Пламя вечного цветения

1-е Травеня

Лес

В моменты, когда говорить нужно было быстро и убедительно, а смотреть невинно и удивленно, Генри понимал, что его язык работает намного быстрее мозга. – Андама! Слушай скорее, что мне только что показали, не то вдруг я тоже все забуду, как ты? – Жрица изумленно моргнула, не спеша отрезать ему голову, и подобравшийся, в готовую сорваться пружину сжавшийся Генри затараторил, едва успевая облекать мысли в слова: – Я запомнил твой вопрос, так что первым делом спросил, кто же мой враг. И увидел такое! Люди-звери, рожи страшные, будто шкуры на себя напялили и клыки фальшивые приделали, и факелы везде, факелы! Это точно были не Стражи Леса, не Темнозрачные и не люди короля, так что я решил, что это ярморочные шуты, и подошел спросить, что происходит. – Какие еще шуты?! – раздраженно рявкнула Андама. И… Генри чуть не умер нелепой смертью: потеряв от злости равновесие, друидка ударилась коленом о его живот, и теперь нависала сверху, ладонью опираясь прямо о потемневшую – это так и было или он что-то испортил? – зеркальную кляксу. Поперхнувшийся от такого поворота Генри успел заметить это, скосив на миг глаза, как и то, что на берегу творилось что-то странное: люди метались, кто-то злобно и низко рычал на грани крика, кто-то рыдал, другие голоса смеялись и ругались самым неприличным образом, и это вместо того, чтобы защитить его от этой бешеной с очень страшным серпом! ..а, очевидно, жрица пришла не одна, иначе бы Севастиан не подпустил ее к подопечному. Увы, из-за воды и дымки тумана больше ничего из своего положения он не разглядел, к тому же, все еще было некогда даже думать, не то, что беспокоиться о союзниках. – Как какие? Безобразные и с факелами, и в шкурах таких пятнистых и полосатых, как у диких кошек севера. Я даже успел подумать, что мои враги на самом деле – бродячие артисты, которые хотели украсть меня в детстве в свою труппу, чтобы дрессировать животных и исполнять разные страшные трюки с огнем. Ужасно, правда? – Пожалуй, первым делом я отрежу тебе язык, – первый шок прошел, и жрица взяла себя в руки. Красивые черные брови нахмурились, и это не сулило ничего хорошего, так что Генри усилил напор, начав тараторить так, как не пытался даже три года назад, сидя на шкафу и оправдываясь перед сестрой за две бутылки вина, украденного из лаборатории хорька и женские чулки в ящиках рабочего стола. Ее стола. – Во-первых, ты еще даже не представляешь, что еще я умею им делать, и это было бы крайне недальновидно с твоей стороны. – Ноги нащупали уходящее вниз дно. Если бы серп не был почти прижат к его горлу, можно было бы рискнуть сбросить ее туда, в глубину… но Андама, как видно, и сама успела провести ритуал, а потому яростные темные глаза почти светились, мешки под ними исчезли полностью, и вообще вся она будто бы… источала силу, незримую и очень, очень четко ощутимую с такого близкого расстояния. Эта рука с тонким, изящным запястьем могла бы сейчас, наверное, раздробить камень. При таком раскладе отсечь ему голову одним ударом – плевое дело, но для этого все равно придется замахнуться. Он успеет заметить. Легкий румянец и несколько мгновений смущения разглядеть тоже было не сложно. Хорошо, значит, продолжаем! Лишь бы она не вспомнила, что может убить его, просто остановив сердце. – Во-вторых, слушай дальше, не то я сейчас все забуду, и окажется, что все зря. В общем, я понял, что даже если меня хотели похитить, это было слишком давно, и вряд ли эти артисты еще в Ардалине или вынашивают коварные планы отмщения стащившему у них собаку мальчишке. Песик, кстати, был очень славный, я пристроил его в хорошие руки на почтовую станцию, и он до конца жизни помогал доставлять послания – и совсем чуть-чуть иллюстрации весьма занятых друг другом и не одетых героев древности – в одной деревушке к югу от столицы. Андама открыла рот, все еще хмурясь. Затем закрыла его и снова открыла, но сказать ничего не успела: Генри в отчаянном порыве положил руку ей на пояс, будто жрица не угрожала его жизни, а склонилась ниже в порыве страсти. Ну, или чтобы послушать, что ему показала волшебная красная лужа с подозрительными кляксами. Серп опасно дрогнул, но поднялся выше, а не коснулся кожи. Кровь кипела, а язык