Show me how to live

      Чонин жалеет о том, что поддался на уговоры друга и все же решил разбавить свое унылое жалкое существование чем-то ярким в тот же миг, едва переступает порог. Небольшой домик, скорее особняк даже сотрясается от громкого музыкального баса, от которого, казалось, вибрируют пол и стены, приглушенный свет мешается с тусклыми проблесками светодиодных лент фиолетового оттенка в некоторых комнатах. Уже в коридоре висит тяжелый запах из смеси духов, алкоголя и разгоряченных тел. Спустя несколько осторожных шагов в юношу врезается хихикающая, уже мало контролирующая себя девица, едва не опрокидывая стакан с чем-то очевидно крепким прямо на новую темную рубашку и извиняется. Не упускает возможности провести свободной рукой по чужой груди, почти забираясь пальцами под пуговицы, но Чонин мягко отстраняет ее. Желание вернуться домой увеличивается с каждой секундой.       - Эээ… Я думал, тут будет… спокойнее. – Почти кричит Феликс, замечая красноречивый взгляд приятеля. Ликси и впрямь выглядит виноватым, и кто Чонин такой, чтобы упрекать единственного друга (Ли искреннее считает их друзьями, но Ян полагает, что определение «хорошие знакомые» подходит больше) в подобном просчете. Мысленно юноша обещает себе: полчаса – и он уйдет. Возможно, вместе, если Ли так же посчитает мероприятие слишком шумным, но скорее всего один, потому что глаза Феликса уже загораются теми знакомыми искорками предвкушения.       Пока приятель отходит к ближайшему столу, чтобы достать им по бутылочке алкоголя, Чонин забредает в первую же комнату и замирает у стены, поправляя чуть стягивающий кожу шеи бархатный черный чокер. Юноша ощущает на себе несколько взглядов – скорее всего, заинтересованных, но ему кажется, что раздраженно-презрительных и уже привычно отгораживается от окружающей реальности собственными мыслями. В этот раз, что не удивительно, это мысли о гребанном идеальном Бан Кристофере Чане.       На самом деле, слишком идеальном. Остаток всей этой недели светловолосый австралиец буквально формировал вокруг Чонина в своем роде зону комфорта. Он желал по утрам доброго утра, в столовой покупал отвратительно сладкий кофе – который Ян не переносил, но все равно пил, почему-то – а перед сном они переписывались так, что ложиться приходилось на пару часов позже обычного. И в студию свою он звал едва ли не каждый день, где младший почти недвижимым изваянием сидел рядом, пока Чан с сосредоточенным видом творил самое настоящее искусство. Не отставали и Чанбин с Джисоном. За обедами они почти насильно вовлекали младшего в диалог, не давая закрыться и погрузиться в мысли о том, что все это слишком хорошо, слишком наиграно, чтобы быть правдой. Хан и вовсе выпросил номер Чонина и теперь в списках его диалогов добавился еще один, состоящий почти полностью из самых упоротых, несмешных настолько, что все же становилось смешно мемов.       И все это накладывалось на то, что за все это время Чан ни одного гребанного раза не позволил себе даже лишнего взгляда. Для Чонина это буквально было орущей красной кнопкой тревоги, потому что в этом случае он просто не знал, что делать. С остальными было понятно – он привлекал их внешне, потому что внутренне привлечь никого был не в состоянии, они хотели его, и в ответ Ян получал мимолетную крупицу внимания, тепла, которая должна бы хоть на время затянуть бесконечную черную дыру в душе, но на деле расширяла ее только больше. С Чаном же все иначе. Чонин искренне не понимал, что в нем, абсолютно сером, безынтересном, не представляющим из себя ничего, кроме вороха мерзких слухов и никогда не смолкающей тревоги могло привлечь такого человека, как Чан. Яркого, талантливого, лучащегося всего, будто чертово персональное солнце.       Ян не понимал, а оттого сомнения и страхи, и так обычно клубком сворачивающиеся внутри, нарастали с еще большей силой.       - Чего задумался? – Ликси буквально подлезает под руку, втискивая в свободную еще влажную от конденсата бутылку ледяного алкоголя. Чонин только пожимает плечами. Он не считает, что его размышления по поводу собственной никчемности и не заслуженности чьего-либо расположения интересны хоть кому-то. – А тут не так плохо, верно?       