирал на раскинувшийся над ним шатер летнего неба.       Еще один глубокий вдох. Люциус блаженно прикрыл глаза, наощупь стянул мантию и, бросив ее под ноги, подставил лицо солнечным лучам. В этот момент ему особенно остро захотелось распахнуть окно и впустить в кабинет аромат раннего лета, разогретого можжевельника и шелест садовой травы. Впустить целый мир... Но он этого не сделал: положил ладонь на стекло, а затем стремительно убрал, понимая, что так может задержаться еще на час, а то и на два, а ведь его ждала Нарцисса...       В их спальне ее не оказалось. Не было миссис Малфой и в малой комнате, укрытой вместо обоев коврами, что еще в первый же месяц замужества была отведена ей под всякое (как выразился тогда молодой Луций) «швейное баловство». Ровно также пустовала Лавандовая спальня и Синий зал. В последнем он отыскал не только ветер, проскользнувший через распахнутые окна и теперь вольно блуждающий меж кобальтовых портьер, но и красавицу Айшат. Прикрыв глаза, она грациозной ланью плясала в самом центре комнаты, казалось, полностью отдавшись танцу. На мгновение Люциус залюбовался теми точеными движениями, в которых изгибалось ее юное тело, а затем одернул самого себя и неловко кашлянул, привлекая внимание лани.       — Мистер Малфой, — встрепенулась она. Шоколадные глаза широко распахнулись, затрепыхали густые ресницы, а изогнувшиеся брови нырнули под своды изрядно отросшей челки, — извините, я вас не услышала. Вы что-нибудь хотели спросить?       — Нет, ничего, милая. Я искал миссис Малфой. Случайно не знаешь, где она?       Лань пожала плечами. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а затем ее лицо осветила озорная улыбка и она, звонко рассмеявшись, закружилась по залу.       Что ж, надо было оставить этого ребенка в покое. Прикрыв за собою дверь (тихо-тихо, чтобы не спугнуть Айшат), он вновь пустился на поиски. Малфой Мэнор был велик и молчалив, ибо еще предки обучили его надежно сохранять свои тайны под высокими сводами. Но сегодня в их тенистое укрытие вторгся солнечный свет и, пошевелив там горячими руками, разворошил осиное гнездо секретов. Те с недовольным роптанием еще немного покружились под потолком, попетляли по углам, да пустились через открытые окна наутек: кажется, они отыскали укрытие где-то в лабиринте густой травы. Мерлин с ними... пусть погреют старые кости на свежем воздухе, все равно поздним вечером, когда с неба польется краска цвета индиго и густыми, влажными мазками ляжет на стены мэнора, они вернуться на насиженное место.       Сейчас же был полдень, самое большее — начало второго часа, и солнечный свет, слишком яркий даже для летнего периода, слепящими лучами рвался в старый дом. Он весь зароптал, зашевелился и точно, выходя из глубокого зимне-весеннего сна, медленно заморгал глазницами окон, подслеповато щуря тканевые веки. Меж них свет уже проникнул и теперь белесыми конями ринулся по комнатам, согревая и наполняя трепещущими потоками даже самые дальние и самые темные из них.       Дом уже не роптал. Пробудившись наконец (так как старые кости на удивление быстро пустили в себя тепло и теперь оно разлилось по всему каменному каркасу мэнора), он задумчиво запел какую-то древнюю песню. Слова давались ему тяжело: чувствовалось, что наполненному пыльной слюной рту было трудно исторгать звуки, поэтому они выходили у него шуршащими, царапающе-серыми. Но последнее нивелировал дневной свет, обелив их до какого-то слепящего безобразия. И они звонкоголосой собакой побежали по многочисленным коридорам, ведя хозяина дома за своим пушистым хвостом. Шурх-шурх, не отставайте, господин Малфой. Шурх-шурх, живо за мной, я проведу вас к белокурой госпоже. Половицы едва слышно поскрипывали под их ногами, но спорить не смели: даже это племя старых скряг очаровал такой погожий день и они признавали его шарм, пусть и делали это нехотя, словно боясь гнева со стороны их матери-древесины.       Малфой Мэнор ожил и Люциус с удовольствием поддался ему, позволив ногам самим вести его. В следующие комнаты он больше не заглядывал, так как, спустившись по центральной лестнице и повернув направо, уже знал, куда придет.       Большой зал встретил его распахнутыми дверями. Солнце сочилось и оттуда, вытекая медовыми потоками с огромных окон, что на считанные секунды ослепило Малфоя. Он заморгал и наконец смог кое-что разглядеть. Первыми глаза выхватили очертания большого стола и окружающую его стайку стульев. Затем пришел черед картин, канделябров с частично истлевшими свечами (лишенных огня, так как в нем сейчас не было нужды) и небольших округлых столиков. Солнечные зайчики блуждали по их оголенной поверхности, то рассеиваясь, то вновь сбиваясь в мечущиеся стайки. Последним, что Люциус разглядел, была его Нарцисса. И нет, черед ее оказался крайним не потому что она не была мила ему, а напротив: облачившись в длинное белоснежное платье с пышными рукавами-фонариками и украшенным россыпью драгоценных камней поясом, миссис Малфой изначально показалась мужу таким же лучезарным осколком солнца. Ну или его прекрасной сестрой, что спустилась наведать землю...       Такая потрясающая, нежная и совершенно юная Нарцисса тихонько напевала песенку и крутилась у стола, самолично расставляя и поправляя столовые приборы.