жгло, будто он только что глотнул живой водицы, не закусывая. Врать напрямую, все еще лежа в воде, было отчего-то боязно, так что он старался обойти опасную тему, не срываясь за грань полуправды и общего панического бреда: – Тогда я подумал, что это, наверное, собирательный образ всех, кто хочет мне зла. Стоит зарисовать потом и проанализировать, особенно детали одежды и узоры на шкурах, я по ним могу определить, где эти кошки при жизни обитали. Так вот, ближе к делу! Это – чем бы оно ни было – говорило со мной голосом матери! Представляешь, Андама? Я ведь думал, что забыл его, а теперь вспомнил так четко! А каким голосом озеро говорило с тобой? – В этот раз был Хиверий, – жрица смотрела на него одновременно с оторопью, возмущением и ноткой восхищения, причем последнее могло относиться как к скорости, на которой он все это излагал, так и к способности запомнить увиденное. Говорила она медленно, будто в противовес ему растягивая гласные: – Голоса ушедших больше не принадлежат им, вот боги и берут то, что находят в сознании слушающих. А теперь отвечай, что еще ты увидел, услышал и успел узнать, и учти – ты в священных водах, и ложь учую и я, и этот серп. Им не раз пользовались при гадании на крови, а однажды разрезали на полоски одного предателя… тоже когда-то подававшего надежды, одаренного и даже успевшего посидеть в кресле Старейшины в свои двадцать с небольшим. Только правда всегда всплывает на поверхность, как и трупы. Поправлять ее и просвещать насчет давления воды и омутов как-то помогавший стервятникам искать пропавшего товарища Арья-атан не рискнул. Слишком уж убедительно прозвучал послужной список серпа. – А разве тебе можно проливать кровь, ну… прямо здесь? – И он сжал пальцы покоящейся на поясе друидки руки, одновременно подавшись бедрами чуть вверх и прищурившись так, будто имел в виду отнюдь не убийство. – Нас же всем видно… – И слышно неплохо, – тут же откликнулся Севастиан своим ворчливым «да пошли вы все» тоном. Живой и не бросил его, уже хорошо! Совсем смутившаяся жрица убрала ногу, позволяя ему приподняться на локтях и повернуться к берегу. Оружие, впрочем, не убрала, так и держала в боевой готовности, пусть уже и без прежней уверенности. Настал черед Генри издавать удивленно-непонимающие звуки. – Э-э-эм… Берег у Последних Слез больше всего напоминал… поле брани в исполнении театра под открытым небом. Или больничную палату в крыле для умалишённых. Илбрек в его приметных жреческих одеяниях лежал на земле, живописно раскинув руки в стороны, и рядом с ним покоилась одна из друидок, имени которой Генри не запомнил. Испугаться он не успел: ведун не просто дышал, он, ёж вам в кровать, храпел. Дыхания лежавшей рядом женщины из-за этого не было слышно, разглядеть не выходило тем более, но вряд ли трупы сворачиваются в клубочек так уютно и безмятежно. Их… усыпили? Услышанные ранее рыдания принадлежали остервенело умывавшемуся плечистому детине, из-за грубых темных одежд в тон коротко стриженным волосам больше всего похожему на облинявшего медведя. Слышать такие жалкие звуки от кого-то настолько крупного было… неуютно. Рядом с ним молча и сосредоточенно промывала глаза одетая в простое белое платье незнакомая женщина. Кажется, платье было не просто нижним, но единственным, и брызги воды делали тонкую ткань едва ли не прозрачной, но это, ей-боги, волновало Генри меньше всего. – А?.. – Перчик, – коротко пояснил всклокоченный больше обычного Севастиан, сидевший у самого берега с арбалетом в руках. Несмотря на кажущуюся небрежной и расслабленной позу, лекарь был готов выстрелить в Андаму, но мешкал, видно, боясь, что реакция у жрицы окажется лучше, чем у него. – А в наших друзей попали дротики со снотворным. Не могу не признаться, твоя меткость, Хулгай-ажами, достойна восхищения: только кто-то исключительно и на всю голову одаренный мог так ловко устроить засаду в священном месте и с крокодильим терпением дожидаться, пока я отлучусь по зову природы, чтобы напасть на единоверцев в последние минуты Встречи Лета. Генри в очередной раз подивился тому, как Севастиан умудряется оскорбить кого угодно, даже не меняясь в лице. Иногда, впрочем, он делал это вовсе за пару слов и один взгляд, так что это вряд ли можно было назвать