Пламя вечного цветения

1-е Травеня

Лес

Выдохлись они быстро: пусть наверху почти не пахло, а страх подстегивал не останавливаться и бежать как можно дальше от темной твари, кашель все же настиг их раньше усталости. Будь Отраженец хищником, ориентирующимся по звукам, давно нашел бы их, привалившихся к невысокой лиственнице и надсадно перхающих. Хорошо, что не кровью. Оставшуюся после перекуса воду разделили поровну, тщательно промыв горло, нос и глаза. К этому времени погасла и лампа, но доставать новую лучину и разжигать огонь Андама не хотела, даже несмотря на то, что при возможной встрече с еще одной тварью пламя стало бы их единственным спасением. Ну, точнее, всегда можно убежать… но с огнем в руках как-то спокойнее. – Граница уже близко, здесь могут быть стервятники. Землю под ногами и ближайшие деревья видишь? – деловито уточнила Андама. Генри, в самом деле свыкшийся с нежданным благословением, кивнул. – Вот и славно. Идем, и смотри внимательно по сторонам. Нельзя попадаться в этот туман, даже если он не из ядовитого ущелья. – Потому что в нем можно нос к носу столкнуться с кем-нибудь еще? – Потому что туман – это тоже вода, – очень серьезно ответила жрица. – А главная часть ритуала встречи нового сезона состоит в чем? – А, – он поежился, представив, что могло случиться, накрой его Зов прямо там, у кипучих ключей. Интересно, что оказалось бы сильней, воля Вечных рек или яд в воздухе? Или… или так и поднялся тот мертвец, что спугнул их? – Не знал, что контакт с водой за границей Леса может быть опасен. И Андама… мы обсудим что это, ко всем нечистым, сейчас было?! – Лютый ужас, который теперь нужно правильно понять и подать людям готовое решение, – жрица вновь напоминала военачальницу перед боем. Такая, собранная и решительная, она ему даже нравилась. Казалась… надежной, и легко можно было представить, почему другие друиды пошли за ней. – Погода меняется не в сезон, земля источает яд, а теперь еще и глашатаи богов, с которыми мы так пытались наладить разговор, научились поднимать себе на службу мертвых зверей… И пусть после этого какой-нибудь академик попробует заявить, что это естественные изменения в природе, а не гнев богов! – Ситуация обостряется все быстрее, – не стал отрицать он, уже мысленно строча доклад. – Будто еще одна деталь из опоры мира пошатнулась, и все соседние ниточки принялись истончаться и рваться, теряя былую крепость… Но что стало первопричиной? Признаться, я… надеялся сегодня найти ответы. О, держаться в позиции слабого и ведомого рядом с Андамой было самым верным решением. Жрица тут же вздернула подбородок, как отличница, готовая дать ответ на самый сложный вопрос: – Если раньше было хорошо, а стало плохо, разве не следует из этого, что нужно вернуться к началу? Я не говорю, конечно, что нам следует забыть о всех благах цивилизации и толпой поселиться в лесу, чтобы петь песни Древам и искать истину в течении ручьев. – Это явно было шуткой, и Генри вежливо посмеялся. – Веселишься? Я тоже хотела бы просто посмеяться с тобой сейчас, а потом выдать готовый ответ, взять за руку и повести за собой в прекрасное будущее, – друидка вздохнула, наматывая нить бусин своего венца на палец. И как ей не надоело столько часов носить такую тяжесть на голове? Вот уж точно, привыкшая к весу короны принцесса. – Но я могу лишь повторить то, что всем и так известно: мы должны вновь научиться слушать, ведь боги не оставили нас. Просто способ понимать их волю утрачен, и наши мольбы через толщу воды не расслышать. Поэтому мы должны пытаться снова и снова, повторяя все то, что помогало нашим предкам постичь истину в моменте прикосновения к хранящим память водам. Найти и перечитать все книги, использовать всех одаренных, не упускать ни одной ночи… понимаешь теперь, как важно нам было спасти тебя и вернуть на должное место? – Севастиан говорил об этом, – поспешно кивнул он, внутренне содрогнувшись. На место, ага, как же. Один, вон, какой-то магический ошейник нацепил без спроса, вторая вообще украла... Решительно, ему не нравилось ни то, ни другое, да и клятва, данная Севастиану, все больше напоминала длинный и мягкий поводок, конец которого держит рука доброго хозяина. И всем что-то от него надо, все чего-то ждут и готовы друг друга поубивать, чтобы получить это! Отвратительно. Бесит, как же бесит! Кэррол бы сюда… Тонкие белые пальцы сомкнулись на запястье так внезапно и безжалостно крепко, что он вздрогнул и дернулся, не успев вернуться в роль. Рука тут же онемела, и Генри издал какой-то совсем уж жалкий звук, наклоняясь, а затем вовсе оседая на одно колено в попытке вывернуться. Андама смотрела пристально и тяжело, зрачки ее расширились, как у Севастиана по ночам, и это делало миловидное лицо холодным и жутким. Противная, тянущая боль расползалась все дальше и дальше по руке. Казалось, еще немного, и неметь начнет уже сердце. – Знаю, ты вольная пташка, Арья-атан. Только воля одного кончается тогда, когда требует того воля многих, особенно если они лучше знают, как спасти мир и всех, кто