IV.
18 июля 2022 г., 22:44
Балтимор, Мэриленд
Суббота, 24.06.1967
Её звали Рейчел. Шестьдесят седьмая, как вскользь обронил Твелв, продолжая сжимать его руку, хоть в этом больше и не было необходимости — Ник пошёл бы за ним куда угодно, если это означало избавиться от странного ощущения взгляда Клэр, пробиравшего, казалось, до самых костей. До сих пор у него не было объективных причин не доверять Твелву (за исключением, разве что, его упорного рвения использовать номера вместо имён), и всё же Ник невольно задумался, снова и снова прокручивая в голове последние слова той. Имела ли Клэр в виду кого-то конкретного, или просто решила предостеречь его на всякий случай? Ник не был уверен наверняка, но вынужден был признать её правоту. Возможно, ему и правда не помешало бы стать осторожнее, когда дело касалось заведения новых знакомых. Рейчел, казалось, даже не заметила их приближения. «Дневная» была одним из немногих помещений, способных похвастаться не только своей площадью, но и окнами, выходившими на солнечную сторону — здание больницы, похоже, было специально спроектировано так, чтобы большинство окон первого этажа обозревало отведённый для прогулок внутренний дворик. Редкие солнечные зайчики беспрепятственно скользили по полу, стенам и потолкам комнаты, слишком чуждые и несвойственные этому мрачному месту, чтобы задерживаться здесь надолго. Издалека могло показаться, что девушка попросту мирно заснула, греясь в мимолётных лучах тепла, и Ник на мгновение замер, не решаясь сделать шаг и потревожить её. Светлые, почти как у Твелва, волосы обрамляли её по-детски безмятежное лицо — закрыв глаза и позволив солнцу ласкать бледную кожу, она не шевелилась, словно боясь спугнуть непостоянное небесное светило, и больше всего в тот момент напоминала Нику фарфоровую куклу, мираж, сотканный из воздуха, нежели живого человека. Твелв приблизился первым, легко коснувшись её плеча, и та едва заметно вздрогнула, открывая глаза. — Я привёл его, — негромко объявил он, по всей видимости, имея в виду Ника, и девушка наконец перевела на него взгляд, будто только после слов Твелва заметив его присутствие. Её глаза, льдистые и пронзительно-голубые, равнодушно скользнули по его лицу. — Так ты и есть тот самый новенький? Выражение её лица по-прежнему не выражало ничего, кроме скуки, но в голосе, как показалось Нику, промелькнуло нечто, напоминавшее интерес. Не дожидаясь его ответа (а может, и не нуждаясь в нём вовсе), она снова отвернулась к окну. — Твелв говорил о тебе. Я Рейчел. Эф-сто-шестьдесят-семь, если быть точнее. — Ник, — тот помедлил, прежде чем продолжить, скопировав её манеру. — Двести девятнадцатый. На самом деле, ему хотелось сказать больше. Намного больше — вопросы, как сборище надоедливых насекомых, неустанно жалили его мозг изнутри, только и выжидая подходящего момента, но что-то его останавливало. С прошлой ночи Ник, наплевав на голос здравого смысла, твердивший быть осторожнее, жаждал снова остаться с Твелвом наедине и наконец спросить обо всём: по какой-то необъяснимой причине он был уверен, что только тот мог дать ответы на все его бесчисленные «почему». — Быстро учишься, — отстранённо похвалил Твелв, казалось, слишком увлечённый тем, что выглядывал кого-то в толпе. — Она опаздывает сегодня. — Сегодня суббота, — безразлично пожала плечами Рейчел. — Наверное, слишком занята. Если нам повезёт и Мюллер будет в достаточно хорошем настроении, чтобы опустить её под стол, может, задержится ещё на полчаса, но не больше. Оставив её комментарий без внимания, Твелв нахмурился, а Ник вдруг неожиданно для себя отметил, что при солнечном свете его глаза оказались вовсе не чёрными, как ему почудилось в темноте карцера, а карими — цвета горького шоколада, если уж на то пошло. В прокуренном золотистом воздухе комнаты танцевали пылинки, заставляя его казаться жидким и тягучим, словно патока. Время здесь — Ник был практически уверен в этом — подчинялось своим, отличным от внешнего мира законам и правилам, как и