рекордом. Ведунья Найжит, которой принадлежал изрядно изумивший Генри заливистый смех, стояла чуть поодаль, обхватив себя руками, и мелко подрагивала, не то рыдая, не то продолжая хихикать. Какими дротиками попали в нее, уточнять не хотелось. У ее ног лежал кто-то определенно незнакомый… или даже двое? Остальные, как Генри несмело понадеялся, предпочли сбежать или отправились за подкреплением. Вопрос только, что хуже. – Хотела бы я запоминать видения так же четко, как ты. – Он вздрогнул и повернулся обратно к жрице, выглядевшей теперь немного… растерянной? Расстроенной? Что это, неужели зависть? Ну, так тебе и надо, маленькая хищная кровопийца. Не ожидала ведь, что он будет болтать и заигрывать вместо оправданий, а коварный предатель-Севастиан изображать скучающего извращенца, не мешающего молодежи развлекаться? Ее-то одежда ведь тоже намокла, а уж на кого похож был он сам… – Может, выберемся на берег и спокойно обсудим увиденное? Мне интересно, что смогла выяснить ты, и стоит записать подробно все, что показали мне. И вообще, вода разве не холодная? Не простудишься так? Драться здесь и сейчас как-то нелепо, не находишь? – он попытался мягко надавить ей на локоть, но Андама не просто не убрала серп. Она коротко шикнула на него, с силой толкая в плечо, и ладони Генри скользнули по дну, за чем логично последовал крепкий удар затылком. – Чтобы там спокойно обстрелять меня, сперва наврав с три короба? Нет уж, рассказывай здесь. – И друидка устроилась на нем верхом, кажется, теперь в самом деле решив, что смущаться дальше невыгодно, и вообще, сгорел сарай… – Обожаю находчивых, – фальшиво восхитился Генри, пытаясь одновременно сползти ниже к глубине и растереть ушибленную голову. – Но в таком случае я первый задал вопрос, и вообще, ты еще по дороге обещала рассказать. Наглость – это не просто второе счастье. Это иногда еще и рабочий способ выжить, получив не смертельных… кхм, люлей. Нравился подобный подход не только девушкам, но обычно Генри предпочитал игры иного рода. Без оружия, по крайней мере. – Я почувствовала дрожь земли, – очень серьезно ответила друидка, пристально глядя ему в глаза. И, пусть Генри не мог описать, как это выходит, но он чувствовал – она не врет. – Это похоже на Зов, но в гуле нет слов, только сила, стремление… какой-то вопрос, на который я снова не смогла дать ответ, просьба, с которой я не в силах помочь, хотя готова и хочу. И снова мне велели вернуться к приходу осени, а я запомнила лишь, что нужна, и потому меня не оставят. Это должно было быть поводом для гордости, но, кажется, амбиции маленькой жрицы вышли за рамки подобного туманного общения. Мало внимания, мало власти? – И еще там была… тень. Слышал, оборотень-недобиток? – она повысила голос, и Генри сбился с мысли из-за нового обращения. Что, обычного «предателя» для Севастиана уже мало, за ночь придумала прозвище получше? – Старуха могла быть права. Что-то чужое и злобное будто… смотрело на меня, не из глубин, но со стороны. И чем больше я старалась убедить себя, что не могу ничего испортить, и все пойдет так, как угодно направляющим меня богам… тем тяжелей, ощутимей становился этот взгляд. Будто оно готовилось стать, шагнуть в наш мир, обрести в нем имя… но имени у тени нет, его отняли. И боги не хотели бы, чтобы оно вернулось. Или… так мне показалось. Ох, прекрасно. Теперь ему стало жутко, и почему-то ощущение взгляда в спину передалось от жрицы ему. Что это за чепуха, видения, передающиеся магическим путем? Зато вода оказалась прохладной, но не холодной. Он даже не дрожал, хотя лежал неподвижно неизвестно сколько… по меньшей мере полчаса? – Это определенно стоит обсудить на ближайшем закрытом собрании Старейшин, – откликнулся Севастиан задумчиво, и замолчал, будто передумав озвучивать дальнейшие предложения. Ждавший его помощи или хотя бы призывов прислушаться к голосу разума и вылезти из лужи Генри закатил глаза. Все это начинало раздражать. – Да уж явно не прямо сейчас, когда вашим друзьям не помешала бы помощь! И напомните мне, а то я что-то запамятовал, кто из вас двоих вдохновенно вещал о том, что в Сердце Леса не принято заниматься политикой, и все интриги могут подождать до конца праздников? – Но мы не в Сердце Леса, – мурлыкнула позабавленная его