Show me how to live

      С той проклятой ночи все становится в разы сложнее. Чонин в панике уходит из чужой квартиры ранним утром. Чан еще спит – причем младший, посыпаясь, обнаруживает себя лежащим под его боком, прямо на постели, куда они оба как-то незаметно для себя переместились после затяжной истерики и душевных разговоров – а потому Ян старается не шуметь, пока быстро и несколько судорожно пытается привести в порядок свой до крайности помятый внешний вид. Из зеркала в ванной на него глядит отекшее лицо с остатками не смытого макияжа, потеками туши на щеках и в ореоле растрепанных волос почти смывшегося окончательно синего цвета. Одной рукой удерживая телефон, чтобы вызвать такси, другой юноша пару раз плескает ледяной водой, надеясь хоть так прогнать остатки алкогольной дымки. Уже в такси Чонин думает, что следовало оставить записку, но после набирает сообщением одно короткое «спасибо» и отключает телефон.       Ян, если и обладает каким-либо талантом, то это талант делать вид, будто ничего не произошло даже после самых жестких своих проебов. Именно поэтому он первые пару дней просто избегает старшего, шарахаясь от него слишком уж откровенно, а потом понимает, что дергается напрасно и Чана в университетских коридорах отчего-то не видно. При этом Чанбин и Джисон мелькают то и дело, не подходя ближе и не заводя разговоров, но поглядывая с любопытством и каким-то невысказанным вопросом. Когда Чан не появляется и через четыре дня, к концу недели Чонин не выдерживает.       - Привет. – неуверенно здоровается Ян, подходя к столу. На его подносе три стакана кофе – хорошего кофе, самого лучшего, которое только может предложить местная столовая – и он расставляет два из них перед ожидающими продолжения друзьями. Чанбин глядит немного осуждающе, и от этого становится не по себе, но Джисон, кажется, только и ожидал чужого первого шага, потому что сейчас выглядит одновременно взбудораженным и довольным. – Извините, что…       - Да забей. – отмахивается Джисон тут же, не давая Чонину закончить и тот ощущает к старшему прилив особой благодарности. Извиняться за собственную натуру все еще неуютно. Ян делает глоток кофе и глядит в стол, не поднимая взгляда, в слабой надежде подобрать нужные слова для мучающего его вопроса. – Хёны привыкли к этому, у меня иногда бывает также. Ты будто из жизни выпадаешь, ни с кем не хочется говорить, писать, звонить. Так что все нормально.       - Не парься. – Вторит другу Со, и его голос теплеет, а по интонациям становится понятно, что тот в привычной манере ухмыляется.       - А где Чан? – Чонин выпаливает вопрос прежде, чем успеет вконец стушеваться и позорно удрать прочь.       - Да это мы у тебя скорее хотели спросить. В понедельник утром он позвонил, сказал, что заболел. Джисон собирался к нему зайти, но он заверил, что все в порядке и приходить не нужно. Бро, а когда Чанни-хен говорит, что все в порядке, это означает, что все нихера не в порядке. – Чанбин под поддакивания младшего завершает рассказ и затихает, явно ожидая каких-либо ответов уже от Чонина. Но тот лишь хмурится. Когда он уезжал от старшего, тот не выглядел больным. Усталым, да, но явно не больным. Что успело случиться всего за несколько часов?       И без того высокий уровень тревожности подскакивает до предела. Чонин пытается затормозить свои мысли, но мозг коварно рисует самые плохие варианты, с каждым из них накручивая все больше и больше подступающей паники.       Скажи кто еще пару недель назад Чонину, что он будет стоять с полным пакетом лекарств и продуктов у чужой двери просто потому, что совесть заест, он бы не поверил. Но вот он здесь, гипнотизирует взглядом равнодушный металл, а изнутри грызет противное чувство вины, которое только и твердит - этот человек вытащил тебя из дерьма, а ты даже не мог позвонить и поинтересоваться здоровьем. С каждой пройденной секундой Чонин казался себе все большим ублюдком и лишь надеялся, что со старшим ничего серьезного.       