II.
10 июля 2022 г., 17:07
Балтимор, Мэриленд
Суббота, 24.06.1967
— Ради всего святого, кому здесь мне нужно отсосать, чтобы получить грëбанную сигарету?! Очередь (если бесформенное скопление вяло тащившихся друг за другом разномастных людей вообще формально считалось очередью) снова пришла в движение, и Ник потерял счёт, в который раз за последние полчаса ему захотелось закатить глаза: кто-то громко переругивался с санитарами, очевидно, вызывая такое же бурное негодование окружающих, несколько человек ходило кругами, то и дело натыкаясь и наступая кому-то на ноги, а одна женщина сидела прямо на полу, временами раскачиваясь взад-вперёд и бормоча себе под нос что-то на незнакомом Нику языке. За исключением одной безуспешной попытки уговорить её встать и пойти дожидаться своей очереди за лекарствами вместе с остальными, никто вокруг, кажется, даже не обратил внимания — может, все были слишком заняты разворачивавшейся перепалкой, не желая ничего пропустить, а может просто успели привыкнуть к подобному, уже перестав удивляться. От последней мысли Нику стало не по себе, так что он предпочёл поспешно отогнать её, сосредоточив внимание на растрёпанной девушке, повисшей на одном из санитаров. — Ну же, Джимми, угостишь даму сигареткой? — протянула она, бесцеремонно положив голову на чужое плечо и обвив руками шею, будто удержаться на ногах без посторонней помощи представляло для неё невыполнимую задачу. — Давай, я же знаю, что у тебя есть! — Отвали, Клэр, — нахмурившись, угрюмо бросил тот в ответ и, грубо оттолкнув девушку от себя, сразу же брезгливо вытер руки о форму, словно от одного только прикосновения к ней мог чем-то заразиться. Пространство вокруг мгновенно наполнилось неприкрытым хохотом и одобрительными выкриками, только набиравшими силу по мере того, как Клэр покачнулась от удара, и Ник вдруг почувствовал неожиданный для самого себя укол жалости к ней. — Мало ли, где уже успел побывать этот рот, — надменно скривилась стоявшая перед ним пожилая женщина. — Ты всё слышала, уймись уже и перестань задерживать очередь, шлюха. — Не моя вина, что ты фригидна, Глория, — на дрожащих ногах та выпрямилась, убрав волосы с лица, и растянула губы в усмешке, больше напоминавшей оскал. — Держу пари, твой муж готов кончить уже от одного вида каждой встречной юбки выше колена. Может, поэтому он сплавил тебя в эту дыру? Чтобы такая старая стерва как ты не мешала ему развлекаться с молодой, красивой… Звонкое эхо пощёчины утонуло в лавине вездесущего гула, погребавшего, казалось, всё на своём пути. Ник едва успел сделать шаг назад, когда всё тот же санитар — Джимми, кажется? — наконец решил вмешаться, положив тяжёлую руку на плечо женщины и заняв предупреждающую позицию между ними. — Довольно, вы, обе. Глория, она того не стоит. Презрительно фыркнув напоследок, Глория всё же послушно отступила, заняв своё прежнее место возле Ника. Разочарованная прерванным зрелищем толпа вокруг тоже начинала постепенно расходиться (надо сказать, к несказанному облегчению последнего), шумно вздыхая и переговариваясь, и, очевидно, мгновенно забыв думать о Клэр. Та так и осталась стоять посреди зала, непривычно поникнув и обхватив себя руками, как будто опасаясь, что стоит только отпустить — и она развалится на части, как однажды уже разбитая и собранная из осколков фарфоровая ваза. Ник поспешно отвёл глаза, почему-то не решаясь встретиться с ней взглядом. Стоя перед всеми в задравшейся больничной рубашке и со спутавшейся копной тёмных волос на голове, Клэр, казалось, готова была расплакаться в любую секунду, и Ник не мог перестать чувствовать себя отвратительно, наблюдая за этим со стороны — словно он не по своей воле стал свидетелем чего-то очень личного, момента слабости, не предназначенного для посторонних глаз. Наконец девушка выпрямилась, шмыгнув носом, и гордо прошествовала в конец очереди, вызывающе подняв подбородок. Как по щелчку пальцев вся её секундная уязвимость испарилась без следа, точно её никогда и не было, а на