Oh darling, my soul

You know it aches for yours

And you've been filling this hole since you were born

'Cause you're the reason I believe in fate...

      А Люциус стоял и улыбался. Улыбался и стоял, мысленно благодаря всех богов за то, что спустя двадцать лет брака его глаза смотрят на нее с таким же восхищением, как и в день их свадьбы, в ее глазах плещется любовь в самом чистом и непорочном своем проявлении, а ее песни так изумительно точно перекликаются с тем, что он чувствовал, чувствует и будет чувствовать к этой женщине до самого последнего своего вздоха.       Заприметив Люциуса, Нарцисса легко подпорхнула к нему и, взяв за руки, пропела последние строки уже глядя ему в глаза:

You're my paradise

And I'll do anything to be your love...

      — Ну как? — спросила она и по-детски застенчиво завела прядь волос за ухо.       — Потрясающе, — восхищенно выдохнул он, поглаживая кончиками пальцев по ее щеке.       — Что именно, aimé? — игриво спросила Нарцисса.       — И песня, и твой голос и ты... Абсолютно все.       — Льстец, — засмеялась она. — Ты самый настоящий льстец и угодник, Люциус.       — Но ты меня любишь? — в тон ей спросил Люциус.       — Люблю.       Пожалуй, последний раз, когда он видел Нарциссу такой радостной, такой... светлой был день их свадьбы. Конечно, было еще рождение Драко и иные значимые вехи на древе их семейной жизни, но тогда она излучала нечто иное, более густое и осязаемое, нечто, что засочилось в ее теле с появлением ребенка и, возможно, носило название "любовь материнская" или же "любовь к семье" (именно той, что обрела такое значение с появлением их продолжения). Но то, что было в ней сейчас, звенело в ее голосе, осело золотистой поволокой в голубых глазах... о, оно было более сладким и блестящим, и пахло от него иначе: индольными нотками лилий с ее свадебного букета, бисквитным, до приторного сладким кремом с торта и, кажется, первыми морозными нотками на заиндевевшей поверхности кареты.       Восхитившись этим "нечто", он не удержался и подхватил Нарциссу на руки, закружил по комнате, разметав в счастливом беспорядке атласную юбку да завитые локоны с белой лентой. В этот момент ему было тепло. Именно так:       Теп-лооо. С ароматом можжевельника и привкусом полевых трав.       И именно держа хохочущую миссис Малфой, Люциус осознал две вещи: первое — это один из тот моментов, что можно отнести к рядовым, но как раз этот рядовой миг и врежется в его память, вгрызется, вцепится в нее посильнее всяких памятных, и второе — именно дом сумел пусть ненадолго, но излечить его от навязчивых размышлений о том кровавом месиве, что он покинул буквально час назад.       …затем на салон Яксли рухнул откуда-то со сводов звук глухого удара. Люциус по-прежнему ничего не видел, но знал наверняка, что это ненасытный клинок со всего маху вошел в обнаженную грудь, пробил плоть и (по мясницкой неточности) мазнул по грудине, миновав трепещущую алым долину плоти и угодив меж ребер. Тело агонизирующе содрогнулось. Позабыв про обездвиженность, пальцы на мгновение по-птичьи скрючились, а затем разжались, повиснув уродливыми щупальцами в подергивающемся порядке.       — Ах да, я же совершенно забыл вам сказать: посвящение состоится через неделю, не позже. Это… это учитывая обстоятельства, Луций. Ты сам понимаешь, какие.       — Все, mon amour, опускай, пора обедать, — маленькие ладошки уперлись Малфою в грудь и ему не без сожаления пришлось опустить ее. Кокетливо поправив бант, она взяла его за руку и повела к столу.       Обед был сравнительно скромен: печеный картофель с великолепно прожаренным ростбифом в обрамлении ароматных специй и зелени, украсившей тарелки пышными островками. Был также еще дымящийся йоркширский пудинг и нарезка с несколькими сортами сыра вкупе с яблочным пирогом на десерт. Словом, стол не пустовал, но по сравнению с теми зваными приемами, что давала их семья в периоды приемов, все-таки богат не был.       Против обыкновения, Нарцисса села не посреди стола, а заняла место рядом с ним, так, что колени их почти соприкасались. Бросила на него странный, несколько задумчивый взгляд и налила ему в бокал немного вина.       — А тебе? Хочешь, я поухаживаю?       Но она отрицательно покачала головой и с легкой улыбкой взяла в руки чашку с дымящимся чаем.       — Не надо. Я лучше чего-нибудь с травами выпью.              — Волдо отыскал Хоуп? Я сказал ему утром принести ее тебе. Я бы и сам зашел, но уже опаздывал.       — Люциус, — ладонь Нарциссы оказалась прохладной, но чертовски мягкой, и он с удовольствием сжал ее, чувствуя, как она понемногу нагревается от его тепла, — со мной всё в порядке. Не переживай.       И было в этом всё что-то еще. Что-то, что скрывалось в уголках ее губ и тщательно уложенных завитках волос. Да, она определенно сегодня была другой, и Люциус наконец понял, почему мэнор так оживился: это не солнце его обогрело и разбудило, а Нарцисса подсветила изнутри буквально исходившим от нее счастьем. Но в чем причина? Он не знал, да и по правде говоря, угадать не пытался, чувствуя, что она вот-вот сама озвучит.       — Как прошло заседание? — спросила она.       — Давай сейчас не об этом. Лучше расскажи, как ты себя чувствуешь.       Улыбка на ее губах заиграла еще ярче.       — Просто замечательно. На самом деле я как раз хотела об этом поговорить.