всё остальное. Она появилась прежде, чем Ник успел спросить, неизменно возвестив о своём приближении цокотом каблуков. Её внешний вид, как могло показаться на первый взгляд, ничуть не изменился с тех пор, как он видел её в приёмной в последний раз — всё та же длинная юбка в пол чёрного цвета и тот же строгий пучок на голове — но, если присмотреться внимательнее, кое-что все-таки отличалось: из безупречного прежде пучка там и тут выбивались непослушные прядки, словно она собирала его в спешке, забыв посмотреться в зеркало, а на губах, вопреки тщательным попыткам стереть, сохранился едва заметный след ярко-красной помады. Негромко переговариваясь о чём-то с одним из санитаров, дежуривших у двери, Агнес выглядела непривычно довольной (настолько, насколько это слово вообще имело право быть к ней применимо), и именно в этом, пожалуй, заключалось основное неуловимое поначалу различие. Поймав себя на этой мысли, Ник не смог удержаться от короткого язвительного смешка. С её появлением вся дневная, прежде напоминавшая неустанно гудевший пчелиный улей, словно по негласной договорённости замерла: ожидание, почти осязаемое, повисло в воздухе, заполняя собой всё пустое пространство комнаты и каким-то образом передаваясь даже «лунатикам». Ник не мог сказать наверняка, чего именно все ждали, но смутное предчувствие (или это была просто притуплённая лекарствами боль от свежих ссадин и синяков?) услужливо подсказывало не слишком-то надеяться. Должно быть, Агнес действительно верила, что хозяин, сперва избивший свою собаку до полусмерти, а после милостиво бросивший ей кость — хороший хозяин. Себя же настоятельница искренне считала лучшей из лучших в своём деле, а обезболивающие, которые Ника заставили принять, — высшим проявлением собственного всепрощающего милосердия и сострадания. — Как себя чувствуешь сегодня, Джеффри? — она остановилась, глазами-рентгеновскими лучами сканируя рослого рыжего парня со шрамом над верхней губой, до этого угрюмо тасовавшего колоду карт. Тот, кажется, только нахмурился ещё больше, не отрываясь от своего занятия. — Не надейтесь заставить меня, мэм, я всё уже давно сказал. И вам, и вашему мозгоправу. Хотите держать меня здесь — пожалуйста, всё лучше, чем в тюрьме, но колёса глотать не буду и точка. Ник почувствовал, как Твелв рядом вздрогнул и обхватил себя руками, делая шаг назад. Когда Агнес заговорила снова, её голосом вполне можно было заморозить добрую половину тающих ледников где-нибудь на северном полюсе, но Джеффри даже глазом не моргнул. — Никто здесь не заинтересован в том, чтобы удержать вас, уж поверьте, — медленно проговорила она, обманчиво спокойная, точно небо в предверии уже готовой разразиться бури. — И доктор Мюллер, и я желаем только одного — вашего скорейшего выздоровления, и если вы откажетесь сотрудничать добровольно… Что ж, мы будем вынуждены применить иные методы воздействия, хоть мне очень и не хотелось бы этого. — Что, привяжете меня к кровати и будете кормить с ложечки? — усмехнулся рыжий, тщетно оглядываясь вокруг в поисках поддержки. Все, кроме него, казалось, даже перестали дышать: большинство замерло, опустив глаза в пол или уставившись в окно, а те, кто посмелее, со смесью восторга и жалости наблюдали за заранее обречённой попыткой переворота издалека, как смотрят на героический подвиг безумца, только что самостоятельно подписавшего себе смертный приговор. — Честно, мэм, я бы с радостью, да только жаль ваши кровати, не выдержат ведь, — отложив карты, Джеффри со скрипом отодвинул стул и поднялся в полный рост, наглядно демонстрируя своё превосходство над настоятельницей, даже на своих каблуках едва достававшей тому до подбородка. Откуда-то сзади всё же донеслись редкие смешки, тут же старательно замаскированные под кашель. Краем глаза Ник отметил, как Рейчел незаметно напряглась, всё ещё избегая смотреть в сторону основного места действия. — А знаете, что я думаю? — очевидно, заводился всё больше Джеффри, удовлетворённо оглядывая толпу с видом