его населяет. Если Севастиан обещал тебе легкое избавление от ночных страхов и видений – забудь, а о том, что упомянула старуха, и думать не смей. Если ты хочешь добраться до Сердца Леса только затем, чтобы отказаться от дара, то знай: я убью тебя сама, стоит только ноге твоей ступить на землю. Это понятно? – Было ясно и так, без грубостей, – процедил он, стараясь звучать обиженно, а не злобно. Хотелось укусить державшую его руку, но тогда прольется кровь, и бесы знают, что дальше. – Ты не очень хороша в том, чтобы нормально заводить друзей. Жрица дрогнула, разжимая пальцы, и поспешно отступила на шаг, еще и еще, отворачиваясь… смутилась, что ли? Ну и нрав, в самом деле хуже бодливой козы или своенравного горного ветра. – Прости, пожалуйста, – догадка подтвердилась, и теперь голос Андамы звучал мягко. Не подавленно, но задумчиво. Значит, добиваться нужного силой ей нравилось все же немного меньше? Ну, или он сам по себе нравился, и потому ход сработал. – Просто… У меня, вообще-то, сестра на днях овдовела. Сам виноват, конечно, но мы ведь к нему так привыкли! Без Хиверия придется мне за все браться, а еще этот твой надзиратель на отцову лавку стражу натравил, и старуха в самом деле оказалась предательницей… а мне даже расслабиться на минуту перед праздником нельзя. Вот я и… прости, правда. Голова слегка кружилась, и лес вокруг казался непривычно немым и чужим. Так, получается, действуют вампиры? И никаких вам пикантных прикосновений, поцелуев в уязвимые места и прочего. Хотя сейчас он рисковал скривиться и выдать себя окончательно, полезь друидка с нежностями. Или наоборот… нет, и думать нечего. – В самом деле, обычная предпраздничная суета и рядом не стояла с тем, что на тебя навалилось. Мне не понять, я мало что решаю в жизни сам… пойдем дальше, что ли? И можно еще вопрос? Личный. – Спрашивай, конечно! Я же здесь, чтобы направить тебя. А еще это то, что делают, когда заводят друзей, верно? – Теперь ему невинно заглядывали в глаза, пользуясь разницей в росте. – Какова твоя плата? Немаленькая, судя по дару, но я за это время ничего не заметил, даже версий нет. – Ну, или проблемы с головой у нее начались не из-за черных костей. Такое тоже не следовало исключать. – Моя плата не тяжелей прочих, не след роптать, – быстро, будто заученно откликнулась друидка. – Мне не дано спать, как нормальным людям, и заснуть от усталости я тоже неспособна. – Как это? – переспросил он, наверняка совершенно по-детски округлив глаза. – Человек не может не спать, тело же просто изнашивается от недостатка сил! Ты же выглядишь совершенно здоровой… Тут же вспомнились огромные черные круги под глазами, неразличимые теперь, в ночи. Бледность, обманчивая хрупкость… и то, как она хваталась за него. – Да, без специального снотворного я просто начинаю бредить и видеть то, чего нет. Зато если рядом есть тот, кто может поделиться силой, могу хоть неделю не спать, и ничего! Говорю же, это только звучит страшно. Ну, и неудобно, да… Задаваться вопросом о душевном здоровье после такого откровения не требовалось. Генри, как назло, тут же широко зевнул.             

***

Услышанное и увиденное этой ночью Генри сильно не понравилось. Стоило ожидать, что от Андамы он не узнает всего того, что мог бы обсудить наедине со Старейшиной, но хуже всего была не ее слепая убежденность, а то, какое раздражение вызывала эта девица. Факты следует отделять от эмоций, умозаключения делают на холодную голову… повторять эти заученные истины было легко, следовать им – попросту невозможно. Прежде он и не подумал бы отказаться от дара. Да, постоянные ожоги и простуды были не самой приятной частью его жизни, но перестать слышать зверей и птиц означало бы… стать обычным? Оглохнуть и онеметь, и не на пару минут, как сейчас, а навсегда? И кому он тогда нужен будет? Это вообще будет он, Генри Хейвуд? Умрет только часть, получившая имя «Арья-атан» и с ней сгинут слава и ответственность? Сможет ли он спокойно спать по ночам? «Должное место» ему не нравилось тоже. Нет, стремление заглянуть одним глазком за грань дозволенного никуда не исчезло, но и становиться чем-то большим не торопилось. В Лес хотелось попасть, чтобы разгадать загадку, вылечить его, а не во имя какой-то таинственной великой цели, долга или тому подобного. Да, он жаловался на дворцовые порядки, скучные статьи и обидные запреты, но и возможности избавиться от всего этого разом не ждал, а получив… растерялся? Выходит, он все же домашний кот, а не дикий, раз убегать в лес с концами при первой возможности не манит? Хорошо, что пока что можно было просто плыть по течению в статусе похищенного и утащенного против воли страшными фанатиками. Размышления прервала встретившая их у мелкого ручейка Кисточка. Рысь честно ждала в безопасном, спокойном месте, и обрадовала вестью: человек с ласковыми руками и пахучей сумкой идет сюда, видела его недалеко. – Ты ж моя хорошая! – Генри опустился на четвереньки и боднул рысь в лоб, радуясь, что она не видела того, что творилось в ущелье. – Веди его к нам. Севастиан