Все-таки Чонину придется возвращаться одному. Очаровательное личико Феликса раскраснелось и очевидно, та бутылка, что он держал в руках, была уже не первой. С улыбкой приятель обводит взглядом не слишком просторную комнату, почти забитую людьми, где в центре лениво трутся друг об друга под невнятные звуки несколько особо набравшихся первокурсников и вдруг радостно вскрикивает. На невысказанный вопрос Чонина он бормочет что-то вроде «там Сынмин, сейчас вернусь» и тут же исчезает в толпе. Ян хмыкает. Предсказуемый сценарий и все что остается – хорошенько надраться за то время, что он планирует оставаться в этом доме.       Юноша прихватывает еще пару бутылок и устраивается на диванчике в самом углу одной из комнат побольше. Людей здесь меньше, потому что яркий свет люстры под потолком явно не настраивает на романтическую атмосферу, и в целом собравшиеся тут ведут себя более спокойно. Кажется, это старшие курсы, потому что из вырванных из чужих разговоров фраз Чонин разбирает «диплом», «работа» и «как я заебался».       Пока Ян медленно потягивает алкоголь, пытаясь высмотреть среди мелькающих в дверном проеме людей светловолосую макушку Феликса, краем глаза замечает чужой взгляд. Слишком пристальный, чтобы быть случайным и слишком… красноречивый, чтобы суметь расшифровать его неправильно. Интерес, желание, чуть неприкрытой похоти – к этому Чонин привык, потому не чувствует себя некомфортно, когда делает пару глотков из бутылки, а после разворачиваются к буквально пожирающему его взглядом парню. Тот заметно выше остальных, выглядит чуть угрожающе, явно частенько посещает зал судя по внушительной фигуре. Каштановые волосы чуть растрепаны и парень лишь усугубляет положение, то и дело запуская в них пальцы. Ян по лисьи щурится, проводит ладонью по шее, словно случайно прокручивая полоску чокера в вырезе рубашки и улыбается. Своей привычной улыбкой, которая не имеет ничего общего ни с искренностью, ни с весельем.       Парень ухмыляется в ответ и чуть вскидывает свою бутылку, будто поднимая тост.       Давая себе время поразмыслить над тем, стоит ли идти привычным маршрутом или все же нужно отступить и, хотя бы единожды послушать голос разума, который настойчиво уговаривает вернуться домой, Чонин поднимается на ноги и бредет в сторону туалета. Точнее, он думает, что идет в нужную сторону, потому что в этом доме он впервые, алкоголь ударяет в голову сильнее, чем юноше казалось, а шаги выходят каким-то смазанными. Пару раз он сам сталкивается с веселящимися студентами, едва удерживаясь от падения лишь благодаря чужим рукам, как-то слишком нагло шарящим по телу для простого вежливого жеста поддержки, но все же толкается в дверь, которая, как ему кажется, как нельзя лучше подходит для того, чтобы вести в туалет.       И Чонин не ошибается, за ней и впрямь оказывается совмещенная ванна, только по воле случае его опережают. И когда он видит лицо человека, который глядит на него с паникой, замешательством и почти ужасом, Яна будто переклинивает. Внутри словно рубильник поворачивают, а Хенджин – и да, у раковины, опираясь на нее бедрами, пока ему самозабвенно отсасывает очередной первокурсник стоит именно он – бросает в воздух слабое ругательство. Чонин почти трезвым, но уже заволакивающимся странной, непонятной яростью взглядом следит, как старший, все такой же волшебно-красивый, как и раньше, пытается одной рукой оттолкнуть мальчишку перед собой, а другой натянуть штаны. Получается нелепо, движения судорожные, поспешные. Ян кривится. Он выглядел вот так же, обиженно, жалко, будто побитый пес, когда Хенджин же оттолкнул и его? Печально. Только над этим мальчишкой никто не станет издеваться, буквально не давая проходу. А над Чонином стали.       - Смотрю, твои вкусы не меняются. – Зло выплевывает Ян, глядя, как в бессильных попытках что-то объяснить кривятся чужие пухлые губы. А ведь Чонину он действительно нравился. Наверное, последний, к кому младший смог испытать хоть что-то. – Странно, Джинни, ведь ты не гей, так? Просто любишь, когда тебе сосут мальчики помладше. Обычное дело, понимаю. Извини, что помешал.       Чонин вылетает из комнаты так быстро, что не обращает внимания на случайно попавшую под руку вазу, которая летит на пол от неловкого, резкого движения. Внутри у него все клокочет от дикой мешанины чувств. Он думал, что давно отпустил все. Что больше никогда не будет ощущать себя таким – потерянным, обиженным, разбитым. Жалким, будто брошенный на улице щенок, которому остается только скулить и ластиться к первому, кто поманит. Поманит и впечатает жесткий пинок под ребра. Без причины, просто так. Просто потому, что сильнее, лучше. И Чонин понимает, что все равно будет идти к протянутой руке, даже зная, что дальше последует отрезвляющая боль, лишь еще раз, пусть даже в последний, ощутить чужую кратковременную ласку.       