губах снова заиграла язвительная ухмылка. — Номер двести одиннадцать, Глория Маршалл! Глория вздрогнула, словно очнувшись от глубокого сна, и сделала шаг вперёд — к толстой стеклянной перегородке, необходимой мере предосторожности, отделявшей дежурную сестру от скопления пациентов снаружи. Её движения быстрые, отточенные практически до совершенства: поднос с несколькими круглыми таблетками протягивается Глории под стеклом, и та покорно принимает их, только после этого отходя в сторону. Когда очередь наконец доходит до Ника, он колеблется чуть дольше, чем позволяется, и сестра хмурится, не сводя с него взгляда внимательных серых глаз сквозь толщу стекла. — Вам придётся принять это. Таковы правила, мистер Коллинз. Не вынуждайте меня позвать санитаров. Знакомая фраза, пусть и сказанная на этот раз более официальным тоном - таковы правила — инстинктивно заставляет внутренности снова сжаться в ожидании последующего удара, и Ник заставляет себя проглотить таблетки, невольно поморщившись от горечи.* * *
Всё случилось в точности так, как говорил Твелв: по меньшей мере за полчаса до завтрака Громила Два (на этот раз без своего напарника) явился за ним, явно стремясь растянуть удовольствие и смакуя каждый момент. О его приближении задолго возвестили тяжёлые, неспешные шаги в конце коридора, сопровождавшиеся мурлыканьем себе под нос какой-то незамысловатой песенки. Возле самой двери он, кажется, остановился, не торопясь открывать — точно сам для себя ещё не принял окончательного решения, стоит ли. Ключ ворочался в неподатливой скважине мучительно долго, как будто был с ним за одно. Если предыдущая ночь чему-то и научила Ника, так это ждать. И он ждал: достаточно терпеливо, чтобы прикусить язык и не завыть от тоски и отчаяния, как дикий зверь, и достаточно долго, чтобы выдержать последнюю пытку нерасторопностью. Всё здесь стремилось испытать его на прочность, это он понял уже давно. Всё здесь только и ждало, чтобы он оступился, совершил одну непростительную ошибку, чтобы оставить его замурованным внутри этих чёртовых стен на веки вечные — словно заживо погребенного в мрачном склепе, осужденного на бесконечные скитания между жизнью и смертью призрака, живого мертвеца. Ник помнил, как внезапно застыл тогда, точно окаменев на месте, как громом поражённый этой мыслью. Он не был уверен, скольким когда-либо попавшим сюда посчастливилось выйти наружу, но точно знал, что никто из них уже определённо никогда не был прежним. И сейчас, в просторной комнате, полной вялых, в большинстве своём напоминавших ходивших во сне лунатиков, мужчин и женщин в одинаковых больничных одеждах, собственная правота вдруг показалась Нику болезненно очевидной. Против воли он почувствовал себя слепцом, до сих пор не замечавшим истин настолько естественных и общепринятых, как и то, что небо голубое, а Земля вращается вокруг Солнца — а никак не наоборот, сколько времени ни трать, пытаясь убедить себя в этом. Все они, каждый, находившийся в этом зале — живые мертвецы для оставшегося за пределами ворот мира. Не имело значения, как скоро он выберется и выберется ли вообще: оказавшись здесь, точно в лепрозории, нельзя было остаться незаражëнным всеобщим безумием. Сами стены, казалось, были пропитаны затхлой вонью отчаяния и страха, исходившего отовсюду, и Ник не мог перестать гадать, скольким из тех, кого он видел сейчас, суждено было попрощаться среди них с жизнью — тихо и оставшись незамеченными для внешнего мира. Были ли у них семьи где-то там, бесконечно далеко? Будет ли хоть кто-то помнить о них, оплакивать и проводить похороны как подобает, или их мирской путь так же бесследно завершится в топке крематория? Ник не был уверен, хотел ли он знать ответ. Мысли, одна мрачнее другой, сменяли друг друга, постепенно становясь вязкими и тягучими, как жвачка. Впервые с прошлой ночи Ник почувствовал, как же сильно он на самом деле вымотался — сонливость накатывала волнами, разливаясь внутри приятной теплотой, отбивая всякое желание сопротивляться, и