объявился спустя всего пару минут, встрепанный и недовольный. В общем, выглядел лекарь как обычно, но повисшее между ним и жрицей напряжение тут же напомнило поставленный на печь чайник: закипит, дай только разогреться. Андама первой вскинула левую руку с раскрытой ладонью к груди, приветствуя единоверца, и Севастиан, удивленно ее разглядывавший, без колебаний повторил жест. – Правильно не стали разжигать огонь. Тут стервятники неподалеку… были. – Были? – уточнила Андама с нескрываемым подозрением в голосе. – И куда же они делись? Улетели? – Разбежались в разные стороны, но, сдается мне, скоро соберутся снова в сторожке, три уля ниже по течению. Я тоже побежал, что еще оставалось? Там тварь Темнозрачная бродит у границы. Привычный проход закрыт. Генри вздрогнул, чувствуя, что находиться в лесу стало как-то вовсе неприятно. Людно, вонюче, бродят где-то поблизости всякие… проходной двор какой-то, не хватает торговцев пирожками. Увиденное на старой Соболиной тропе пересказывал он, на всякий случай не касаясь предшествующей их путешествию трагедии. Андама не вмешивалась, только слушала и неотрывно наблюдала за лекарем, умудрившись даже в скрещенные на груди руки вложить столько презрения и подозрительности, что хватило бы на троих дипломированных алхимиков. Интересно, она наверняка ведь из тех, кто получение образования в Академии не одобряет? Или любой разведчик в стане врага сгодится? – Потом я попросил Кисточку нагнать тебя. Вот… куда теперь пойдем? Конечно, больше всего ему сейчас хотелось поделиться новостями о случившемся в Верхнем Пригорке, расспросить подробно о судьбе Хиверия и жителей Пригорка Нижнего… да много о чем хотелось поговорить, вообще-то, но даже в лесу они по воле случая оказались не одни. И излишняя откровенность привела бы скорее к драке, чем к взаимопониманию. – Я планировал воспользоваться старым лазом у трех переплетенных Древ… – Я под землю не полезу, – даже не дослушала Андама. – Прохождение границы – тоже часть обряда, и Арья-атан обязан сделать это сам. – Мне казалось, он обязан в целости и сохранности добраться до места. – О, тебе много чего могло показаться. Например, что мне неизвестно, как ловко ты прикрылся своей поганой печаткой, чтобы подмазаться к страже. – Севастиан, видно, не первый раз слышал подобные обвинения: даже бровью не повел, тихо хмыкнув в ответ. – Не вижу разницы меж этим и тем, чтобы торговать бессмысленными побрякушками, выдавая их за амулеты. Эй, ты чего? Не став дожидаться точки кипения, Генри попросту плюхнулся на траву между спорщиками и потянулся, задрав руки и выгнув спину. Трюк удался, все внимание теперь было приковано к нему. – Я устал, хочу есть и посмотреть уже на обещанные чудеса и красоту Сердца Леса. Так что ругайтесь побыстрее, хотелось бы выяснить, кому достанется мой первый раз, до того, как рассветет. Интимное дело все же… Севастиан коротко хохотнул, оценив его прямоту, а жрица выпустила когти: – Не смешно, – бусины звякнули от резкого поворота. – Нас предали, Севастиан, и что-то мне подсказывает, что Арья-атану ты по старухиному приказу в уши дул! Не говоря уже о вашей нежной дружбе с этим королевским псом! Генри откинулся на спину и поднял взгляд к звездам, видневшимся меж крон лиственниц и кедров. Высота деревьев говорила о том, что ядовитые миазмы и извержения кипучих источников остались далеко позади, редкость – о приближении к границе. Лежать так долго не стоило, на земле обычно холодно и можно застудить спину… – Да как ты посмела?! – Я выдавила гниль из раны, да, видно, не всю! Кисточка тревожно поглядывала на кричащих, чувствительно подергивая ушками. Ей было неспокойно, хоть ни того, ни другого Отраженца она и не видела. Хорошо… и, пожалуй, не следует тащить девочку за собой и дальше. Все же причины Искажения так и остаются загадкой, а если она случайно окажется в этом тумане, или услышит Зов как-то иначе… «Возвращайся в деревню. Найди Лиама». Коснувшись мягкой шерсти последний раз, он прикрыл глаза, чувствуя разом, как устали плечи, ноги… голова, в конце концов. Понять, звенит ли в ней чужой тонкий голос, манящий его в чащу, на фоне витиеватой и на удивление цензурной ругани двух стражей Леса не было никакой возможности. – Вы там еще не закончили? Просто решил напомнить, что кровь проливать нельзя. – Ты предатель, и я найду способ доказать это, – прошипела в самом деле вцепившаяся в рукоять серпа Андама. Севастиан стоял неподвижно и прямо, в отличие от нее, подобравшейся, точно кошка перед прыжком. – Вставай и следуй за мной. – Судорожно сжимавшие лямку сумки пальцы были как обычно скрыты темными перчатками, и Генри показалось, что ткань скрипнула, готовая порваться. Сердце, связанное клятвой, дрогнуло тоже, подталкивая повиноваться. – А ты… доказывай, сколько влезет, да только посмотрим еще, кто первым предстанет перед судом Старейшин. До самой границы из ядовитого шиполиста шли молча, и Генри ощущал какое-то мрачное удовлетворение от того, как этим любителям манипуляций удалось довести друг друга и потрепать, хоть