словами друидка. Кончик серпа как-то по-особому игриво коснулся шеи, и Генри замер, нелепо запрокинув голову и поперхнувшись вздохом. – И в том, чтобы избавиться от предателей, нет никакой политики. Это просто закон. – Я без понятия, как образовались те штуки, на которых мы сейчас лежим, но готов поспорить, что в легенде о сведенных с ума и обращенных в чудовищ людях определенно есть доля правды. – Маска треснула, осыпалась мелкими кусочками, и Генри откровенно зашипел, сверля жрицу далеким от влюбленности или испуганной покорности взглядом. – Вы вляпались по самое горло, нарушив то, что в мире большой политики принято называть неофициальным перемирием! А добившись желаемого и получив новые знания вы решили начать пререкаться? Вам серьезно сейчас важнее показать, кто всех правее и пафоснее отстаивает свои идеалы и красивую роль, чем сесть и разобраться что, ёж вам в кровать да за пазуху, происходит?! Последовавший за этим удар был не только сильным, но и болезненным достаточно, чтобы Генри вскрикнул и дернулся, едва не напоровшись на лезвие. У Андамы была тяжелая рука, острые ногти и очень, очень мало терпения. Севастиан вскочил на ноги и коротко выругался. Он не расслышал точно, сосредоточившись на том, чтобы просто дышать и не дергаться, не совершить еще какую-нибудь глупость. – А я все гадала, ты правда такой простофиля, или просто здорово притворяешься. Выведал все секреты, показалось мало, так решил еще и жизни меня учить только потому, что на твой зов откликнулись? Или думал, что я не расслышала, как ты шепчешь себе под нос о какой-то клятве и отказе?! Генри стиснул зубы и повернул голову так, чтобы кровь из рассеченной щеки как можно дольше не попала в воду. Сердце колотилось бешено, дышать получалось урывками, и прорвавшаяся наружу злость туманила разум, мешая подобрать нужные слова. Злость на себя, за упущенную возможность отвлечь и уговорить словами, по-хорошему. Злость на Севастиана, не сумевшего удержать контроль над ситуацией… Злость на Андаму даже не была сильней или ярче. В конце концов, она искренне верила в то, что поступает правильно. В отличие от них двоих. Острый ноготь безжалостно прошелся по щеке, выдавливая новые капельки крови, и Генри зашипел и выгнулся, но тут же замер, сжав кулаки. Андама нарочито медленно облизнула палец и усмехнулась: – Некоторым мужчинам идет быть связанными, но тебе, Арья-атан, к лицу кровь. – В этот момент Генри даже не мог с уверенностью сказать, то была дрожь отвращения, страха или он просто конченный извращенец. Или это местная вода ударила в голову и обострила все чувства, как тогда, после целебных процедур Севастиана. – Что. Еще. Ты видел. Отвечай и не тяни время. И чтобы ты понял, наконец, что я не шучу… Ощущение было схоже с потерей крови. Тянущее, лишь немного болезненное чувство, будто что-то очень важное покидает тело. Что-то, без чего жить вряд ли получится. – Я поклялся привести его назад целым и настолько невредимым, насколько это возможно. Ты же понимаешь, что я не промахнусь, если выстрелю? – голос Севастиана, теперь лишенный ехидства и раскатистый, как гром, донесся словно из колодца. – Мальчик прав. Я готов выслушать кого угодно, даже такую, как ты. Это вопрос не мести и праведности, а безопасности всех наших друзей и близких, всего Леса. Ответ Андамы утонул в боли. Все, что Генри сумел расслышать, было «Он мой!» и «лжец среди лжецов». Какая-то его часть в панике вопила о том, что сейчас самое время картинно проиграть и начать молить о пощаде, потому что жрице гораздо интереснее будет слушать это, а не пытать его молча. Она вероятнее всего остановится, скажет что-нибудь еще настолько же самодовольное и напыщенное, и тогда… Сил в напряженном до предела теле оказалось даже больше, чем он ожидал. Быстрый, короткий удар по руке, тихий изумленный вскрик жрицы, перевернувшийся мир – и вот уже он сжимает хрупкое, такое податливое горло, коленом вдавливая в бугристую зеркальную поверхность трепыхающуюся, нелепо открывающую и закрывающую рот друидку. Алая краска, прежде подчеркивавшая глаза, размазалась по лицу, создавая эффект кровавых слез… – Осторожно! Начиненный перцем тупой болт попал точно по занесенной для удара руке, и жрица зашипела, совершенно безумного выпучив