Наконец, Ян набирается мужества и жмет на звонок. За дверью слышится мелодичная, негромкая трель и больше ничего. Ни звука, способного хотя бы намекнуть, что хён дома. Впрочем, Чонин уверен, что Чан на месте - в окнах того горел свет, когда у самого подъезда юноша вскинул голову, чтобы проверить. Вообще удивительно, как порой сомневающийся в адресе собственной квартиры Чонин умудрился запомнить нужные номер и этаж, учитывая, что сюда его и вовсе несли буквально на руках.       Минута тишины сменяется другой, юноша неуверенно переминается с ноги на ногу, раздумывая, что делать. Затем все же вскидывает руку, мысленно просит прощения у соседей и стучит, вместе с тем прикладывая губы почти к самой двери и кричит:       - Хён! Хён, пожалуйста, открой, это я. Чанни-хён, я...       Чонин не успевает договорить, потому что дверь распахивается и его буквально затаскивают в квартиру. По правде говоря, младший ожидает увидеть все, но не расплывающийся на лице Чана огромных размеров синяк, рассеченную губу, опухшую и явно ноющую, и тугую повязку на груди, которая просматривается под тонкой домашней рубашкой.       - Привет. - Смущенно тянет старший, пока Чонин в изумлении разглядывает его с ног до головы. Бан неосознанно тянется, чтобы почесать затылок, впрочем, тут же болезненно шипит и морщится, хватаясь за перевязанную грудь.       - Что случилось?       Чонин внешне спокоен, но с трудом давит в себе порыв подойти ближе и коснуться чужого лица, будто надеясь прикосновением изгнать последствия явно грубой недавней стычки.       - Да ничего серьезного...       - Хён. - Под взглядом младшего Чан тушуется, ощущает себя одновременно радостным от чужой заботы и растерянным. - Что случилось?       Вместо ответа Чан оставляет Чонина в коридоре и молча уходит куда-то в спальню, возвращаясь с телефоном в руках. Старший выглядит сомневающимся, смятение легко читается на лице, но все же берет из рук Яна пакет и кивком указывает на кухню.       Пока кипятится чайник, пока Чан заваривает по чашке кофе им двоим, пока достает из навесного шкафчика сладости - никто не произносит ни слова.       Чонин понимает, что не добьется от старшего объяснений, если тот не будет готов, а Чан пока явно не решается рассказывать о произошедшем. Младший только радуется, что ему хотя бы открыли и впустили внутрь, потому что после всех выкрутасов самым очевидным решением было бы просто послать его. Впрочем, чуть утихнувшая тревога вспыхивает вновь, потому что что-то в молчании Криса кажется подозрительным и Чонин не может отделаться от мысли, что упускает нечто важное.       Когда тишина явно затягивается, а оба они успевают сделать по глотку чуть остывшего кофе, Чан вновь берет в руки телефон и начинает что-то сосредоточенно листать.       - Я покажу тебе, но обещай, что не расстроишься.       - Я не могу обещать, что не расстроюсь, хён. - Чонин чуть усмехается. Кажется, голос тревоги и впрямь не обманул в этот раз и она оказалась скорее предчувствием, чутьем, нежели просто предположением. Теперь Ян со стопроцентной уверенностью мог сказать, что так или иначе связан со всей этой ситуацией, даже если и не понимает до конца, как именно. - Но я точно расстроюсь, если ты соврешь.       Чан понимающе кивает и резко протягивает свой телефон младшему. Чонин с растерянностью глядит на открытый на чужом экране диалог в мессенджере. Диалог назван именем их университета, участников в нем более четырех тысяч и весь он полнится сообщениями... о Чонине.       «Серьезно, опять?»       