бы и словесно. Интересно, как подобные безобразные крики согласуются с правилом приближаться к Древам с добрыми намерениями и легким сердцем? Точно в ответ густая, скрывающая длинные и тонкие шипы листва зашевелилась, выпуская наружу… клыкастого оленя-хурэна. Нелепые тонкие ноги и бурая шерстка подозрений на первый взгляд не вызывали, но маленькие бусинки глазок смотрели слишком уж осмысленно, и Генри знал, что услышит, еще до того, как потянулся к сознанию топнувшего копытцем зверька. «Беречь, беречь, не пускать злых людей». – Назад! – рявкнул Севастиан, тут же вскидывая заряженный каким-то странным болтом арбалет. Чем он стрелять собрался, ярморочным болтом с мешочком на конце?! И когда только заменить успел? Генри команду «назад» успешно выполнил, прыгнув своему лекарю за спину, а вот жрица, напротив, шагнула вперед, вскинув гордо подбородок, а затем… запела своим глубоким, низким голосом, протяжно и громко, будто перед ней была целая толпа слушателей: – По густой траве, да по доброй, ой, земле, Шаг мой лиху не услышать, след не отыскать… Зверек замер, не спеша ни убегать, ни нападать. Заросли зашевелились еще в нескольких местах, и Генри показалось, что он видел черное крыло какой-то крупной птицы. – Выпью чистою воды, сладкой, как во сне, И пойду во славу твою к берегу плясать… Это не было похоже на то, как голос оперных певиц заполняет зал, заставляя дрожать от благоговения. Не было и обычной народной песней, что звучат на праздниках у костра одна за другой, похожие и по мелодии, и по смыслу, как родные сестры… Нет, это было по меньшей мере заклинанием. Силой, способной удержать на месте, принять за своих, безопасных, важных… тех, кого можно пропустить. Затылок кольнуло болью, и Генри беззвучно охнул, схватившись за голову. Да, пожалуй, не стоило пытаться услышать богатый внутренний мир Искаженца в таком месте и в такой момент. Отвесивший ему подзатыльник Севастиан для верности еще и кулак показал, после чего кивнул на широкое, двоим мужчинам не обхватить, Древо. Что, собирался пройти прямо здесь, пока жрица поет, и зверье слушает? – Ты танцуй, танцуй со мной, под луною, за горой, В чаще древней каждый лист услышит нас… Они начали осторожно отступать. Из-за упавшего, поросшего мхом ствола выпрыгнул заяц, раздвоенные уши которого шевелились, словно ловчие усики насекомого. В траве рядом шуршал кто-то мелкий, вроде полевки, и огромных усилий стоило одернуть себя и не прислушиваться. – Все сомнения долой, жизнь со смертью вступит в бой, Будет жребий брошен в предрассветный час! Севастиан схватил его за шиворот, точно боясь, что и он, подобно зверям, замрет, попав под действие колдовской песни. Отбиваться Генри не пытался, просто не смог бы: ноги едва слушались, а в голову так и лезли чужие, лишенные боли и отчаянной ярости мысли. Не человечьи, не похожие на нормальные звериные… слишком хаотичные для первых, слишком осмысленные для вторых. Те самые «наблюдения в естественной среде обитания» о которых он так мечтал… – Расслабься и подумай о том, как здорово будет наконец поесть и отдохнуть там, в безопасности. Слушай ее голос, но держись за ствол и за мою руку, понял? Глаза не открывай, дышать – как получится. – Одну перчатку лекарь сдернул, положив ладонь на ствол в качестве примера, но другой рукой вцепился в его запястье не хуже недавно вспылившей жрицы. Давно заученные инструкции помогли собраться, и Генри кивнул, касаясь теплого, еще живого и дышащего Древа. Огонь вспыхнул перед глазами еще до того, как он закрыл их. Теплое, ласковое, несущее жизнь пламя когда-то весь Лес гореть заставлявших алых листьев ворвалось внутрь, коснулось сердца – и тотчас заглушило все посторонние звуки. Только шелест и журчание воды, только далекое пение птиц, зовущих лето и солнце, и сладкий, дурманящий аромат каких-то неизвестных цветов… «Помоги, помоги, ты нужен здесь. Здесь безопасно, здесь тебе будет хорошо…» Воздух кончился резко, и Генри распахнул рот, пытаясь вдохнуть, но вместо этого… нет, это не было похоже на воду, он не поперхнулся, но будто проглотил что-то… воздушное. Легкое, тонкое, как крыло бабочки, как паутинка, случайно прилетевшая в лицо. Все кончилось резко, будто его швырнули вниз с высоты. Севастиан не дал ему упасть, придержав за плечо, и не отпускал с минуту, позволяя отдышаться. Даже, кажется, шептал что-то… Генри не сразу понял, что его трясет, а зрение и слух возвращались постепенно, будто он все еще был где-то не здесь и только всплывал на поверхность из глубины. Липкий страх остаться там и задохнуться камнем давил на грудь. – Что… это… было? – Губы запеклись и потрескались, хотелось пить… и, пожалуй, отойти в кустики. – Я провернул один очень небезопасный и малоизвестный трюк, чтобы оказаться в нескольких улях от точки входа, – честно признался друид. – Так, температура у тебя нормальная, тремор почти прекратился… иди-ка выплюнь все, что наружу просится, потом отдохнем и поговорим, наконец. – Колдун хренов, – буркнул разом обрадованный и сильней испугавшийся Генри. – Спасибо.