глаза. Не став дожидаться, пока она вспомнит про вторую, ушибленную уже им руку, Генри на пару пальцев приподнял ее за шею и с силой впечатал в воду, подняв брызги. И – поспешил кувырнуться в бок, уходя не на глубину, но с линии огня Севастиана. И тут грянул выстрел. Два выстрела, как понял секундой позже на всякий случай распластавшийся на животе прямо на мелководье Генри. Два неправильных, оглушительно громких для заповедного места звука – и два крика с разных сторон: – Именем короля! – Всем стоять! Генри приподнялся на руках, краям глаза стараясь отслеживать перемещения успевшей сесть и теперь державшейся за голову жрицы. Происходящее на поляне стало напоминать ярморочный день еще больше. Из-за низких приземистых Древ слева от Севастиана на поляну разом выскочил целый отряд: одним прыжком перемахнувший через толстый корень мужчина в коричневом и трое людей в зеленых костюмах и узнаваемых остроугольных шляпах лесных дозорных. Рыжая загорелая девушка с цветными бусинами в волосах быстро перезаряжала пистолет, остальные довольствовались саблями, и Генри успел даже подумать – какая глупость, стрелять в воздух и тут же выходить из укрытия, не имея больше заряженного оружия! А потом он наконец разглядел, кто же рискнул прыгать с саблей наголо и едва не врезался в Севастиана. Стоило догадаться, хотя бы потому что лекарь вздрогнул и ссутулился, но тут же резко повернулся обратно и вновь взял Андаму на прицел. Еще бы. Не в Дэвида же стрелять, пусть его здесь никто и не ждал. Уж точно не когда с другой стороны, у самой кромки воды из тумана выступил куда более многочисленный отряд в черном. Генри насчитал семерых вооруженных людей – семь многозарядных револьверов, смотревших на него, жрицу, Севастиана и новоприбывших соответственно. Окружавший их туман хоть и поднялся выше, но все еще был довольно густым, словно намеревался проглотить нарушивших покой Леса смертных. Это мешало подсчитать врагов, но филины летают пятерками, следовательно, их может быть десять, а еще… – Какая неожиданная встреча, господин Брэдли, – остроносый человек в широкополой шляпе с перьями криво усмехнулся, изображая вежливый поклон, и Генри вспомнил. Охотник за русалочьей чешуей, главарь этой ловчей стаи. Стаи, от которой Севастиан однажды чудом унес ноги, прыгнув прямо со стены замка в ледяные воды Северного рукава. Это не объясняло, почему прибывшие с Дэвидом стервятники встали рядом с друидом – не могли же они оказаться ведунами под прикрытием? – но зато Генри вдруг совершенно ясно понял: разговора не выйдет. И разозлился. – Ну, наконец-то! – злобно выплюнул он, вставая с громким хлюпаньем и брызгами. – Все в сборе, при параде и готовы броситься друг на друга, чтобы испортить мне все расследование! – Генри!.. – пораженно выдохнул Дэвид, глядя разом осуждающе и вопросительно. Он обещал помочь и выслушать, но это было так давно… перед отъездом, а будто вечность назад. – В соответствии с «Уложением о запрещённых культах и магических практиках», вы… – начал было главный филин, но Генри не остановило ни дуло револьвера, ни явная угроза в голосе этого… как там его, Носа? – Нет, вы! – рявкнул он еще громче, для верности тыкая в филина пальцем. – Вы мешаете мне работать и исполнять приказ государя, если изъясняться вашим языком. Но что еще хуже, вы вломились туда, где вас быть не должно, и можете помешать нам выяснить ту неочевидную истину, которая очень вероятно позволит понять, что за бесовщина творится с Лесом, природой и нашим общим домом! Виконт Хейвуд, вообще-то, не умел кричать. Визжать, витиевато ругаться, осаживать противника во время поединка парой острых словечек – да, случалось. Но повышать голос так, чтобы он не срывался и не звучал жалко, чтобы это было обвинением, а не истеричной попыткой оправдаться… Вероятно, дело было в искажавшем звуки тумане. Или в том, что Арья-атан, надежда всех друидов, был очень, очень зол и просто устал притворяться. И даже то, что он был насквозь мокрым и практически раздетым, не мешало и не смущало. – Мне только час назад рассказали историю этого места, и знаете что? Я еще в своем уме, и я наблюдаю ужасно пугающую хренотень у себя под ногами, в центре какого-то жуткого кратера, и это не говоря о долине с ядовитым газом в