Усаживаясь обратно на свое место, все еще остающееся свободным, Ян прикладывается к третьей бутылке и пьет, почти не останавливаясь даже для того, чтобы перевести дух. В голове, на миг прояснившейся, снова все плывет, но ровно настолько, чтобы Чонин сумел подняться и под легкие смешки окружающих приблизиться к тому самому парню.       - Не хочешь познакомится поближе? – Шепчет он почти на ухо незнакомцу, для чего юноше приходится привстать на носочки – тот значительно выше и вблизи выглядит еще более угрожающе. Тормоза, впрочем, уже сорвало и Чонин лишь ухмыляется, когда его хватают за руку и утягивают в сторону лестницы на второй этаж. Оставшиеся внизу отвешивают пару сальных, совсем уж глупых шуточек, но в целом воспринимают происходящее спокойно.       На втором этаже располагаются, кажется, несколько хозяйских спален и ванная, за одной из плотно прикрытых дверей уже слышатся неясное копошение и чьи-то глубокие, полные пьяной страсти женские стоны. Чонин ловит на себе брошенный через плечо взгляд и во второй раз за вечер понимает, что проебался. Хмель быстро выветривается из головы под волной подступающей паники, а его уже заталкивают в свободную спальню, захлопывая дверь. Ее стук звучит словно похоронный набат.       - А ты и впрямь такой горячий, как о тебе говорят. – Медленно оттесняя Чонина к кровати, бормочет явно перепивший парень и Ян отчего-то с нервным смешком думает, что так и не узнал, как зовут человека, который собирается прямо сейчас банально трахнуть его на вечеринке. Как будто это принципиально поменяло бы его жалкое положение. – Маленькая горячая шлюшка.       Парень буквально впивается в губы Чонина, которого от такой близости, от запаха чужого парфюма, от всей ситуации в целом начинает мутить, обхватывает руками шею, чуть сжимая – не пугая, не лишая воздуха, но явно демонстрируя силу. Ян паникует. Делает несколько бессмысленных попыток вырваться, но против навалившегося на него незнакомца они явно не имеют никакого действия. Чужой язык тем временем вовсю хозяйничает у него во рту, поцелуй уже не просто жадный, парень, лежащий теперь прямо на младшем на широкой хозяйской постели буквально имеет его, то и дело оставляя болезненные укусы. Чонин стонет от страха, отвращения к самому себе и бесплодности попыток вырваться. Наверное, он начинает беззвучно рыдать, потому что ощущает, как по щекам бегут влажные дорожки, а безымянный незнакомец вдруг отрывается от своего крайне увлекательного занятия и недоуменно, с легкой долей пренебрежения глядит сверху вниз.       - Да отвали ты! – выдыхает, наконец, Чонин хрипло, так и не переставая всхлипывать. Отталкивает неприятно тяжелое тело, отползая на другой край кровати. Дрожащими в подступающей истерике пальцами пытается застегнуть уже расстегнутые чужими руками пуговицы, но получается не сразу. Хватает куртку и слыша летящее в спину презрительное «ебанутый» буквально вылетает прочь.       Он не знает, как оказывается в саду за домом. Не помнит, как добирается до одиноко стоящего дерева, как опускается прямо на землю, как трясущимися пальцами набирает уже знакомый номер. Приходит в себя Чонин только тогда, когда слышит второй гудок и резко обрывает звонок. Нет, нет! Он не должен грузить посторонних людей своими проблемами, Чонин не тот, за кого будут волноваться, тревожиться, а потому не стоит даже делиться переживаниями. Чан увидит звонок уже явно утром и можно будет сказать, что ошибся.       Но экран телефона внезапно вспыхивает и настойчивое гудение сообщает о том, что старший все же увидел звонок.       Чонин сбрасывает. Сбрасывает и второй раз, когда звонок повторяется спустя несколько секунд. Когда Чан набирает в третий, младший все-таки отвечает, не сразу попадая по кнопке принятия вызова.       - Чонин? – в голосе тревога. От этого Ян начинает рыдать еще сильнее, уродливо размазывая по щекам макияж и зажимая рот ладонью, чтобы не было слышно всхлипов. – Чонин, все хорошо? Чонин, пожалуйста, ответь.       