***

      12 июня 1997 года.       Окраины Лондона, Великобритания.       Если Уилтшир солнце сегодня зацеловало, то Лондон оно обошло стороной, оставив его на растерзание свинцовых туч. Те надулись, разбухли и к наступлению полудня нависли так низко над городом, что вполне могли протирать лохматыми краями шпили домов. Немного посовещавшись, они решили отдохнуть на высившимся над остальными строениями колесе обозрения. Перед посещением столицы тучи преодолели огромный путь и желали лишь покоя, но в тот день фортуна явно отвернулась от небожителей: тела их облокотились на аттракцион, да так сразу же и ухнули вниз с протяжным воем, едва успев обхватить его со всех сторон. На виду остался только металлический остов основания, устремивший изогнутые руки куда-то в предгрозовую глубину.       Стремительно холодало. На помощь колесу скоро пришел дедушка-буран. Гулко хохоча, он протянул ледяные руки к облакам и принялся щекотать их, желая разогнать. Но они не послушались: прогрохотали что-то ругательное в ответ и, метнув в него копье молнии, еще сильнее обняли колесо. Таким образом обиженный буран был изгнан. Он еще немного побродил по опустевшим улицам города, а затем направился к его окраинам, где вскоре отыскал покосившуюся и точно вросшую краями крыши в землю халупку. Что-то привлекло его в этом давно угасшем жилище. Что-то злое и... голодное? Покачав седой головой, буран нырнул в ивовую шевелюру, прокатился на полозьях ветвей и, ухватившись для надежности за зеленую гриву, заглянул в окно.       По комнате кто-то метался. Кто-то маленький, юркий, со странно подогнутыми на уровне груди руками и... крысиными манерами?       Неужто крыса?       Вот он тряхнул изрядно отросшей, свалявшейся гривой рыжеватых волос. Рванул в левый угол, затем в процессе движения изменил направление, резко крутанулся и, налетев на стол, побежал в противоположную сторону.              — Хватит уже копошиться, Хвост! Колба в левом верхнем ящике, — раздался чей-то раздраженный голос.       Буран удивленно зароптал: кроме крысы в комнате был кто-то еще. А он и проглядел... Вперив взгляд в запыленную поверхность окна, он с трудом, но различил сгорбленную фигуру в кресле. Лицо ее скрывал капюшон наглухо запахнутой мантии, но даже так он понял, что сейчас его исказила мучительная боль, которую он пытался скрыть за злостью.       — Есть, хозяин! Будет исполнено. Сейчас... подождите... — пропищал Хвост и подскочил к шкафу. Рванул на себя ящик и едва не вывернул его содержимое на пол. Кажется, оно было ценно, так как фигура резко подскочила и буквально подлетела к моментально сжавшемуся крысенышу.       — Дай сюда! Ничего тебе доверить нельзя. Не хватало еще, чтобы ты ее расколотил.       — Хозя-ин, молю, простите, — засучил лапками-руками Хвост.       — Помешай зелье. Не забудь: против часовой.       А в центре комнаты меж тем чадил котел. Громко булькая, он слегка покачивался над полыхающим огнем, опаляя ржавые бока в языках пламени. От него несло чем-то сладковато-приторным, проникающим даже через плотные заслоны окон и дверей. Несмотря на то, что аромат был вполне себе сносным, буран повел мясистым носом и тревожно нахмурился: такой запах он в последний раз ощущал над зачумленными кварталами Венеции, чьи улицы в первой половине четырнадцатого века были буквально завалены тоннами гниющего мяса, исторгающими именно такой сладковатый аромат разложения...       (и Смерти)       — Готово, хозяин, смотрите: оно вскипело.       — Какого цвета пузыри? — просипела фигура, тяжело опускаясь на прежнее место. Кажется, рывок к шкафу отнял у него последние силы, так как силуэт жалко припал к спинке, а руки агонизирующе впились в подлокотники.       — Золотой! Я вам точно говорю.       — Отлично. Бери колбу и, помешивая, влей кровь в зелье.       Крысеныш испуганно вытаращился на хозяина. Даже погнутым черпаком перестал водить, врезавшись в стенку котла. С минуту на некрасивом лице блуждала растерянность от неожиданно свалившейся ответственности, а затем он осторожно проблеял:       — Я? Но хозяин, обычно же вы... я не могу...       — Что ты не можешь, Хвост?! — на гребне боли выкрикнула фигура. — Заткнись и делай, что я сказал.       Хвост согнулся в поклоне и вновь принялся за помешивание.       В это время буран пытался опознать в его хозяине нечто знакомое. Обычно он не задерживался на и без того потрепанных жизнью обрывках Лондона, а на хижинку и вовсе не обращал внимания, полагая, что она, как и десятки других ее гибнущих сестер, давно брошена на произвол судьбы, но все же он уловил во всем этом, а в частности, в таинственной фигуре отблески уже виденного ранее. Где-то он встречал этот высокий, точно вырезанный из самых неприступных и холодных скал профиль, упрямо поднятую голову и величаво сложенные в замок руки. Слышал он также и этот голос: льдистый, надменный и... совсем молодой. Обычно таким голосом говорят люди, уже проскочившие отметку "за сорок" (а то и за все пятьдесят), за плечами которых уже остались какие-никакие достижения, ну или на худой конец — жизненные перипетии, ожесточившие их и обтесавшие их голоса в стальные клинки. Словом, так говорить юное человеческое отродье едва ли могло, но оно делало это, изрядно пиная тем самым стенки памяти бурана.       — Сделано, — пискнул Хвост и отбросил колбу куда-то в сторону.       — Цвет? — спросили устало.       — Мммм... становится коричневым... Темнеет, хозяин!       Длинные пальцы вошли в обивку. Фигура глубоко вдохнула, подалась вперед и с усилием встала. Несмотря на то, что он спешил, подгибающиеся ноги его оказались ослабевшими и едва ли не повели в сторону, но он устоял, удержавшись на одной только силе воли.       — Отойди! — рявкнул он и пихнул Хвоста, но тот и сам был не прочь забиться подальше в угол.       Теперь на так называемой сцене остались двое: отчаянно чадивший котел и хозяин. Последней уже было наклонился, чтобы опереться о края, но затем, сообразив, что намертво припаяется к раскаленному чугуну, выпрямился. Вздыбились под мантией худощавая грудь: он набрал полные легкие аромата и затем удовлетворенно кивнул, как делают это, к примеру, повара, довольные собственной стряпней.       Кажется, даже ива отвлеклась от плача, чтобы заглянуть под покосившийся свод хижины. Светло-коричневые ленты ветвей приподнялись, обнажая обзор стволу, и бурану пришлось разжать хватку и слегка сползти вниз, чтобы не терять угол обзора. Его уже давно ждали едва ли не на другом конце света, да и встрявших на колесе сестриц-туч следовало расшевелить, но он не спешил уходить: сейчас что-то должно было случиться и он терпеливо ждал, когда это что-то наконец проявит свое утерянное сходство.       Ждать пришлось недолго. Прошло минут десять от силы, прежде чем этот хозяин подал голос.