***

Лес по эту сторону границы ничем особо не отличался от обычного. Да, никакого подлеска и цветов, только клочки мха и вялой, невысокой травы. Да, художественно изогнувшиеся, на манер застывших танцовщиц, Древа. Картина, знакомая с детства… Разве что было тише и звезды горели ярче, да и то он сам вряд ли заметил бы – просто вспомнил, как описывала это ощущение Кэррол. Внутреннее тепло ему ощутить было не дано, да и процесс перехода едва ли стоило называть приятным опытом, даже из вежливости. Разговор вышел долгим. Сперва они брели куда-то – Генри быстро перестал запоминать дорогу, доверившись спутнику и увлекшись рассказом – а затем устроились на привал в старой землянке, ужасно похожей на ту, из детства. Тоже веники сухих трав, тяжелая, толстая дверь и надежные лавки… разве что зеркал не было видно и огонь разжигать они не стали. Новости Севастиана совпадали с тем, что успел узнать он, и картина выходила неприятная. Открытый конфликт с друидами сразу в двух местах, да к тому же осложненный смертями. Политическая провокация с мертвыми птицами, обострение только-только сгладившихся отношений с властями… Франц будет, мягко говоря, недоволен их работой. И это в преддверии королевской свадьбы и планов на мирный договор и последующее сотрудничество! Решительно, после такого остается надеяться только на помощь Севастиана и его друзей, сторонников погибшей Старейшины… Забивать этим голову страшно не хотелось, но чувство вины временно победило чувство безответственности, и Генри решил во что бы то ни стало убедить лекаря не сбегать от них, а еще наябедничать на упустивших настоящих фанатиков филинов. Ни своих защитить, ни злодеев поймать! Хорошо еще, если после его ухода все удалось решить без жертв… Хорошо, но так маловероятно. – Подводя итог – мы в дерьме, – не стал ходить вокруг да около друид. – Я еще ладно, считай, вечно в этом самом, даже обсохнуть не успевает. Но ты! Бесы, знал бы, как обернется – лучше бы за собой потащил. Пожар, нападение ворон, вероятно еще и смерть кого-то из филинов… если это все свяжут с твоим побегом, вместо того, чтобы назвать все похищением, то лучше бы тебе в самом деле не возвращаться. – Генри казалось, что друид как обычно сгущает краски, но слышать свои мысли из чужих уст было все равно неприятно. – Надеюсь, что куратор твой выкрутился. Все же сын графини Буш, хоть и тот еще гусак с бантиком… – Ты в самом деле знаком с его матерью? А с отцом? Старейшина Веденея, если я правильно расслышал и понял, подтвердила, что он был из ваших, – отчего-то казалось важным узнать как можно больше. Может, пересказывать это Лиаму в конце концов и не придется… но хотя бы для себя он должен был собрать паззл. – Госпожа Бертина действительно так милосердна и умна, как о ней говорят. Удивительный случай совпадения образа, сотканного для публики, и внутреннего мира богатой и знатной особы, – Севастиан усмехнулся, явно вспомнив что-то забавное. – Скажем так, однажды эта почтенная и терпеливая женщина отлупила меня полотенцем вместо того, чтоб сдать властям. Возможно, еще и кое-какие документы подправила… муж-то ее в самом деле из наших был. И любовь там была настоящая, и скорбь, когда Картерий не вернулся… В общем, догадываюсь, что бабушка могла твоему боевому лебедю рассказать. – И что же? – Вот у него и спросишь, – отрезал Севастиан. – А теперь падай и отдыхай, час у тебя есть. Веселье все, конечно, пропустишь, ну так ты и пришел не через костер прыгать да гадальные венки плести. Суженую в отражении меж цветов, кстати, на самом деле никому не показывают, если ты сомневался. Суженые вообще являются, только если эти самые венки поджечь и надышаться. – Что-то мне подсказывает, что на рассвете и без гаданий будет весело, – пробормотал слегка раздосадованный Генри. Вообще-то, увидеть все традиционные гуляния и настоящее гадание еще как хотелось, но он в самом деле устал и мечтал просто полежать и… не думать. Ни про жрицу, наверняка теперь жаждущую найти его и хорошо, если не утопить. Ни про Лиама и его связь с нежитью, о которой Севастиан даже толком ничего сказать не смог… Да и кто сказал, что гуляния здесь будут лучше тех, что удавалось ему застать в деревнях и на городских площадях? Главное ведь не то, как сложен костер и с чем у торговки пирожки. Главное – правильное настроение и компания, а ни того, ни другого у него с собой не было.

***

Полная тревоги и неясных образов дрема продлилась не больше часа, но подействовала неожиданно хорошо: кусавшее пятки нервное напряжение, желание немедленно куда-то бежать и как-то исправлять ситуацию отступили, но и головная боль не пришла. То ли потому, что место в самом деле было волшебным, а ночь особенной, то ли просто повезло проснуться, пока сознание не провалилось в собственные глубины, выныривать из которых и после восьми часов крепкого сна бывало порой непросто. Глянуть на оставшиеся после праздника площадки для гуляний – огороженные поляны недалеко от озера – краем глаза все же удалось. Севастиан решил дать ему встряхнуться и перекусить, прежде чем вести к какому-то особенному месту для обряда «не по общим правилам». Повезло, что встречать лето полагалось на рассвете, а не в полночь, как зиму, и вообще «правильным» временем считался почти целый час, от первой зари до момента, как солнце оторвется от горизонта. Воздушные колокольчики и цветные ленты с добрыми посланиями и обещаниями украшали сухие ветви Древ, а ближе к воде виднелись целые грозди костяных табличек с древними символами плодородия и здоровья. Все это мелодично постукивало и позвякивало на ветру, отражалось в ограждающих поляну огромных зеркалах и вместе с еще не догоревшими кострами создавало ощущение сказки, немного жуткой и чарующей одновременно. Будто музыка ветра в самом деле способна была сложиться в чей-то тихий голос, будто начертанные углем и мелом символы готовы были засветиться, впитать в себя стремления и просьбы, доставить их куда-то далеко-далеко, за грань Солнечного края. Зеркала, по словам Севастиана, стали использовать чуть больше полувека назад, после того, как однажды на огонек заглянул Отраженец. Принятый сперва за пьяного, он добрался до поляны и стоял за деревьями, пялясь на костер, пока кто-то не заметил черные провалы на месте глаз и поросшую травами, неестественно выгнутую руку. Перепугавшиеся стражи Леса, и без того уже намучившиеся с капризами воды Чистозерья, прекратили лить ее на вычищенные блюда и алтарные чаши, боясь «отразиться». Тогда и закупили в Дэмнбриджских мастерских