Юноша молчит. Но голос еще несколько раз зовет по имени, и Ян не выдерживает. Громко всхлипывает прямо в трубку и почти скулит:       - Хен, простиии! – Чонин будет ненавидеть себя за эту слабость, но потом. Пока ему страшно, больно и хочется как можно скорее оказаться в любом месте, кроме этого. – Хен, пожалуйста, ты можешь забрать меня?       - Адрес? – в противовес рыдающему младшему, Чан слышится собранным и сосредоточенным. Чонин почти воет, но вспоминает, какой адрес сам называл таксисту, когда добирался сюда. – Чонин, сейчас ты в безопасности? Оставайся там, я буду через пятнадцать минут.       Старший добирается за десять с половиной. Он в джинсах и растянутой, явно предназначенной для сна майке, его волосы растрепаны и ореолом окружают бледное лицо с закушенной губой. Чонин, сжавшийся в клубок под несчастным деревом, боится увидеть в чужом взгляде презрение или отвращение, потому что ну вот он весь такой, в слезах, соплях, с потекшей тушью и подводкой, сидит задницей прямо на земле и до сих пор всхлипывает. Такие никому не нужны. Такие должны справляться сами, а Чонин посмел попросить помощи. Но старший не выглядит раздраженным. Он явно испуган, хотя и пытается не показывать этого, но, когда он поднимает вмиг ослабевшего, дрожащего Яна, одной рукой обхватывая за талию, а другую устраивая на собственной шее, Чан не кажется недовольным.       - Поедем ко мне. Не хочу оставлять тебя одного в таком состоянии. – только шепчет негромко старший, когда осторожно укладывает Чонина на заднее сиденье старенькой, но все еще довольно живой Киа. Ян только кивает, когда закрывает глаза и чувствует на плечах тяжесть чужой, пахнущей ванилью куртки.       Младший смутно ощущает, как его бережно поднимают и куда-то несут. Алкоголь окончательно накрывает, в голове все плывет, от все еще не перебитого вкуса чужих губ мутит и Чонин старается как можно больше вдыхать сладковатый запах, который успокаивает. Глаза плотно прикрыты, по щекам то и дело стекают одинокие дорожки слез, которые юноша даже не контролируют – они просто бегут от жалости, от бесконечной усталости и чувства презрения к себе такому. В полусонном состоянии Чонин понимает, что его вновь опускают куда-то на относительно мягкую поверхность – диван или кровать, не понять - а спустя пару мгновений на лоб опускается холодное влажное полотенце. Младший не удивится, если от того сейчас повалит пар – настолько в его голове все кипит и горит.       Кажется, Чан что-то спрашивает, но все на что способен сейчас Чонин – тихонечко поскуливать, перемежая этот жалкий звук всхлипываниями. Когда чужие пальцы неожиданно оказываются на его шее, младший даже сквозь алкогольный туман весь напрягается, ожидая логичного продолжения, но все, что следует дальше, лишь короткий щелчок застежки тугого украшения. Чокер осторожно убирают и дышать сразу становится чуть легче.       Проходит, наверное, еще полчаса, в которые Чонин не может уснуть, беспокойно ворочается с бока на бок, пытаясь безуспешно отыскать положение, в котором окружающее пространство не будет ходить ходуном, неосознанно нервно царапает отросшими ногтями запястье – точнее, пытается, потому что его руки мягко перехватывают и отводят в стороны. Шепчет что-то похожее на извинение, но сам не уверен, в том, что говорит.       Более-менее в себя младший приходит, когда тошнота все-таки становится невыносимой и он буквально сползает с дивана на пол, низко опуская голову между расставленных коленей и пряча лицо в ладонях. Дурнота проходит, но ощущение собственной никчемности вновь накатывает с новой силой, и Чонин тихонько рыдает, даже не задумываясь, что выглядит сейчас до отвратительного жалко.       - Чонин, - тихонько зовет голос за спиной и младший только вздрагивает, с силой закусывая кожу на ладони, чтобы не зарыдать уж откровенно в голос. Ему одновременно и хочется, и не хочется утешения и чужого сочувствия. Он просто не знает, как реагировать на них. – Чонин, тебе что-нибудь… сделали?       Оу… Ян даже перестает рыдать, изумленно вскидывая брови и размазывая по лицу остатки истерики и еще не смытого слезами макияжа. Чан решил, что на этой вечеринке его трахнули против воли? Чонин не знает, смеяться ему или вновь плакать. Ну да, что еще могли захотеть сделать с такой шлюхой, как он. И юноша все же начинает смеяться. Громко, до болезненных спазмов в животе. Он безумно хохочет – прямо как тогда, с Хенджином, видимо, организм так и не выработал более эффективных защитных механизмов – пока чужие руки не обхватывает его будто со всех сторон и не прижимают к широкой теплой груди. Младший замолкает в тот же миг, когда слышит под ухом размеренное, спокойное биение сердца.       - Тшшш… - Чан покачивается из стороны в сторону, будто баюкая маленького ребенка и Чонин стихает, измотанный событиями вечера и собственными эмоциональными американскими горками. – Извини, если обидел. Просто ты выглядел таким напуганным, что я решил, что случилось что-то плохое. Прости, Чонин.       - Зачем я тебе нужен? – Младший вскидывает голову и его взгляд удивительно трезвый. Тяжелый, пронизывающий, до ужаса серьезный, но более не затуманенный алкоголем. И Чонин терпеливо ждет ответа на вопрос, пережидая чужое изумление. – Зачем ты приехал? Зачем перезвонил? Кто из нормальных людей поедет глубокой ночью забирать с какой-то студенческой вечеринки пьяного вдрызг парня, про которого все говорят, что он та еще шлюха, только если… только если сам не хочет получить ничего взамен?       Чонин ладонью накрывает чужой пах и чуть сжимает, внимательно вглядываясь в застывшее лицо напротив. Отмечает, как мгновенно темнеют чужие глаза и позволяет себе ухмылку, полную чего угодно, только не веселья. Вот оно. Все наконец-то становится на свои места и Чонин может вновь ощутить себя уверенно, правильно. В таких ситуациях он знает, что делать, только тут он чувствует себя на своем месте. Он даже не хочет спать с Чаном, не сейчас, по крайней мере, но все равно тянется к чужим губам и целует. Сначала осторожно, на пробу, наслаждаясь тем, как хорошо ощущаются чужие обветренные губы под своими собственными, хочет углубить поцелуй, вырвать низкий хриплый стон из широкой груди, просто чтобы понять, что нравится, что его желают, но…       Чан осторожно, без резких движений отстраняет младшего от себя, крепко, но бережно удерживая за плечи и смотря как-то совсем уж с жалостью.       - Чонин, ты не должен…       - Я тебе не нравлюсь? – Ледяным тоном интересуется Чонин. Потому что и впрямь обидно, потому что чужая ласка и «любовь», такие близкие, сегодня явно ускользают прочь. Потому что ну кто будет любить Чонина, если тот не может дать ничего в ответ? Так не бывает, и Ян слишком хорошо это знает.       - Бляяять, - тянет Чан и путается пальцами в своих и без того растрепанных волосах. Он все еще глядит на младшего и после секундной заминки снова привлекает его к себе, обхватывая руками и погружая в теплые, лучащиеся безопасностью объятия. Объятия, которые не обязаны переходить ни во что другое, если хотя бы один из них не готов. А пьяный, разбитый вдребезги Чонин сейчас нуждается явно в чем угодно, но не в сексе. – Ты мне понравился с того момента, как я тебя только увидел. Не веришь? Спроси у Джисона или Чанбина, они слышали о тебе в эти месяцы больше, чем обо мне самом. И когда выдался шанс познакомиться, я просто… Блять, да я в таком восторге был. Ты не представляешь, какой ты интересный, веселый, красивый… Ты нравишься мне так сильно, что я чуть не поседел, когда услышал сегодня твой заплаканный голос в трубке. Если ты скажешь, мы найдем каждого, кто хотя бы косой взгляд бросил в твою сторону на этой проклятой вечеринке и тогда с ними поговорит Чанбин. Нет, Чанбин конечно в целом душка и вряд ли ввяжется в драку, но устрашать он умеет, это точно. Чонин?       - Ммм? – выдыхает младший, потому что говорить сейчас просто неуместно.       - Ты мне нравишься, но это ни к чему тебя не обязывает. Мы можем оставаться друзьями, можем больше не общаться, можем… можем попытаться что-то построить из этого. Но ты ни в коем случае не должен что-то мне или другим людям за то, что они проявляют к тебе заботу или доброту. Я делаю это просто потому, что хочу порадовать тебя и мне не нужно ничего взамен, слышишь?       Чонин слышит. Он слышит каждое слово из тех, что судорожным шепотом проговаривает Чан. Но не верит. Картина его мира не меняется по щелчку, и, хотя сейчас ему комфортно и безопасно, а старший не требует за это ничего взамен, завтра все может поменяться и Ян будет готов к этому. Просто чтобы не сломаться, когда в очередной раз поверит чужим словам, а потом обнаружит себя в унизительном положении того, кто недостоин. Ничего не ждешь от людей – и им нечего тебе предъявить.       Единственное правило, которое Чонин в своей жизни усвоил так хорошо.