Vide sanguinem donatum

De confessione, et eius necessitate

Of deus tu convertens vivificabis

Qui suscitavit eum a mortuis,

Quid metet eam, et familiae destrui      

      Буран латынь знал. Буран беседовал на латыни с Цезарем о его записках о Галльской войне, уютно устроившись меж колон дворца, и после спорил на ней с Марком Брутом, пытаясь отговорить упрямого интригана от убийства. И даже сквозь толщу веков ему не составило труда не только узнать мертвый язык, но и сплести слова в предложения, поняв, что скрывается за внешне бессмысленным набором болтовни. Услышав первые строки, он изумился, а затем разгневался и, не раздумывая более, слетел с ивового насеста, со всей дури ударив в окно. Расшатанная рама не выдержала напора и оно треснуло, осыпавшись сверкающим крошевом внутрь комнаты. Изрыгая проклятия, буран скакнул в хижину. Кажется, крыса по имени Хвост (или хвост по имени Крыса?) испугался, отчего тоненько заскулил и заполз под стол, но Хозяин... о, в нем не было ни капли страха. Все человеческие эмоции давно покинули это закутанное в тряпье тело и теперь в нем клокотала только бесконечная жажда к давно утраченной жизни. Именно она удерживала его тело неестественно выпрямленным, а голову — горделиво вздернутой. Не пошатнулась фигура и тогда, когда буран налег на бурлящий котел и вывернул его содержимое: смоляная жижа прокатилась раскаленной лавой по комнате. Теперь к запаху разложения прибавился еще и аромат опаленной кожи (о, и он даже знал, чьей), но фигура так и не шевельнулась.

Verba mea impleri possunt.

      Припечатал хозяин и только после последние силы покинули его: со вскриком он рухнул на колени и слепо зашарил по полу.       — Хвост, колбу! — не своим голосом взвыл он.       Из-под стола показалась крыса. С сомнением покосилась на разлитое по полу зелье, затем — на хозяина и обратно. Но, кажется, страх перед фигурой победил, поэтому он, ойкая и повизгивая, затопал по комнате, выискивая брошенный сосуд. Тот к его счастью отыскался почти сразу.       — Держите.       Черная мантия шевельнулась и откуда-то из-под ее сплетений показалась скрюченная рука. Цепанула пухлую крысиную ладошку и выхватила сосуд, сжав так, что стекло едва не лопнуло.       В изумлении буран замер рядом. На дне сосуда полыхало что-то красное, самая малость, но именно эта доля капли и привлекла его. Что это?       Меж тем хозяин наклонил колбу и что-то вытекло на подставленный палец. С мгновения он разглядывал это, а затем сунул в рот, жадно и с видимым удовольствием облизав.       — Будь ты проклят! — крикнул буран, ибо он наконец узнал, что было скрыто в сосуде: ухватив воздух, он притянул его одеяло к себе и та часть, что только что была у лица Хозяина, явственно отдавала металлом. Так могла пахнуть только кровь, а едва ощутимые нотки лаванды обозначали то, что пусть она была и забрана добровольно, но сделано это было обманным путем. Утихомирившись на миг, буран вновь взревел и нанес удар уже изнутри хижины. Та зароптала и пошатнулась. Еще удар. Заскочил на стену, пробежал по ним, срывая лоскуты обоев и сбрасывая все, что на ней висело. Последним удар принял шкаф: с протяжным скрипом мотнулись облупившиеся дверцы, схлопнулись, а затем рухнувшая громада шкафа навсегда смяла их под собственным весом.       — Ублюдок! Надумал себе подобных жрать?! — скакнув с потолка, буран оказался прямо перед темной фигурой. Впился обоими руками и сдернул наконец капюшон с его головы...       Злость в его горле оказалась намертво приплюснута изумлением:       Перед ним на коленях стоял Томас Реддл.