он с трудом поборол желание зевнуть. Сейчас ещё не время расслабляться. «Дневная комната», как Ник смутно понял из немногословных обрывков фраз санитаров и пациентов, была единственным помещением, общим для мужского и женского крыла, и, закономерно, была переполнена большую часть времени. После завтрака с самого утра здесь выдавали лекарства (и если сегодня благодаря Громиле Два он задержался и успел только к концу раздачи, Ник боялся даже представить, в какое невообразимое месиво превращалась «дневная» в начале), после чего комната оставалась открытой до самого ужина. В перерывах между процедурами вся основная жизнь больницы протекала именно здесь: те, кто поживее, играли за столиками в карты и шашки, изредка добавляя азарта ставками в виде самого драгоценного имущества, что могли себе позволить — сигарет; некоторые просто сидели, гипнотизируя взглядом стены и потолки, или ходили, медленно пошатываясь и не реагируя, даже если их звали по имени. Однако, похоже, один способ достучаться до «лунатиков» всё же оставался: Ник сам стал свидетелем того, как женщина, сидевшая на полу во время утреннего скандала, наконец прекратила раскачиваться и покорно поднялась, стоило только дежурной сестре назвать её порядковый номер. «Здесь это ничего не значит», - снова вспомнилась Нику загадочно оброненная вчерашним ночным визитëром фраза. «Ты поймёшь». Постепенно, пазл за пазлом, всё сказанное Твелвом начинало обретать некоторое подобие если и не логики, то смысла. В голове теснилось слишком много вопросов, нетерпеливо ждущих своей очереди, чтобы быть заданными за один раз, и Ник уже серьёзно начинал сомневаться — не было ли всё случившееся в карцере его собственной галлюцинацией, вызванной одиночеством, обезвоживанием и, возможно, лёгкой формой сотрясения мозга? Это действительно могло бы объяснить, или, на крайний случай, оправдать многое. И всё же одно дело особенно не давало ему покоя до сих пор. Не без труда отыскав наконец взглядом знакомую фигуру, в одиночестве сидевшую за самым дальним столиком в углу комнаты, Ник не сразу набрался достаточно смелости, чтобы перебороть себя и подойти: потенциальная близость с девушками всегда внушала ему необъяснимое чувство тревоги, даже если от него и не требовалось ничего особенного. Одноклассницы, да и некоторые девчонки из старших классов всегда считали мгновенно овладевающую им робость своей заслугой — что, отчасти, было правдой — и это, по их единогласному мнению, делало Ника ещё более очаровательным. Не то чтобы он мог соперничать в популярности с Трэем или другими парнями из школьной сборной, привыкшими при встрече с девушкой задерживаться взглядом гораздо ниже глаз, но именно этим, должно быть, он им и нравился: по негласной договорённости Ник стал считаться кем-то вроде их брата, готового выслушать, не перебивая, или, если потребуется, помочь с домашней работой на следующий урок — то, чего они так отчаянно искали и никогда не находили в своих парнях. «Ну и повезёт однажды твоей девушке», — по-доброму вздыхали они иногда, утирая с щёк чернильные разводы туши, и несильно пихали Ника в плечо. Каждый раз в ответ ему только и оставалось, что подыграть, неопределённо пожав плечами и улыбнувшись. В конце концов, никого из них в действительности не заботило, кому должно было так повезти, и Ник был за это несказанно благодарен. — Можно задать глупый вопрос? — он осторожно присел напротив, мысленно позволив давно накренившемуся пустому журнальному столику стать нейтральной территорией, пролегавшей между ним и Клэр. К этому времени она, очевидно, уже успела окончательно прийти в норму и сидела на диване, поджав под себя ноги и с наслаждением выдыхая в затхлый воздух комнаты облачка горького сигаретного дыма. — Ты в порядке? — В полном, — просияла та в ответ и нетерпеливо подалась вперёд, нависая над своей стороной разделявшей их границы. Ник усилием воли заставил себя остаться на месте, не позволив ни одной мышце в своём теле дрогнуть. — А ты, должно