лидера, готового повести за собой восстание. — Я думаю: к чёрту полумеры! Хотите — прикажите уже отрезать нам яйца, как бродячим котам, если этого вы добиваетесь эффектом своих… — Достаточно. Потребовалось всего лишь одно слово, короткое и ёмкое, как звук опустившейся гильотины, чтобы Ник понял, как на самом деле ошибался. Он напрасно ждал бури: Агнес никогда ей не была. Словно повинуясь неведомой силе, Джеффри покорно замолк на полуслове. Ник замер, не в силах отвести взгляд или хотя бы пошевелиться. Медленно обведя комнату глазами, Агнес, по всей видимости, осталась довольна произведённым впечатлением и кивнула своим мыслям, сделав знак дежурным санитарам у двери подойти. — Джим, Сэмюэл, не будете ли вы так любезны сопроводить мистера Майерса? Он немного перевозбуждëн, думаю, ему не помешает немного успокоиться и прийти в себя, как считаете? Неловко переступая с ноги на ногу, те неуверенно переглянулись, прежде, чем наконец сдаться и кивнуть. Вместе с этим спало и всеобщее оцепенение: со стороны Ник наблюдал, как рослого Джеффри оттеснили к дверям на глазах у всех. Санитары следовали за ним с обоих сторон на манер тюремных конвоиров, и Ник подумал, что реши тот сопротивляться, их шансы — двое против одного — были бы примерно равны, но Джеффри не решился. Он не задержался на пороге, не поднял головы, не сказал больше ни слова, будто окончательно смирившись со своей участью и оттого на месте уменьшившись едва ли не в два раза, лишив себя и без того иллюзорной возможности победить. — Что теперь с ним будет? — не задумываясь, выдохнул Ник достаточно громко, чтобы Твелв и Рейчел услышали, но недостаточно, чтобы привлечь к себе лишнее внимание. Агнес, пусть и удовлетворённая окончательным торжеством мира и спокойствия в своих владениях, всё ещё оставалась поблизости, и никому из присутствующих не хотелось стать следующим, кто перейдёт ей дорогу. — Наверное, попадёт на второй этаж, — с отсутствующим видом отозвался Твелв, продолжая буравить взглядом пол, и пояснил: — Она всегда так делает. С теми, кто нарушает порядок. Вдруг он резко поднял глаза, точно кто-то позвал его, и внимательно вгляделся в лицо Ника — прямо как прошлой ночью, запоздало подумал тот. — Вчера, когда я искал тебя, я боялся, что она… что ты тоже там, — понизив голос до едва различимого шёпота, на одном дыхании выпалил Твелв прежде, чем Ник успел спросить что-то ещё. — Я не знал, куда она тебя поместила, но мне повезло. Если она решит, что ты опасен для неë… — Майерс сам виноват, — впервые за всё время подала голос Рейчел, бросив на него предупреждающий взгляд, и пожала плечами в ответ на вопрос, должно быть, ясно читавшийся на лице Ника. — Это чистой воды самоубийство. Единственное и главное правило, действующее для каждого, кто переступает порог этого места — не высовывайся и не переходи дорогу сестре Агонии, если, конечно, не хочешь, чтобы твои мозги поджарились и покрылись золотистой корочкой, как индейка на день благодарения. Воображение услужливо предоставило Нику красочную, точно сошедшую с глянцевых журналов для домохозяек, картинку настоятельницы, накрывающей у себя дома праздничный стол с мозгами рыжего бунтовщика Джеффри на серебряном подносе в качестве заглавного блюда, и он почувствовал внезапное острое желание на всякий случай избавиться от недавнего завтрака. — Неужели нет ничего, что мы можем сделать? — сдавленно выдавил он, переводя умоляющий взгляд на Твелва, который, в отличие от Рейчел, казался не менее подавленным, чем он сам. Собственный голос прозвучал непривычно хрипло, как после болезни. — Всё не так плохо, — поспешил успокоить его тот, словно не до конца определившись, кого именно старался в этом убедить — Ника или себя самого. — По крайней мере, он выглядел достаточно крепким. Думаю, он будет в порядке. — Это действительно мило с твоей стороны, но он прав. Лучше бы тебе сейчас задуматься о себе, Робин Гуд, — Рейчел многозначительно вздернула бровь, на мгновение дольше задержавшись острым, как