огромное количество ростовых зеркал, потратив на это какую-то совершенно баснословную сумму денег, припрятанную предыдущими Старейшинами. Не то древний клад, отложенный на черный день, не то незаметно исчезнувшая традиция делать дорогие подарки жрицам помогли выстроить идеальную защиту и от Искаженных тварей, и от Темнозрачных: поднять голову и заметить отблески костров им ума не хватало, осознать себя в зеркале – тем более. Со временем, конечно, все это обросло байками о том, как де отважные ведуны обхитрили слуг короля, преследовавших их даже по эту сторону границы… Приближаться к самому озеру они не рискнули: все, кто имел отношение к главному ритуалу, в этот час как раз спустились к воде, и новых неожиданных встреч Севастиан планировал избежать. Генри оставалось только выглядывать из-за скрюченных, жаром пышущих стволов, прислушиваясь к звукам музыки и пению. В одном месте играла скрипка, и высокий женский голос пел древнюю балладу о красавице-Заре на ардалинском; чуть дальше гремели барабаны, и целый хор мужчин исполнял что-то вроде разудалой охотничьей песни на хельянском. Показалось даже, что кто-то пел на фисали, но приблизиться и расслышать Севастиан не позволил: объясняться пришлось бы слишком долго. А руки так и чесались взяться за инструмент и попиликать часа два-три, чтобы привести мысли в порядок и не забыть, как это вообще делается… Дети, старики и те, для кого праздник уже удался, спали за зеркальной оградой, кто прямо с одеялами, а кто и в обнимку с бутылкой. Порой рядом находились и сонные «дежурные», убирающие оставшийся после гуляний мусор. Их, спокойно идущих мимо, будто бы вовсе не замечали, один раз попросив даже подержать края мешка, чтобы свернуть туда запачканные пятнами от вина и еды покрывала и скатерти. Завидев дремавшую за импровизированным прилавком из огромного короба торговку выпечкой, Генри поспешно зажал рот ладонью, силясь удержать смех. Пирожками, как водится, торговали и здесь. Разве что мясо было под запретом, так что пришлось довольствоваться капустой да картошкой. В целом все было мирно, и люди вели себя расслабленно, но кое-чего они не учли: опасность представляли питомцы пришедших на праздник ведунов, до прихода Генри мирно спавшие в своих клетках. Вьюрки и зяблики не то почуяли приближающийся рассвет, не то приветствовали старательно зажимавшего уши и считавшего шаги Арья-атана: щебет и даже осторожное пение начинались повсюду, стоило только им приблизиться. Доносившаяся с берега песня о принцессе Зари, пошедшая, видно, на второй или третий круг, делала ситуацию еще более комичной: Генри чувствовал, что еще немного, и желание подбить птиц на хоровое исполнение частушек победит здравый смысл. Но Севастиан велел не оборачиваться и делать вид, что ничего не происходит, так что он, сцепив зубы, просто вообразил, что надел на голову пузырь, как в сказке о подводном царстве: дышать можно, но никого не слышно. И это, как ни странно, помогло. Хорошо все же, что современные друиды не выпускали своих пернатых друзей из клеток… Вскоре «людные» места остались позади, и Древа сомкнули бока так, что порой приходилось карабкаться по ним или проползать под корнями. На привычный бурелом это походило мало: ни листьев и хвои под ногами, ни колючек, только голые острые ветки и черная земля. Один раз пришлось прыгать через глубокий, в темноту уходящий овражек, а затем их вовсе встретила веревочная переправа через реку, безымянный приток Ужехвостки, берущий начало в Сердце Леса. На нижнюю веревку встаешь, за верхнюю руками держишься – ничего необычного, стервятники много где подобное проделывали, но это сразу дало знать: это тропа, проложенная человеческой рукой. – Фактически, мы только что покинули то, что принято называть Сердцем Леса, – подал голос Севастиан. – Чувствуешь что-нибудь? – Вроде нет, – Генри честно прикрыл глаза на несколько вздохов, но ничего необычного не ощутил. – А должен? – А хрен его знает, – доверительно сообщил ведун. – Учитывая, как тебя вчера помотало, я бы уже ничему не удивился. – Как-то ты не слишком трепетно относишься ко всем вашим порядкам и церемониям, – фыркнул Генри. – Неудивительно, что Андама тебя терпеть не может. Но если серьезно… вы со Старейшиной правда… сговорились и вот это все? Я ни в коем случае не осуждаю, все равно мне не понять, но… – Ну, у нашего маленького кружка по интересам действительно немного другие цели и идеалы, – ведун бездумно коснулся груди, где, как успел узнать Генри, во внутреннем кармашке покоилась драгоценная монета. – И кстати, мы сейчас будем не одни, ты не пугайся. Все, кто соберется у Последних Слез – союзники. Если, конечно, слухи о случившемся не лишили их оставшейся храбрости… Друид, до сих пор державшийся подчеркнуто отстраненно и равнодушно, болезненно поморщился и тряхнул головой, выдавая свою скорбь. И только теперь Генри разглядел на его шее шнурок, похожий на тот, что сдернула с тела наставницы Андама. Сам кулон было почти не разглядеть: что-то темное, возможно, обычное дерево? – Вы были близки, да? – рискнул спросить он, пальцем указав на свои ключицы. Севастиан бездумно повторил его жест, а затем в самом деле показал простенький круглый кулон с искусно выжженным рисунком… лягушки? – Моя бабушка была близкой подругой Веденеи. Когда их с дедом казнили, отец со своей невестой остались рядом со Старейшиной, как семья… Но потом у наших стариков случился разлад, и, если не вдаваться в подробности, пролилась кровь. Много крови. Отец не стал рисковать, и я появился на свет в деревне строителей под Эмберхоллом, куда они сбежали, перепоручив бабушку Веденею друзьям. – Замерев на несколько секунд, Севастиан вдруг снял с шеи кулон и сжал его в кулаке, после чего решительно направился к ближайшему Древу и опустился на колени, принявшись руками разгребать землю. – Эта вещица – память о былой дружбе. Одна из двух… как думаешь, хорошее подношение для праздника? – Достойное, – выдавил Генри, чувствуя, что рискует прослезиться вместо лекаря. – Второй кулон теперь у Андамы. Она сняла его… Плечи лекаря дрогнули, пальцы сжались на мягкой земле. – Оставь меня… на пару минут. Только далеко не уходи, а то найдешь, во что вляпаться. Генри послушно ретировался за ближайшее Древо, но в мертвом Лесу было слишком тихо, и он расслышал каждое слово тихой, полной светлой памяти молитвы. Красивой, лишенной обещаний мести или самобичевания… Ворчливый лекарь, сам того не сознавая, в очередной раз немного подправил репутацию всего сообщества в чьих-то глазах.