быть, новенький, — от неё это прозвучало скорее как констатация факта, нежели вопрос, но всё же Ник счёл нужным на всякий случай кивнуть. — Я бы непременно запомнила такого красавчика, если бы увидела раньше, уж поверь, — явно осталась довольна своей догадкой Клэр. — У меня просто идеальная память на лица, что бы тебе там уже ни успели наговорить. Собственные мысли всё ещё казались Нику слишком медленными, будто окутанными плотной завесой тумана, тогда как собеседницу это, похоже, ничуть не беспокоило. Клэр продолжала говорить с отчаянным рвением человека, спустя долгое время нашедшего наконец благодарного слушателя, с той только разницей, что её, видимо, совсем не заботило, слушает ли тот вообще. — …говорю тебе, Пит своими глазами видел, как двое этих чёрных бугаев крадут наши сигареты, — возмущённо прошипела она, предварительно оглянувшись в сторону санитаров и доверительно понизив голос. — Нет, ты представляешь?! А стоит только один раз попросить — так всё, никто ничего не знает и со всех взятки гладки! Голос Клэр, призванный, по всей видимости, пробудить внутри Ника огонь праведного гнева, в действительности оказывал эффект ровно противоположный, с каждой вяло протекавшей минутой всё больше и больше навевая дрëму. Дождавшись очередной паузы в рассказе, пока та переводила дух и делала новую затяжку, Ник кивнул скорее по привычке, обозначая своё присутствие. — Я тогда, помню, лично заявилась к этой суке Агнес, спрашиваю: «Долго ещё этот беспредел будет происходить?» — та фыркнула и помедлила пару секунд, пытаясь скопировать тон настоятельницы по памяти. — А она мне: «Чьим показаниям вы хотите, чтобы я поверила, юная леди?» Как будто все не знают, где мы находимся! Держат нас здесь, среди этих… Клэр вдруг резко замолчала, презрительно кивнув в сторону нескольких бесцельно бродивших «лунатиков», и Ник усилием воли заставил себя отогнать сон, проследив за её взглядом. Пожилой мужчина каменной статуей застыл в центре зала, медленно осматриваясь вокруг, словно он впервые очутился в незнакомом прежде месте и до сих пор не до конца осознавал, где находится. Все, как и раньше, казались слишком поглощëнными самими собой — негромкими разговорами, покером, домино — чтобы заметить его. — Этих? — повторил Ник впервые с начала их — по большей части одностороннего — разговора, и Клэр нехотя пожала плечами, как будто он по незнанию затронул какую-то запретную тему. — Ну этих, знаешь. Психов, — она потянулась и затушила уже успевшую дотлеть до фильтра сигарету прямо о столик, за неимением в поле зрения чего-то хотя бы отдалённо напоминавшего пепельницу. Вдруг её глаза блеснули странным, до этого незнакомым Нику огоньком, и через секунду Клэр уже склонилась к нему вплотную, перегнувшись через давно переставший служить препятствием предмет мебели. — Ты ведь не из них, я знаю, — прошептала она, пристально вглядываясь в его лицо, и Ник инстинктивно попытался отстраниться — без особого успеха, стоит признать. — Мы, нормальные, должны держаться вместе. Такие как ты и я, — уверенно продолжила та, вытянув руку и легонько проведя кончиками пальцев по его щеке. Она едва прикоснулась, но Ника будто ударил электрический заряд: он был готов поклясться, что кожей ощущал её горячее дыхание, близко, ещё ближе, слишком близко. Это продолжалось всего какое-то мгновение, не больше. Наверное, на его лице отразилось что-то, потому что Клэр тут же отстранилась с сочувственным видом, и странное ощущение прошло так же быстро, как и завладело им. — Прости, — виновато поджала губы та, больше, к счастью, не предпринимая попыток сократить расстояние между ними. — Сильно болит? Нику потребовалось несколько мучительно долгих секунд, чтобы сообразить, о чëм она говорила. Ещё несколько ушло на осознание того, что, как это ни странно, уже ставшая привычной боль в челюсти и рёбрах исчезла — всё, что он сейчас чувствовал, помимо дикой усталости и желания провалиться в сон как можно скорее, это непривычную тяжесть и онемение в конечностях, что было