кинжал, взглядом на его лице, и Ник отвёл глаза первым, почему-то ощущая себя ещё хуже, чем раньше. Ощущение собственной беспомощности всегда было хуже всего. Всю свою жизнь Ник, казалось, только и делал, что подводил всех, кто был ему дорог — он ничем не мог помочь Трэю, одним своим прикосновением разрушив лучшее, что когда-либо случалось с ним; он ничем не мог помочь матери и даже самому себе. Он мог потратить ближайшую вечность, пытаясь доказать обратное, но какой в этом смысл, если Рейчел была права? Возможно, он заслуживал быть здесь гораздо больше, чем мог когда-либо представить. Может, даже гораздо больше, чем любой из них. И всё же что-то внутри упрямо противилось этой мысли. Часть его, продолжавшая твердить, что он не болен — признать это значило бы предать то последнее, в чëм он был уверен наверняка. Лишиться самого себя. Ник не был готов к этому, пока нет. — Мы должны выбраться, — вырывается прежде, чем он в полной мере осознаёт сказанное, но Ник упрямо продолжает, боясь навсегда потерять остатки уверенности, если остановится сейчас. — Это неправильно, всё это. То, что она делает. Подумайте, мы можем помочь всем им, если только найдём способ… — Так тебе ещё не сказали? — Рейчел выдаёт странный, горький смешок, но он не решается поднять глаза и выдержать её взгляд снова. Она медлит долго, слишком долго, точно до последнего надеясь, что Твелв вмешается и избавит её от этой участи. Тот, кажется, даже не смотрит в её сторону, снова полностью поглощённый своими мыслями, и ей приходится продолжить, медленно, слово за словом вынося окончательный приговор. — Отсюда есть только один выход, и уж точно не через парадные ворота. Может, в своих мечтах ты и Моисей, ведущий за собой народ к спасению, но в реальности это место — что-то вроде свалки поломанных запчастей: отбросы, такие как мы, попадают сюда, когда оказываются не нужны обществу, и остаются, чтобы не мозолить никому глаза, вот и всё. Вот и всё. Сердце, бешено колотившееся о грудную клетку, будто стремясь пробиться наружу, делает последний удар и безжизненным камнем падает куда-то вниз — в бездонную пропасть. Ник даже смутно благодарен: голова, кажется, немного кружится от недостатка кислорода, но вместе с потоком крови прекратились и все остальные ощущения, так что это вовсе не так плохо. Рейчел всего лишь подтвердила его собственные догадки, но Ник почувствовал себя значительно хуже, чем просто слепцом. Что на свете может быть ужаснее, чем человек, не замечающий очевидных вещей, всё это время лежавших у него под самым носом? Ответ оказался до смешного прост, и Ник, не сдержавшись, сдавленно засмеялся. Ужаснее может быть только человек, выбирающий их не замечать. Наверное, он вздрогнул, когда запоздало почувствовал тепло чужого прикосновения к своему плечу. Хриплый смех комом встал поперёк горла, и Ник неуверенно поднял голову — только для того, чтобы встретиться с потемневшими от затаившейся тревоги карими глазами напротив. Твелв по-прежнему не проронил ни слова, но это было и не нужно: Ник не был уверен, что услышал бы. Внутри него, вместо крови распространяясь по венам, заполняя собой каждую клеточку тела и вытесняя оставшиеся мысли, разливалась тяжёлая, всеобъемлющая пустота. — …жу, вам уже лучше, мистер Коллинз? Не сразу осознав, что Агнес обращалась к нему (и, по всей видимости, ждала какого-то ответа), Ник оторопело сверлил взглядом блестевшие из-под подола юбки носки её чёрных туфель. Надо же, он и не заметил, когда она подкралась. А может, она на самом деле никуда не уходила и пробыла здесь всё время их разговора? Эта версия казалась вполне правдоподобной и не лишëнной смысла. На всякий случай он кивнул, и где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что он сам сейчас мог запросто сойти за одного из «лунатиков», покорно и с отсутствующим взглядом выполнявших её указания. В любое другое время Ник, наверное, испугался бы — но пустоте было плевать, даже если бы сестра Агония приказала снова вернуть его в карцер или другое место, предназначенное нарушителям порядка, судя по всему, куда более страшное. Настоятельницу такой расклад, по всей видимости, вполне устраивал. — В таком случае, следуйте за мной. Доктор Мюллер хочет видеть вас.* * *