***

Людей в назначенном месте собралось немного, но Генри едва успевал вертеть головой в попытке рассмотреть всех, кто с ними поздоровался. Более пеструю компанию и представить было сложно! Трое мужчин, один из которых был облачен в самый настоящий балахон жреца, вызвавший у Генри искренний интерес: вышивка в виде болиголова и баюн-лозы серебрилась и сияла в свете трех поставленных на землю ламп. Немолодой, крепко сложенный жрец, завидев его интерес, солнечно улыбнулся и сам протянул руку, позволяя разглядеть рукав поближе, и Арья-атан невольно охнул: ткань украшали крылышки жуков. Безумно тонкая и кропотливая работа, а главное, по заверениям самого Илбрека, их собирали уже после смерти насекомых. Сухой старик, на вид типичный лавочник средней руки, кинулся обнимать Севастиана и спохватился в последний момент, звонко хлопнув себя по лбу и рассмеявшись. Мастер-цирюльник Грегори Фарли, переехавший из Хенгастеля в деревню на лето, чтобы поправить здоровье и отдохнуть… И, конечно же, встретиться с двоюродным внуком. Севастиан тут же отвел родича в сторонку и принялся с ним шептаться, оставив Генри самостоятельно знакомиться с дамами. От хельянки, одетой точь-в-точь как Андама, Генри едва не шарахнулся. Но эта ведунья, представившаяся как Найжит, была старше и выше, и носила на выдающейся груди не менее выдающееся ожерелье из перьев и птичьих костей. Она, как оказалось, когда-то знала мать Арья-атана, и, пусть знакомство было недолгим, память оставило приятную. Остальные женщины напоминали горожанок, и одеты были в простые платья, разнившиеся лишь вышивкой и качеством ткани. В волосах у всех красовались свежие цветы, и Генри тут же в шутку вручили фамильную незабудку, которую он, не задумываясь, заправил за ухо. Названные в знак доверия имена хотелось запомнить, пусть знакомство и следовало держать в тайне. Новостями обмениваться было некогда – небо уже начало сереть, и вся компания поспешила пройти еще чуть дальше, к месту, похожему на небольшой… кратер? – Здесь будто звезда упала, – озвучил свои мысли Генри, оглядывая опаленные, будто мощным ударом поломанные и отброшенные Древа. Исполины, дрогнувшие под натиском стихии, склонившие свои голые кроны… Лес не рос и не менялся на протяжении нескольких спиралей, но это место казалось старым и полным печали, как заброшенный сад, в сердце которого хранят урны с прахом предков. Присмотревшись, он понял, что земля здесь не просто была лишена любой растительности, но еще и отливала красным, точно полная крови… или железа. – Кто знает, – шепотом ответил Севастиан. – Но это точно случилось в конце Последней войны. Ослепленные нежитью люди не остановили бой, даже перейдя границу Леса… Порой говорят даже, что Темнозрачные впервые появились именно здесь, из тех, кто пролил кровь в священном месте, а затем глянул в воду. Боги, возмущенные подобным небрежением, забрали их отражения и разум, превратив в бездумных, алчущих людской крови чудовищ… С тех пор это место пытались очистить, посыпая особыми травами и зельями, принося жертвы и читая молитвы, но пока целы Слезы – прощение не получено. – Генри вздрогнул, представив вдруг, как смотрит в воду – и видит постепенно меняющееся, теряющее людские черты отражение. Черные глаза, мертвенно-бледная кожа, прорастающие через нее лозы… – Но эта версия не сходится с тем, что в этом месте никогда за всю последующую историю не появлялись ни Искаженцы, ни Темнозрачные. – Почему не сходится? Может, сюда просто трудно добраться? – в самом деле, текущая вода, бурелом… хотя тех же птиц это вряд ли остановило бы. – А почему это «Последние Слезы»? Лекарь молча указал рукой в сторону небольшого пруда, при ближайшем рассмотрении оказавшегося довольно глубоким, кристально чистым и совершенно пустым, если не считать двух… пятен? Больше всего это напоминало зеркальные кляксы разного оттенка – одна потемнее, другая посветлей. Будто кто-то разлил заготовки, и металл застыл так, буграми и волнами, неровно, посреди кроваво-красной поляны. Интересно, вода затопила их потом, или они сразу образовались на дне? Генри осторожно приблизился, в последний момент оглянувшись – можно ли? – В воду не ступай только, – улыбнулся светлоглазый Илбрек. – Успеешь еще там искупаться, для того ведь и пришел. Ах, вот оно что. Ему наконец-то показывают настоящих ведунов в настоящем сказочном месте! Приободрившись, Генри принялся бродить по берегу, периодически оглядываясь на своих спутников. Те молча, сосредоточенно готовились к ритуалу: расстелили огромное алое покрывало, расставили по углам старинные медные курильницы и зажгли их. Все оружие отложили в сторону, в общую кучу, одна из женщин достала откуда-то украшенную узором из листьев Древ лютню, другая взялась за флейту, и вскоре все вокруг заполнили тонкие ароматы благовоний и тихая, плавная мелодия. Не став дожидаться просьб и поучений, Генри тоже избавился от сабли, сумки и куртки. Потом, подумав, скинул и обувь, и сам направился