несказанно лучше по сравнению со вчерашним днём. — Не особо, — честно признался он, стараясь избавиться от настойчивого ощущения её пронизывающих глаз на себе. Клэр, казалось, такой ответ не удовлетворил, но даже её малочисленных познаний о такте (и ещё более скромных — о личных границах) хватило, чтобы удержаться от дальнейших расспросов. — Я всегда знала, что Агнес — та ещё старая сука, но это даже для неё уже перебор, — она хмыкнула и подтянула колени к груди, обхватив их тонкими руками, словно ей вдруг стало холодно в конце июня. — Грëбанная садистка. На её месте мне уж точно было бы жаль подпортить такую смазливую мордашку… Оставив её комментарии без ответа, Ник впервые за последнее время задумался, насколько, наверное, хреново выглядел. Перед завтраком ему действительно выдали одежду, как и обещали, предварительно затолкав под ледяной душ — его сопровождающий даже намекнул, что был бы не против помочь, если сам он не справится, и что-то у Ника внутри сжалось от мысли, насколько много о нём было известно всем окружающим. Может, заперев его в тёмном подвале, первым делом Агнес провела тщательный досмотр его вещей, а тетрадь, так бережно скрываемую больше года, зачитывала вслух всему персоналу? Из уже успевшего сложиться о ней мнения Ник мог предположить, что так оно и было. Стоя под потоком ржавой ледяной воды, смывавшей с него запекшуюся темно-багровую корку крови, Ник не ощущал холода. Он чувствовал себя выпотрошенным, словно какой-то жизненно важный орган оказался безжалостно вырван из его тела и брошен на всеобщее обозрение, а он сам по необъяснимой, абсолютно нелепой и невозможной случайности остался жив. Он успел мельком рассмотреть начинавшие проступать на рёбрах синяки разных оттенков бледно-серого, пурпурного и бордового, прежде, чем грубый голос за дверью потребовал «шевелиться быстрее, пока он сам не помог ему с одеждой», только и всего. В ванной, куда его отвели, не было зеркала, так что Ник не мог в полной мере оценить ущерб, нанесённый его лицу, за исключением немного опухшей после удара челюсти. Наверное, так было даже лучше, почему-то подумалось ему. Лучше было оставаться в неведении. — Так вот где ты пропадаешь! Знакомый голос, точно пробившись через толщу воды, вырвал его из течения собственных мрачных мыслей, и Ник едва сдержался от внезапного порыва броситься своему спасителю на шею с благодарностями — уже второй раз за последние двенадцать часов, как услужливо подсказала память. Кажется, это уже становилось в некотором роде традицией. Клэр мгновенно помрачнела, очевидно, крайне недовольная любым вмешательством извне, которое вынудило бы её отвлечься от собеседника, но Твелв даже не посмотрел в её сторону. Его присутствие каким-то чудодейственным образом успокаивало, как и предыдущей ночью в карцере, и Ник позволил себе расслабиться, только сейчас в полной мере осознав, что практически не дышал всё это время. — Я же пообещал, что найду тебя, — он улыбнулся точно так же, как тогда, стоя на пороге, и вдруг, без всякого предупреждения подавшись вперёд, стиснул запястье Ника тонкими бледными пальцами. — Пойдём, ты должен встретиться кое с кем. Может, слишком сбитый с толку, чтобы сопротивляться (а может, только и мечтавший о том, чтобы сбежать), Ник поспешно кивнул Клэр, пробормотав что-то, что должно было отдалённо напоминать извинение. Даже не видя её выражения лица, он готов был поклясться, что та взглядом стремилась вот-вот прожечь в его спине дыру — по правде говоря, Ник начинал завидовать невозмутимому спокойствию Твелва, который по-прежнему делал вид, что не замечает её. — Выбор за тобой, но позволь дать один совет напоследок, красавчик, — наконец насмешливо фыркнула та, явно обращаясь к Нику, и он замер, не оборачиваясь, в нескольких шагах от неё. — Лучше будь аккуратнее, выбирая себе здесь компанию. По всей видимости сказав всё, что собиралась, Клэр замолчала, и прежде, чем Ник успел придумать ответ, он почувствовал, как Твелв нетерпеливо потянул его за собой.