Он почти не помнил, как долго петлял по бесконечным коридорам мужского крыла, точно в непроходимом тумане, ориентируясь на звук шагов шедшей впереди Агнес. Кабинет местного психиатра, молодого доктора Алана Мюллера, находился на том самом запретном для большинства пациентов втором этаже, но даже этот факт, казалось, продолжал неуловимо ускользать каждый раз, когда Ник пытался мысленно связать картинку воедино. Сам же доктор Мюллер, в отличие от большинства мозгоправов (по крайней мере, в воображении Ника) производил скорее приятное впечатление, нежели наоборот: он был невысоким, сочетал идеально выглаженный костюм с очками в тонкой оправе и предпочитал гладко бриться, что заставляло его выглядеть ещё моложе своих лет. Его кабинет был забит книгами (некоторые, как смутно отметил Ник, не только на английском, но и на немецком) с труднопроизносимыми названиями, от одного вида которых способна была развиться мигрень, а один из стеллажей как вишенка на торте украшало изрядно потрёпанное чучело филина с выпученными глазами. Этот пустой, безжизненный взгляд почему-то особенно запомнился Нику, ещё долго невольно заставляя кожу покрываться мурашками. Мюллер говорил негромко и вежливо, хоть и казался почти настолько же вымотанным, как Ник, если не больше — под глазами у него пролегли тёмные круги, следствие явно многодневной бессонницы. Ник помнил, как помедлил на пороге, прежде чем войти, и оглянулся на Агнес. Та нетерпеливо кивнула ему, очевидно, собираясь оставить их наедине. Ник не был уверен, стоило ли ему чувствовать от этого облегчение. В конце концов, Мюллер поприветствовал его, жестом указав на стул напротив. — Думаю, вы и так знаете, о чём я собирался с вами поговорить, мистер Коллинз, — он устало потëр переносицу под очками, облокотившись на спинку кресла, и Ник пожал плечами в ответ. Он не знал. Он вообще больше не был уверен в том, что знал хоть что-то. Мюллер, похоже, если и ожидал совсем другой реакции на свои слова, то ничем этого не показал. — Вы, конечно, можете мне не верить, но я вам не враг. Из всех здесь присутствующих, — он всего на мгновение взглянул в сторону закрытой двери, но этого было достаточно, чтобы Ник понял намёк. — Я менее всего настроен удерживать вас здесь против воли, и намереваюсь помочь вам, если только вы позволите мне это сделать. Ник замер, с трудом пытаясь осмыслить услышанное. Он не доверял Мюллеру, это точно — если уж на то пошло, вряд ли он мог полностью доверять хоть кому-то здесь. В этих стенах каждый был сам за себя, если дело касалось собственной безопасности; Нику потребовалось не так много времени, чтобы уяснить эту простую истину раз и навсегда. — Вы правы, — наконец едва заметно усмехнулся он, поднимая глаза на внезапно посветлевшего психиатра, прежде, чем завершить фразу. — Я вам не верю. Тот понимающе кивнул, ничуть не показавшись Нику удивлённым или раздосадованным, точно заранее уже предвидел подобный ответ и был к нему полностью готов. — Думаю, у меня есть кое-что, что способно убедить вас, — с этими словами Мюллер потянулся к ящику стола, готовый, по всей видимости, прибегнуть к финальному козырю. Когда он наконец извлёк что-то из кипы бумаг, Ник замер, не в силах выдавить ни слова. Пожалуй, он действительно ожидал увидеть что угодно — что угодно, кроме этого. На столе перед ним лежала тонкая, с потрёпанными уголками тетрадь, с которой Ник уже не единожды успел распрощаться навсегда. Мюллер улыбнулся, довольный безотказной работой собственного плана. — По какой-то причине мне показалось, что это принадлежит вам, — он снова откинулся в кресле, давая Нику молчаливое позволение делать с ней всё, что ему заблагорассудится, а когда наконец продолжил, его голос вдруг непривычно посерьёзнел. — Как профессионал, я искренне