паре улей отсюда и ПОДНЯВШЕМ МЕРТВЫХ ЗВЕРЕЙ ОТРАЖЕНЦЕ. – Филины дрогнули, даже лицо их главаря исказилось на секунду, он видел. И потому шагнул вперед, продолжив напирать: – Что может сказать закон о таких случаях, а?! Нам всем еще отсюда выбираться, может, встретимся с этой тварью и ее армией! – О, вероятно, он озвучил мысли всех присутствовавших. – Все твердят, что я должен с этим разобраться. Все сетуют, что Академии недостаточно данных, а друиды не делятся своими секретами. Хотите устроить стрельбу и выяснить, кто быстрее и круче расправится с противником? Да пожалуйста, развлекайтесь! Но дайте! Нам! Договорить! Замершая на месте Андама сверкнула странно жадным взглядом в его сторону, но не разомкнула плотно сжатых губ. Так и сидела на коленях, сжав обеими руками серп, не спеша ни помочь, ни вмешаться. Лесные дозорные заслонили Севастиана и от филинов, и от него, так что реакцию лекаря было не разглядеть. Дэвид же и вовсе ободрительно кивнул – и принялся убирать саблю в ножны, видно, желая таким образом подать пример остальным. Увы, даже прославленный гвардеец короля с репутацией отважного и честного героя не имел влияния на тайную службу. – Виконт Хейвуд, господин Севастиан Флетчер, госпожа Андама Эрроу и все пойманные на месте преступления. Вы арестованы именем закона и обвиняетесь в проведении запрещенных обрядов, поджоге деревни, оскорблении чести королевской гвардии и убийстве, – сухой, полный презрения и насмешки голос пролетел над водной гладью, как блик занесенного над головой клинка. Внутри в самом деле что-то оборвалось – раздражение плеснуло с новой силой, и Генри пожалел, что не может призвать какую-нибудь птичью стаю на головы этих болванов. – Все, кто посмеет мешать, будут объявлены соучастниками и при необходимости устранены. А чтобы вы не вздумали и дальше шутить с нами… Остроносый филин махнул рукой, и из-за их спин выступила еще одна высокая фигура в черном. Статная женщина с удивительно квадратной челюстью и пустыми глазами держала свой револьвер у виска испуганно замершего сухого старика, тщетно цеплявшегося за ее руку скрюченными, окровавленными пальцами. Севастиан зашипел, но тут же умолк, оборвав себя. И так и не опустил арбалет. Или считал, что Андама все еще опасней новых врагов, или у друидов тоже были уроки по поведению в случае захвата заложников. Старик Фарли был ранен и напуган, но не издал и звука. И потому жалкими казались те, кто угрожал ему, а не наоборот. – Прекрасно, – процедил Генри, прикидывая, насколько скверно то, что он уже некоторое время слышит странный гул, идущий не то из-под земли, не то вовсе существующий только в его тяжелой после ритуала голове. – Снова мой ход? Тогда напомню, что герцог Марли это, конечно, сила, но вы уверены, что он защитит вас… от магистра Савеперо, к примеру? Ну, скажем, когда тот узнает, что вы сорвали переговоры. Выпад был рискованным. Генри знал лишь, что учителя боятся даже в Палате филинов, и что в случае чего Франц прислушается к наставнику или к ним с Дэвидом, но не к раздражавшему его Марли. А гнев королевского учителя порой принимал такие изящно-ужасающие формы, что попавшие в немилость чиновники и академики предпочитали бежать из страны, не дожидаясь официального разбирательства. Чего стоил только проштрафившийся министр, вынужденный в течение пяти лет посещать занятия для первокурсников, жить в студенческом общежитии и зубрить наизусть правила обращения с опасными жидкостями. Или пойманный на воровстве секретарь, которого заставили работать в центре огромного зала под стеклянным куполом… – Глупый ход, господин виконт, – на сей раз филин улыбнулся так широко и неприятно, что в другой ситуации Генри посмеялся бы тому, как кончик его носа перекрывает верхнюю губу. – Этих двоих взять живыми, остальных – как получится. Так мы договорились? Он повысил голос, обращаясь к кому-то за своей спиной, и Генри незаметно шагнул в сторону берега, к стопке одежды и сабле. Сердце сжалось и застучало громче, точно предчувствуя боль, и потому он помедлил несколько долгих секунд, прежде чем поднять глаза на того, кто даже с расстояния двух десятков шагов отдавал резким запахом… нет, не падали даже. Это не было гнилью или запахом зверя, не было сыростью, не было зловонием – но било по носу не слабей нашатыря. Запах нежити. Легкое искажение тумана и окружающих предметов, делающее силуэт слегка размытым. И… сияющим? Наверняка так казалось из-за белой мантии, слишком выделявшейся на фоне черных плащей. – Вообще-то я полностью согласен со своим блудным подопечным. И вы забыли упомянуть, что виконт Хейвуд и магистр Флетчер будут незамедлительно переданы мне. Это не обсуждается, господин Мосс, если только вы не хотите, чтобы я потерял вас в лесу, – Лиам вышел вперед, и главный филин переступил с ноги на ногу так, будто в последний момент сдержал попытку отшатнуться. Теперь Лиам смотрел прямо на него, и взгляд этот казался таким же тяжелым и властным, как каждое сказанное куратором слово. Какая-то часть Генри немедленно ощерилась, требуя зажать нос или плеснуть в тварь водой. Или сразу бросить факел? Другая, впрочем, решила оповестить о некоторой слабости в ногах, и это вопреки желанию сбежать и спрятаться, возникшему секундой позже, стоило вспомнить, при каких обстоятельствах они расстались. И даже после такого Лиам… поддержал его? – Да как ты посмел явиться сюда?! – рявкнула вдруг вздернувшая подбородок жрица. Белки ее глаз уже откровенно светились, и Генри понял, что не уверен, как выглядит он сам. Шутки про рога и лишние пальцы ведь не на пустом месте возникли. – Смотри на своего врага, Арья-атан, этого ведь ты хотел? И как тебе запашок? Лиам поморщился, даже головы в ее сторону не повернув. – Выходи из воды, Генри. Немедленно. – В голосе не было раздражения, но не было в нем и тепла. Будто дикому зверю приказ отдает. – Я непременно выслушаю всех присутствующих, но некоторым для начала придется примерить железные браслеты… На секунду показалось, что к нему-то это не относится. И к лекарю, не направившему оружие на слуг короля, тоже. Что скрутить, вытащить на сушу Андаму будет хорошей идеей, и нужно лишь успеть объяснить, что не все оказавшиеся на поляне ведуны заодно с ней… Генри успел сделать пару шагов вперед прежде, чем понял, как ошибся. По тяжелым взглядам филинов, уже доставших небольшие, удобные для ношения с собой наручники. По тому, как застывший на месте Лиам сжал рукоять… это что, меч? Неважно. Так реагируют на приближение хищника, которого велено схватить живьем. Те, кто готовы слушать, ведут себя иначе. А ведь Лиам еще в карете признался, что будет охота… Арья-атан вздрогнул, чувствуя, как эта мысль царапает что-то внутри, разжигая поутихшую было злость. – Может, скажете сперва, где остальные наши товарищи и что вы сделали, чтобы пересечь границу? – Севастиан так и не сдвинулся с места, не сменил позицию, но Генри заметил краем глаза, как рыжеволосая дозорная, переглянувшись с филинами, положила руку ему на плечо, призывая опустить арбалет. Вода под ногами была неспокойна. Мелкая рябь, невозможное на такой ничтожной глубине течение… Это ощущалось правильно, ощущалось, как поддержка – тебя услышали, Арья-атан, ты нужен. А для чего он нужен куратору? Тому, кто в самом деле смердел нежитью так, что дышать было тяжело? Кто обещал работать сообща и делиться секретами, но в ответ на откровения тайком навешал на него… что это было, проклятие? Маячок? Ах, ну конечно. Не филины прихватили ученого с собой – он привел их. Потому и держался так уверенно, и обещал «потерять в лесу». – Пока все не завертелось и все всех слышат, – он поднял руки с раскрытыми ладонями на уровень головы и шагнул вперед, еще и еще, изображая смирение. А затем медленно обвел глазами всех собравшихся – в том числе начавших приходить в себя подручных Андамы – и широко улыбнулся. – Хочу лишь отметить, что общий враг – идеальный способ наладить диалог. И… это честно не я. Шедший вовсе не из-под земли гул распался на свист, стрекот и рычание. На тяжелые шаги, звуки которых до этого момента охотно скрадывал полностью скрывший первое летнее солнце туман. На леденящий кровь крик, заставивший одного из филинов дрогнуть – и выстрелить ему под ноги, всколыхнув и без того беспокойную, в водоворот начавшую закручиваться воду. Генри коснулся щеки, уже зная, что след от ногтей Андамы полностью затянулся. Только вот кровь попала в воду, когда он вырвался, да и… удивительно ли? Слишком много незваных гостей для этого древнего места.