к Севастиану, уже догадываясь, что услышит. – Никаких жестких правил в самом деле нет, – непривычно мягко улыбнулся лекарь. – Заходи в воду, коснись руками этих Слез, одной или обеих разом, там можно дотянуться. Время уже пришло, все готово… подумай только, чего хочешь, на ходу лучше не решать. А то желание могут исполнить слишком… быстро и оригинально. – Я думал, это какое-то опасное проклятое место, – признался он, вновь оборачиваясь к лишенной даже намека на водоросли воде. – Или что вокруг построят святилище, распишут все рунами… – Может, когда-то так и было, – Севастиан глубоко вдохнул, прикрыв глаза, и Генри внезапно понял: он просто позволил себе расслабиться. Потому что привел его, куда обещал, потому что его друзья здесь и живы? – Но время стерло все следы, и об этом месте забыли… пока Старейшина Маверик, Лесной дух, не открыл его снова. Открыл, впрочем, только для своей возлюбленной, знакомой тебе Веденеи. А она поделилась знанием с друзьями и учениками… Что-то в этой фразе царапнуло слух, но Генри не смог поймать это ощущение: оно ускользнуло, стоило первым лучам коснуться верхушек Древ. Ступив в воду, он едва сдержал крик: ступни обожгло сперва холодом, затем – жаром. Все же тихо ойкнувший и подпрыгнувший на месте, Генри смущенно обернулся… и увидел за спиной лишь дымку тумана и выступающие из нее голые кроны. Нежная музыка и запах благовоний никуда не делись, и это обнадеживало: даже если глаза обманываются, остальные чувства еще при нем. Ступать на «Слезы» он не стал, вместо этого опустился сперва на колени, а затем, помедлив, вовсе лег на спину: было так мелко, что вода едва касалась ушей, создавая странный гул и приглушая музыку. Через несколько вздохов стало тепло, и страх, о котором старательно храбрящийся Арья-атан старался не думать, отступил. Тело расслабилось, точно в горячей ванне, глаза закрылись сами собой, точно так и было нужно… и время остановилось, увязнув в густом, едва окрашенном лучами восходящего солнца тумане. Еще через несколько вздохов тело перестало существовать тоже, и Генри понял, отчего так знакомо было это чувство невесомости. Сны. Это то, что снилось ему, искаженное страхом перед неизведанным, страхом измениться и не вернуться. Но как было бояться здесь, когда вода держала его, баюкала ласково, как мать? «Зачем ты зовешь меня?» – он не был уверен, как следуют спрашивать, но не было больше губ, чтобы разомкнуть их. Голос звучал и так. «Ты нужен». Он вздрогнул, дернулся всем своим существом, но ничего не случилось: сознание по-прежнему оставалось будто бы растворенным в воде, а ответивший ему голос… что ж, наверное, это потому, что он подумал о матери. В конце концов, это ведь все происходит в его голове? «Кто мой враг?» – задавать главный вопрос было слишком волнительно, и Генри удивился, что еще может испытывать тревогу. Но все равно решил спросить сперва о другом, отсрочить как-то момент… откровения? Точку невозврата? Голос не ответил, но перед глазами встали неясные образы. Люди со звериными оскалами, с факелами в руках, в пропитанной кровью одежде… Знакомые и незнакомые разом, они были противны и нелепы. Их хотелось… утопить. «Хватит, я понял. Нужен – значит, могу помочь. Чем?» Образы истаяли, и несколько мгновений вокруг был только цветной туман, точно это нечто не могло облечь мысль – просьбу, свою нужду – в знакомые человеку слова. А потом перед ним предстал Старый замок. Холодный и пустой, заброшенный… Стены потрескались, камни пали под натиском лозы, и воды Северного Рукава плясали по улицам, полным снующих туда-сюда зверей и поющих птиц… Сгнившие, покрывшиеся мхом ковры полным лишь эха коридором вели в тронный зал, в центре которого прямо из пола росло молодое, светлое деревце. Сердце, если у него еще было сердце, остановилось. Слов в самом деле не потребовалось, а в ушах зазвенели знакомые, забытые за десять лет слова клятвы. «Эй! Я могу… могу отказаться?!» – ведь никто не может проводить ритуал против воли? Об этом твердил Севастиан, и жрица тоже, кажется, упоминала… его ведь нельзя заставить, так? Время ведь еще есть, он должен успеть, предупредить… Туман, становившийся все более ярким и золотистым, таял – то поднималось первое летнее солнце. «Да. – В голосе не было ни укора, ни разочарования, но все внутри сжалось, будто он случайно ударил кого-то беззащитного и маленького. – Отказываются дважды. Вернись осенью, реши». Все вокруг дрогнуло, и Генри захрипел, ощущая, будто падает – у него снова было тело, чтобы падать! – и успел удивиться, что цвет утренней зари вдруг сменился на темно-красный. А затем его руки с громким плеском ударили по воде, спина почувствовала твердое дно – и получилось вдохнуть и открыть глаза. – А я предупреждала, – прошипела склонившаяся над ним жрица. Алые нити бусин касались воды, а острый серп был велик ровно настолько, чтобы шея Генри помещалась в его изгиб. Солнце взошло, и музыка больше не играла: туманная дымка сменилась запахом крови.