***

      12 июня 1997 года.       Малфой Мэнор, Уилтшир, Великобритания.       — Просто замечательно. На самом деле я как раз хотела об этом поговорить.       Люциус с интересом посмотрел на Нарциссу, ожидая продолжения. В любой другой раз он наверняка бы задал встречный вопрос, не желая понукать жену заводить монолог, но сегодня был особый день и особый случай (он это чувствовал), поэтому он позволил ей еще немного помолчать, чтобы выдержать интригующую паузу, а затем сжать его руку и произнести:              — Ты скоро станешь папой.       Новость прозвучала, как звон колокола у самого уха. Он буквально замер, пригвожденный ее словами, и даже покачал головой, как будто от этого зависела скорость восприятия мыслей, но не помогло. Шок нахлынул с головой. Это было... нереально. Сознание напрочь отказывалось анализировать ее слова и даже оттолкнул их, выдав за розыгрыш.       — Это... ты шутишь?       Нарцисса прыснула, глядя на того, кто являл собою воплощение могущества их славного рода, образец блестящего взлета по министерской лестнице и ее личный пример и ориентир, а сейчас... сейчас походил на маленького мальчика, который ждал на новый год маленькую игрушку, а ему преподнесли огромный конструктор. На лице Малфоя отразилось недоумение и зарождающаяся радость.       — Нет, любимый. Я буду мамой, а ты будешь папой. Опять, — на слове "опять" ее голос предательски дрогнул и она почувствовала, как по лицу заструились слезы счастья. — Мне почему-то кажется, что у нас будет доченька, Люциус.       Договорить ей не дали сильные руки, что подхватили ее и вновь закружили по комнате. Подняв Нарциссу высоко над головой, он залюбовался ею, тому, как красиво солнце поглаживало ее золотые локоны, как обвило стройное тело, что теперь носило под сердцем их ребенка. В этот момент все проблемы остались позади и были только они и то счастье, что охватило обоих. От радости Люциусу захотелось смеяться и он так поступил: расхохотался во весь голос, обнимая всхлипывающую Нарциссу и поглаживая ее по голове.       Кажется, после они оба совершенно плюнули на этикет и опустились прямо на пол, продолжив объятия уже там. Полусидя на ногах, Малфой привлек к себе улыбающуюся сквозь слезы жену и принялся укачивать ее, как малое дитя, шепча на ухо какие-то милые глупости.       Да, рождение Драко далось ей крайне тяжело и после длительных родов они все обговорили и решили, что тема детей на этом закрыта и больше не требует разговоров, а тем более попыток, но... но то, что испытывали они сейчас, буквально не допускало никаких сомнений: этот ребенок родиться и Малфои приложат все усилия, чтобы он или она был счастлив и любим.       — Девочка думаешь?       Нарцисса лукаво взглянула на него из-под полуопущенных ресниц. Прическа давно сбилась, платье утратило лоск, но она этого не замечала, чувствуя себя сейчас самой желанной в объятиях любимого мужчины.       — Мне все-таки кажется, что да. Но даже если и мальчик, то какая разница? У Драко будет младший братик и мы опять пройдем эти дурацкие летающие машинки, первые полеты на метлах...       — Фигурки солдатиков везде, где только можно, — подхватил Люциус. — Помнишь, я одного такого не заметил в каше и сломал зуб?       — Драко еще тогда закатил истерику, что ты обезглавил Джо... Джонса. Точно, Джонса! Мерлин, он всегда давал своим игрушкам такие странные имена.       Малфой не удержался и чмокнул ее щеку, не без гордости подмечая, что Нарцисса ровно также свежа, как и в день их свадьбы. А как он нее пахло... одновременно невинный и чувственный аромат открывался абрикосовыми оттенками цветов апельсина и абсолюта османтуса и майской розы. За ними притаилось главное искушение — симфония трех цветочных нот: туберозы, жасмина и нарцисса. Ее всю хотелось зацеловать, заобнимать, а главное — уберечь. От чего и от кого, он думать не хотел. Отчего-то Люциусу вспомнилось инфантильное правило Скарлетт О’Хары «Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра» и он с удовольствием отмел излишние размышления в сторону.       