***

«Завертелось» все так стремительно, что Генри хотелось рассмеяться: до того нелепо и предсказуемо повели себя принявшиеся палить по налетевшим сверху птицам филины. И как же забавно вытянулось лицо Лиама! Но Андама опередила его, и ее низкий, истеричный, жуткий смех вписался в нарастающий рокот и птичьи крики, как вовремя заигравшая скрипка на концерте. Кто-то из филинов выстрелил в нее, но не попал, и тут же раздался полный негодования крик Севастиана: – Праматерь небесная и все ее потомки! Не вздумайте по людям палить, бестолочи! Вы хоть представляете, что случится, если кто-то из нас сейчас умрет?! Генри все же присоединился к смеху, стоило понять: друида послушались. Что ж, хоть какое-то чувство самосохранения у этих филинов осталось. Насчет себя самого он даже как-то не подумал: слишком увлекся грандиозным, его бредовые сны напоминавшим зрелищем и даже не стал пытаться добежать до оружия и одежды. Белоплечие орланы, размахом крыльев превосходящие человеческий рост. Пронзительно кричащие беркуты, пикирующие стремительно и неумолимо. Мелкие пичуги, такие незаметные, такие мнимо неопасные на фоне жутких, огромных хищников… Водоворот ярости и смерти. Целый оркестр клекота, карканья, стрекота – и все это лишь начало, лишь первый эшелон из тех, кто способен передвигаться быстро, кто идет впереди дирижера, крик которого слышен на фоне – протяжный, но все менее жуткий, более… узнаваемый? Генри склонил голову к плечу и прикрыл глаза, вслушиваясь. Плеск воды, ругательства, пальба – все это не имело значения. Тогда, над долиной, он был слишком напуган, был не готов, но теперь… теперь он мог расслышать… мелодию? Песню! Все это время существо, бывшее когда-то человеком, не просто кричало, оно пыталось… Один из филинов завизжал у самого его уха так громко и пронзительно, что Генри сам испуганно вскрикнул и отпрыгнул как можно дальше, едва не оказавшись на берегу. От этой мысли все внутри возмутилось, воспротивилось, и он не сразу заметил, что вода окрасилась уродливыми багряными потоками, а продолжавший кричать филин держался за лицо, согнувшись пополам. Склевавший его глаз вьюрок торжествующе запел и едва не уселся на плечо Арья-атана, точно надеялся на похвалу. Это тянуло… на четвертую степень искажения, пожалуй. Или ему наконец удалось увидеть то, что бывает дальше? Не обретение сознания, не покой… но восторг, схожий с тем, что испытывает охотничий пес, с добычей возвращающийся к хозяину. Легкость, жизнь – и никакой боли. Значит, там, у ядовитых ключей, поднялись лишь те, кто на самом деле не умер? – Прячьтесь за Древа! Все, кто не проливал ночью крови – падайте в воду и не шевелитесь! На глубину, живо, живо! – Севастиан охрип, пытаясь перекричать и людей, и птиц. И снова – послушались. Все, кроме тех, кто уже был ранен или валялся на земле, кто еще не сбежал навстречу более медлительным, в засаде ждущим хищникам. Кроме обнажившего меч Лиама. На них с Андамой и на Севастиана не нападали – Генри принял это как должное, не задумываясь. Они ведь не были виноваты, они не нарушили правил – и потому их не то не видели, не то вовсе защищали. Но Лиам… будто окружен был чем-то. Невидимой стеной. Щитом из этой вони, ставшей слабей из-за запаха крови. Сиянием пламени, которое источал древний, смутно знакомый клинок, который куратор держал над головой, направляясь… Дыхание перехватило. Ликование от бурлящей в венах силы схлынуло мгновенно, стоило увидеть черные глаза облаченной в лохмотья, поросшей лишайником скрюченной твари. Рот был распахнут, челюсть болталась внизу, готовая отвалиться, и начавшая казаться прекрасной мелодия раздвоилась, задергалась, вновь став похожей на крик. Генри сосредоточился, сжал разом заболевшие виски – и вздрогнул, услышав ледяной, полный едва сдерживаемой ярости голос куратора: – Отлично. Ты-то мне и нужен. Хоть эту часть эксперимента завершу успешно…