убеждён, что ведение любых дневников носит сугубо положительный терапевтический характер, поэтому можете не беспокоиться — никто из персонала, включая сестру Агнес, не имел доступа к вашим личным записям. Я не прошу от вас многого, Николас, дайте мне всего лишь шанс завоевать ваше доверие, и обещаю, я его не подведу. Едва дыша, Ник бережно провёл кончиками пальцев по знакомой, правда, успевшей изрядно помяться за время пути обложке — как будто от одного неосторожного движения та могла снова бесследно исчезнуть, превратиться в горстку пепла и осыпаться прямо у него в руках. Мюллер не торопил его с ответом, и Ник неожиданно даже для самого себя почувствовал нахлынувшую волну благодарности к нему. Он всё ещё не имел права ослабить бдительность, но, как с неохотой приходилось признать, в его нынешнем положении дел выбор был крайне невелик. — В чем ваша выгода помогать мне? — по ощущениям, должно быть, прошли бесконечно долгие несколько часов, когда Ник заговорил снова. Собственный голос на мгновение показался ему незнакомым, точно принадлежавшим кому-то другому, но всё же он упрямо продолжил, стараясь заставить себя прозвучать как можно более беспристрастно. — Пытаетесь очистить карму после всех несчастных подопытных кроликов на вашем счету? — А в чëм, по-вашему, моя выгода от вашего нахождения здесь? — вопросом на вопрос ответил Мюллер, задумчиво оглядывая Ника, и, не давая тому времени обдумать сказанное, продолжил, точно его терпение уже было на исходе. — Послушайте, пациент, сидевший на этом самом месте до вас, попал сюда после того, как кухонным ножом зарезал собственную жену и двоих детей. Бедная женщина, как он утверждает, специально постоянно подавала ему просто отвратительный остывший кофе. Думаете, можете рассчитывать на место с ним в одном ряду? Ник хорошо помнил оцепенение, охватившее его, как только тот закончил. Наверное, именно этого Мюллер и добивался — заставить его слушать, забыв думать о колкостях, заставить его задуматься. Он, кажется, продолжал говорить, довольный произведённым эффектом, но Ник мог заставить себя уловить только общий смысл отдельных слов — «метод», «лечение», «инновация» — упорно отказывавшихся образовывать друг с другом связные предложения. — Мы оба знаем, что вам здесь не место, Николас, — наконец позволил себе улыбнуться Мюллер, возвращая его в реальность. — Если вы дадите своё согласие, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы могли вернуться к своей привычной жизни как можно скорее. Доктор Алан Мюллер был человеком своего слова — в этом Ник убедился довольно скоро — и всё же в одном он безнадёжно ошибался. Пути к прежней жизни для Ника не существовало с тех самых пор, как он переступил порог этого места, а может, и ещё раньше. Согласиться на чудодейственную терапию значило бы отринуть последнее связующее звено между ним и тем миром, который Ник когда-то знал, который так тщательно выстроил из крупиц всего, в правильность и нерушимость чего верил до вчерашнего дня. Мир треснул до самого основания, когда в тринадцать он осознал, что отличается от других, но выдержал удар и перестроился — теперь же он готов был развалиться окончательно, разбиться на сотни, тысячи осколков, неизменно оставив Ника погребëнным под ними заживо. Но вместе с тем это значило бы последний, а может, и вовсе единственный шанс — шанс на свободу, не ограниченную территорией внутреннего двора и стенами «дневной», если, конечно, Мюллер действительно говорил правду. Он не соврал, позволив Нику сохранить тетрадь — единственную в мире вещь, представлявшую хоть какую-то ценность, а это стоило многого. Даже слишком многого. Пожалуй, даже достаточно, чтобы остаться единственным выжившим после кораблекрушения на необитаемом острове среди бесчисленных обломков. — Я согласен, — выдыхает Ник, и на мгновение, не больше — он готов поклясться в этом — где-то совсем рядом становится слышен звон битого стекла.
Примечания:
следующая глава будет покороче и полегче, обещаю (наверное)