А вот Нарцисса, кажется, наоборот призадумалась:       — Как думаешь, он счастлив, наш мальчик? Я имею ввиду, стали ли мы хорошими родителями.       — Честно? Не уверен. Иногда мне кажется, что я чего-то недодаю ему... он так смотрит, будто хочет, чтобы я его просто обнял.       — Так обними, похвали. Это наш ребенок, Люциус. И сколько бы ему не было, для нас он все равно будет ребенком.       «Обязательно обниму, когда он пройдет этот кровавый ад в доме Яксли».       В тот момент Малфой был готов рухнуть ниц и воздать хвалу всем (не)существующим богам, что тело миссис Браун сдержало скрежет лезвия внутри себя. С протяжным хлюпаньем окровавленный клинок покинул ее грудную клетку, а затем вновь (точно жадная гиена припадающая к боку сдыхающего животного) уже без особых усилий вошел в исторгающую толчками кровь рану.       Несколько прядей упало ему на лицо, когда он мотнул головой и притянул Нарциссу к себе.       — А если все-таки девочка, то как назовем?       К его удивлению, она выпалила ответ сразу, не раздумывая:       — Теодора. А если мальчик...       — Только не говори, что Теодор, — хохотнул Малфой. — Я предлагаю Анта́рес.       — Антаре́с? Ты это откуда взял, господин Малфой?       Люциус демонстративно закатил глаза. По правде говоря, он прекрасно знал, что попытка соблюсти древнюю традицию Малфоев называть детей в честь созвездий или небесных тел встретит со стороны жены сопротивление, но попытаться стоило. Вон, Драко же он как-то выборол... Правда, «выборол» — слово слишком громкое для череды почти месячных просьб и уговоров. Скорее уж выпросил, и то с условием (пусть и шуточным), что имя второму ребенку дает она.       Точно прочитав его мысли, она игриво протянула:       — Милый, ты же помнишь наш уговор?       — Помню, — с обреченным вздохом отозвался он. — Еще б не помнил. Так кого ты тогда хочешь?       — Например, Алан. Между прочим, старинное кельтское имя, а корнями...       Страшный удар сотряс дом. Словно огромный таран, подвешенный на увесистых цепях, врезался со всего маху в стену мэнора, в яростном желании растрощить каменную скорлупу, добравшись до самой мякоти убранства. Малфой Мэнор содрогнулся. Содрогнулся и на миг протестующе загудел, негодующим ревом оглашая все закрома. Казалось, он точно раздумывает, сложиться ему или все-таки выстоять. И последнее победило то ли из упорства, которым обладают зачастую пожилые люди и им уподобляющиеся старые здания, то ли из каких-то нежных чувств к своим обитателям.       Нарцисса в его объятиях также содрогнулась. Испуганно вскрикнула и посмотрела, будто ища в нем спасения.       — Мерлин, Люциус, что это было? — в расширенных глазах плескался неподдельный ужас.       Он не знал, что ей ответить. Конечно, всегда можно обратиться ко лжи и наплести, что это, к примеру, землетрясение, которое успешно обходило Уилтшир с самого дня мироздания. О, ну или горные тролли наконец очнулись от зимней спячки и решили сыграть в мяч, избрав на его роль увесистый валун, что наверняка по неосторожности скатился с холма и угодил в дом. Звучит вполне убедительно. Да и солгать не так и сложно, когда сам не знаешь правды, но отчего-то Малфою казалось... нет, даже чувствовалось предательски скулящим ощущением, что причина ему знакома.       — Оставайся тут, я пойду посмотрю, — ответил он и бросился к выходу.       Глупо было надеяться, что она послушается. Все-таки его драгоценная Нарцисса обладала на редкость упертым нравом, поэтому он почти не удивился, когда она нагнала его в коридоре и глупо, по-детски ухватила за руку.       — Вместе, значит, вместе, — шепнула она.       Не менее глупо было надеяться, что на этом все и закончится. Второй удар настиг их у подножия лестницы и едва не сшиб с ног. На этот раз Малфой Мэнор не зароптал: протяжный стон охватил его нутро, пронесшись скрежущей вибрацией по всем полам и стенам. Он держался, но делал это из последних сил, как исполинский корабль, который уже знает, что его удел — пойти ко дну, но все равно, жаждая жить, цепляется за кромку воздуха. Местами вздыбились облака были, устилая ответвления коридоров колеблющимся туманом. Стало душно, как в парилке, точно угасающий мэнор спешил отдать все накопленное тепло за раз. Он дышал, закашливался, отравляясь собственными испарениями, но снова и снова делал обрывистые вдохи, пытаясь так восстановится от удара. Последний наверняка принес с собою прилив боли, так как стены его словно вогнулись на мгновение, сузив пространство до минимума, а затем обратно вытянулись, как заправские солдаты, охваченные крупной дрожью.       