«Да, блять, представляете. Он еще сказал, чтобы я привел друга. Горячая ночка была. Всем советую, десять из десяти, ахах»

      «Надо будет тоже как-нибудь попробовать. Он же вроде со всеми спит, точно не откажет»       И дальше абсолютно все в таком же духе. Чонин спокойно пролистывает еще с десяток сообщений, в которых его буквально приравнивают к вещи и делает глоток кофе. Когда чашка опускается на блюдце, раздается неприятный звон, потому что пальцы мелко дрожат. Все начинается снова. В прошлый раз Чонин выкарабкался, но, кажется, полностью растерял самого себя. На этот же раз Ян не уверен, что справится, потому что и без того расколотая на части душа теперь может разлететься только в пыль.       Юноша возвращается к тому сообщению, которое хвастливо рассказывало о ночных якобы похождениях. Фотография профиля кажется знакомой. Парень на ней самодовольно улыбается, чуть прищурив глаза. Этот одновременно грозный и презрительный взгляд знаком. Тот самый старший с вечеринки. Ублюдок, видимо, все-таки обиделся и решил действовать низко. Чонин горько усмехается и возвращает Чану телефон, старательно не заглядывая в чужое лицо. Вот только осуждения Яну сейчас не хватало, особенно от хёна, ставшего за эти дни негласным моральным компасом.       - Я попросил приятеля узнать, кто этот… человек, который затеял этот диалог. – Внезапно начинает Чан. Вместо того, чтобы выпроводить младшего из квартиры, он встает из-за стола и замирает перед Чонином, все также сидящим почти без движения, опустив низко голову. Старший осторожно кладет ладони на чужие плечи и чуть сжимает, словно пытаясь тем самым выразить поддержку. Ян почти не дышит, потому что уверен, что последует дальше. – А потом нашел его. И… в общем, мы поговорили. Надеюсь, в ходе разговора я доступно объяснил этому ублюдку, что распускать слухи как минимум отвратительно. А если распускать слухи про тебя, то можно получить наказание чуть раньше, чем это сделает карма.       Чонина начинает бить дрожь. От стресса, от нахлынувшего и ушедшего тут же ужаса, от воспоминаний о себе прошлом, который справлялся со всем в одиночку. И от осознания, что в этот раз все по-другому. Что в этот раз Чан, дипломатичный, осторожный Чанни-хён буквально ввязался в драку только потому, что кто-то позволил себе оскорбить его младшего. Чонина прошибает такой благодарностью, что он невольно всхлипывает, неожиданно для самого себя обхватывая руками чужую талию и утыкаясь лбом в перетянутую эластичным бинтом грудь. Он безумно жалко рыдает, пытается закусывать дрожащие губы, но всхлипы то и дело срываются в воздух, а широкая теплая ладонь размеренно водит по волосам и спине, успокаивая, внушая чувство неописуемого комфорта.       Впервые Чонин чувствует, что и впрямь важен кому-то. Что он не просто красивая вещь, которую используют, не просто обертка, на которую приятно глядеть. Он человек, и он впрямь значим для другого, и этот другой сейчас мягко обнимает его в ответ, несмотря на то, что слезы противно пропитывают тонкую ткань рубашки.       Чонин ловит себя на том, что слишком часто в последние недели рыдает в объятиях других людей - другого человека - и почему то каждый раз им оказывается Чан. А еще он просто до ужаса, до горящих губ хочет поцеловать старшего. Настолько, будто любая минута промедления может стоить ему жизни, и потому Ян чуть отстраняется, приподнимается со своего места, сразу же оказываясь под пристальным, темным взглядом и целует. Чужие губы теплые и мягкие, с легким привкусом недавнего кофе и от этого ведет настолько, будто это горечь и не кофе вовсе, а соджу. Чан словно впадает в ступор, тушуется и младший ждет, когда его оттолкнут, ведь все равно не верит, что нравится, нравится просто так, без причины. Но вместо этого Чан отвечает. Его хватка на тонкой талии младшего становится крепче, губы раскрываются, позволяя углубить поцелуй и Чонин стонет, когда особенно остро ощущает тепло тела рядом.       - Спасибо, - шепчет прямо в чужие губы Чонин, не открывая крепко зажмуренных глаз. Глубоко вздыхает, когда Чан еще крепче прижимает его, буквально вжимает в себя, словно стремится втиснуть внутрь. - Тебе очень больно?       - Нет. - Старший улыбается, так ласково и нежно, словно глядит на самое драгоценное в мире. Чонин коварно тычет пальцем в бок и ухмыляется, когда Чан болезненно шипит. – Хорошо, хорошо, чаги, мне немного больно.       Чаги. Ласковое прозвище, вылетающее так естественно и спокойно, буквально выбивает воздух. Чонин расширившимися глазами глядит за счастливым лицом старшего, который, похоже, даже не понял собственных слов, и несмотря на то, что Ян несколько выше, сейчас он ощущает себя буквально ребенком. Ребенком, словно впервые в жизни получившем каплю ласки и нежности взамен готовым ползать в ногах от захлестывающей благодарности. Чонин чувствует себя странно – одновременно счастливым и уязвимым, нуждающимся, жаждущим чужого одобрения и защиты, но в то же время опасающимся, что эта жажда может растревожить и без того неустойчивый разум.       Уже гораздо позже, вечером, почти ночью, когда время приближается к полуночи и оба парня лежат на диване перед телевизором, с равной степенью иронии и интереса наблюдая за дурацким кулинарным шоу, Чан задает свой осторожный, вкрадчивый вопрос. Он буквально ощущает себя ступающим по лезвию ножа, и даже движения его пальцев в чужих волосах лежащего на его груди младшего становятся чуть напряженными.       - Чонин… - Ян невнятно хмыкает, показывая, что слушает, но головы не поворачивает, рассеянно наблюдая за тем, как очередной кулинарный шедевр летит в мусорное ведро, отправленный туда руками скандального шеф-повара. - В прошлый раз я случайно увидел… следы на твоей коже. Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем, так ведь?       Младший застывает, будто и дышать переставая. Конечно, он осознает, что иногда перестает контролировать собственный разум, оставляя отметки и шрамы там, где их могут увидеть, вместо того чтобы ограничиться обычными бедрами и предплечьями. И да, естественно он осознает, как люди могут отреагировать, но ему плевать. Это буквально часть его самого, часть его жизни. Вот только равнодушие пробивается внезапной волной стыда и ужаса, вызванного одной простой мыслью – если Чан узнает обо всех загонах и проблемах, терзающих его мысли (и о трех неудавшихся очевидно попытках суицида), старший уйдет. Никто не захочет взваливать на себя чужие ментальные трудности. Никогда не хотели. Свежий ожог от сигареты начинает ныть с удвоенной силой.       - Это в прошлом. – слишком поспешно отвечает младший. Теперь он не видит происходящего на экране, полностью сосредоточившись на равномерном, спокойном биении сердца под собой. Ложь очевидна для них обоих, но Чан больше не продолжает тяжелый разговор, только прижимает широкой ладонью крепче к себе и этого достаточно, чтобы успокоить подступающую панику. Пока достаточно.       Когда Чонин уже засыпает, окутанный безопасностью и теплом чужого тела, с тяжестью ладони на своей талии, его телефон едва ощутимо вибрирует. Юноша приподнимает голову, проверяя, спит ли Чан, и только удостоверившись, что глаза того крепко закрыты, разблокирует экран, понижая яркость. Он знает, кто пишет ему. Только один единственный человек связывается с ним в такое время.       «Детка, у меня для тебя есть подарок. Хочешь получить его сегодня?»       Чонину плевать и на подарок, и на человека, и на то, что тот возомнил себя важной частью его, Яна жизни. Юноша размышляет несколько секунд, осознавая, что может встать и уйти, сесть в машину, которая подберет его у ближайшей дороги и просто продолжить жить так, как жил раньше, и Крис даже не упрекнет. Возможно, расстроится, но и слова против не скажет. Но одна мысль о том, чтобы выбраться из теплых объятий и выйти на прохладные ночные улицы вызывает отвращение. Ян набирает короткий ответ, и блокирует телефон. Тот возмущенно гудит еще пару раз и замолкает, а Чонин спокойно выдыхает и, наконец, прикрывает глаза, впервые за долгое время позволяя себе заснуть без долгого изнуряющего сеанса самобичевания перед сном.