Но самым абсурдным Люциусу показался свет. Да-да, именно солнечные лучи, что все также беспечно освещали Уилтшир, разгуливали по их саду, пронизывая комнаты сверкающим маревом. Снаружи пели птицы, благоухали цветы, сам день ослепительно блистал, похаживая под руку с богом Ра, а внутри царил хаос. Пожалуй, будь сейчас ночь или содрогайся небо в раскатах грома, ему было бы легче. Да, он бы принял факт безумия при безумии царящем повсеместно, но только не при свете солнца. Это было... нереально.       Кажется, Люциус все-таки несколько утратил ощущение пространства, так как момент, когда рука Нарциссы выскользнула из его, упустил. Где-то на самом верху лестнице, в алькове света, мелькнул ее профиль в неестественно белом платье и исчез.       — Нарцисса! — крикнул он, но его голос увяз в загустевшем воздухе, так и не достигнув ее. Она исчезла, нырнула, как шаловливая Алиса в кроличью нору, и он остался один. — Нарцисса, — непрестанно повторял Люциус, меряя количество ступенек сбивчивыми прыжками. Несметно. Вверх. Сбивчиво.       Третий удар. Люциус вцепился обеими руками в перила и закричал. На мгновение ему показалось, что лестница под ним сложилась, выпрямилась и он вот-вот укатиться с головокружительной высоты вниз...       ...плохие мальчики, Луций, всегда съезжают с горок неудачно       но он (не будучи плохим мальчиком) удержался.       В горле заклокотало имя жены, но, взбежав наконец наверх, он налетел на нее, и громкое "Нарцисса" с каким-то покатым стоном вырвалось наконец наружу.       Они так и замерли оба в нелепых позах перед гобеленом. Вернее, перед тем, что от него осталось, так как в той куче рванья, что свисала со стены грязными лохмотьями, было трудно познать былую фамильную гордость. Да, Малфой Мэнор уцелел, не понеся что в фундаменте, что в убранстве ровно никаких увечий, но пострадало нечто гораздо более ценное, чем весь их дом и земли вместе взятые.       — Так вот куда били, — выдохнула Нарцисса, не в силах даже пошевелиться.       А вот Люциус сдвинуться смог. На негнущихся ногах он подошел к гобелену и провел пальцами по изуродованной ткани, ощущая кожей каждую шероховатость, каждую выбоину. Фамильные надписи остались, а вот лица предков (с проклятым «Гермиона Грейнджер») исчезли, будто их там никогда и не было. По крайней мере ему так показалось. И только задрав голову и пройдясь взглядом до самого верха рванья, Малфой различил одно единственное лицо на все полотно. Арманд. То был Арманд Малфой, но уже не лукавый и жестокий, разнузданный и порочный, а просто-напросто мертвый настолько, насколько себе это может позволить уже ранее умерщвленный человек. Прежде цветущее лицо его было неестественно бело, глаза широко распахнуты и даже несколько выкачены из глазниц, точно он пострадал от удушья, а губы подернуты синевой. Прямо над его головой начиналась громадная, точно рассеченная ножом прореха и уходила вниз, разделяя лицо несчастного на две половины. Наверно, одному Мэрлину было известно, как они держались воедино.       Вот и все, что осталось от их наследия. С щемящей тоской Люциус погладил гобелен и отступил назад.       — Что с нами будет теперь? Он же мертв? Всё? Он мертв, Люциус? — сокрушалась позади него Нарцисса. Лица ее он не видел, но уже по голосу слышал, что она стоит на грани истерики и вот-вот сорвется в нее. — Кто это сделал?       Ее вопрос потонул в громком шелесте и затем — в хлопке: это гобелен решил оказать последнюю услугу своему наследнику и, дождавшись, пока он отойдет на достаточное расстояние, сорвался с крепежей и тяжелой громадой рухнул вниз.       Пожалуй, это была последняя капля.       — Я не знаю, — глухо отозвался Люциус, прекрасно зная, кого можно «благодарить» за это.

***

      12 июня 1997 года.       Замок Хогвартс, Шотландия, Великобритания.       Июнь — поистине изумительное время. Лето только начинает вступать в свои права, робко расхаживая по зеленеющим коврам Британии, воздух прогревается и, вместе с солнечными бликами и ароматом цветов, в нем витает что-то менее ощутимое, но, возможно, даже более важное, чем все перечисленное вместе взятое, — искорки легкости, что просыпаются с первым скачком термометра за отметку «ноль». О, искорки эти способны пьянить похлеще любого алкоголя: ударяя в голову, они будоражат в первую очередь не тело, а разум, толкая его на всякого рода приключения, будь то влюбленность, путешествие или иная приятная авантюра. Пожалуй, не было и нет на свете тех, кто не поддался бы очарованию июня, и только одна категория людей непременно роптала и чертыхалась, только узрев на горизонте злополучный первый месяц лета.       Постой, читатель, не стоит ломать голову над разгадкой этого вопроса, ведь ответ уже давно известен: этими "кто-то" были не кто иные, как выпускники Хогвартса, на чью долю именно в это время припадало начало экзаменационного периода. Конечно, находились и те, кто, как Гермиона Грейнджер, находили в этом своеобразное удовольствие, днями и ночами корпя над книгами, но их было мало, а вот таких, как Рональд Уизли, было в разы больше и они ожидали экзаменов с обреченностью приговоренного, даже не пытаясь что-либо выучить. К слову, упомянутый товарищ сейчас как раз сидел на консультации у профессора Макгонагалл, горестно обхватив голову руками. Испещренное веснушками лицо его выражало полнейшее смятение, колеблющееся между «мне хана» и «а вдруг повезет?». На мгновение оно осветилось радостью, а затем также быстро сникло.       Сидящий рядом Гарри с интересом покосился на него и, уличив момент, когда декан отвернулась, быстро спросил:       — Ну что, придумал что-то?       Рон скривился и что-то промычал.       — Я вот подумал... а если написать все на свиток, а потом уменьшить его и засунуть в...       Куда засунуть несчастную бумагу Поттеру не дала договорить сидящая с другой стороны от Рона Гермиона. Зашипев что-то вроде «да тише вы», она для надежности шпульнула в Гарри шариком бумаги, но промазала и попала Невиллу в лоб.       — Да вы совсем сдурели, — возмутился Долгопупс, отправляя «подарок» назад. На этот раз он нашел свою цель и угодил ухмыляющемуся Поттеру по носу.       — Господа Поттер и Долгопупс, — голос Макгонагалл раздался рядом с ними, отчего оба нерадивых студента едва не подскочили (Мерлин, и как она так тихо ходит?), — я все-таки смею надеяться, что вам пригодятся знания для успешной сдачи экзамена, поэтому призываю обоих к вниманию. Уизли... — она посмотрела на обреченное выражение Рона и, судя по всему, оценив его плачевное состояние, перевела взгляд на Гарри. — Поттер, вас это особенно касается, так как вы планируете работать в аврорате, если я не ошибаюсь.       — Не ошибаетесь, — опустив голову, пробормотал Гарри.       — Вот и прекрасно. В таком случае — внимание на доску. Дальше мы поговорим о попытках трансфигурации в летучих мышей, развитии ряда легенд на этой почве и рассмотрим научные труды господина Брэма Стокера...       Чести Поттера ради заметим, что он действительно собирался после окончания Хогвартса пополнить доблестные ряды авроров, восхищаясь ими едва ли с пеленок. Не обошли детский восторг ни громкие статьи в Ежедневном пророке о грандиозных перехватах, преследованиях и целых операциях по поимке недобросовестных волшебников, ни эффектная форма, что в глазах юного Гарри быстро стала воплощением супергеройского одеяния, ни тем более рассказы сослуживцев отца, частенько собирающихся в доме Поттеров по праздникам и активно (но без особых подробностей, так как Лили была категорически против подобного) обсуждающих недавние дела. К слову, именно Джеймс Поттер, последние два года занимающий пост главного аврора, оказал решающее влияние на выбор сына. Образ отца, героически сражающегося с преступностью, так плотно засел в голове юного Гарри, что он даже не допускал раздумий о другой профессии. Выбор был сделан, и пусть Лили, как всякая мать, переживающая за свое дитя, противилась ему, все же на шестом курсе Поттер официально объявил декану, что будет заниматься профильными предметами именно для поступления в аврорат. Так что, спустя почти два года, перед ним замаячила весьма неочаровательная перспектива сдачи СОВ по защите от темных искусств, травологии, трансфигурации и (Мерлин упаси) зельеварению...       Был еще и Рон, у которого выбор будущей профессии также не занял особого труда: отец с прошлого лета грозился пристроить его помощником в сектор борьбы с незаконным использованием изобретений маглов (если сынок наконец не определиться, где хочет работать), поэтому Уизли на досуге поразмыслил и решил, что лучше попытает счастья в аврорате с Гарри, чем будет корпеть над маггловскими безделушками. Впрочем, последнее перестало ему казаться таким уж плохим вариантом, когда он ознакомился со списком экзаменационных предметов, а особенно, когда увидел там злополучное зельеварение и рядом с ними не менее злополучную фамилию Снейпа.       — Нам хана, — простонал Рон уже в десятый (сотый?) раз за утро, наблюдая, как левитирующий мелок быстро заполняет доску тонной теории.       — А если как-нибудь добраться до билетов? — прошептал Гарри.       Уизли покосился на него, как на сумасшедшего:       — Ты хочешь досрочно вылететь? Нет, в теории мы можем как-то залезть к Дамблдору в ночь перед экзаменом, но там же их кипа, не подгадаешь.       — На трансфигурации нас будет не так и много. Билеты раздаются рандомно Casu, но хоть примерно подготовиться можно будет.       — Звучит неплохо, — призадумался Рон, — а как к Дамблдору попадем? Все бумаги у него хранятся.       Покосившись на Макгонагалл, Поттер потянулся к Грейнджер:       — Гермиона, ты случайно не знаешь, как можно обойти защиту...       Она смерила его убийственным взглядом:       — Не знаю. Но если не перестанешь меня отвлекать, оно тебе и не понадобится.       — Знает, — Рон дернул его за руку. — Я попозже спрошу, когда гулять пойдем.       — Оуууу, — многозначительно протянул Гарри, улыбаясь во все тридцать два, — так вас можно поздравить?       Остановившаяся рядом Минерва Макгонагалл мгновенно умерила его радость. Назидательно постучав указательным пальцем по конспекту, она отчеканила:       — По Стокеру, трансфигурация в образ летучей мыши происходит исключительно на полную луну...       Со вздохом Рон принялся старательно выводить каждое слово. От излишних усилий перо порою противно шкребло по бумаге, срываясь брызгами чернил на белоснежную поверхность, но записывать надо было. Тем более, когда декан показательно остановилась возле них, прерывая тем самым всякие беседы. Кажется, Гермиона тихонько улыбнулась, но этого Рон не заметил: обучение трансфигурации все-таки заняло троицу до конца занятия, вынудив пока отложить планирование взлома директорского кабинета.       Отложить, но не отказаться.