Show me how to live

      Чонин не слепой и захмелел недостаточно, чтобы не увидеть, каким взглядом Чан глядит на Феликса. Феликс, раскрасневшийся от алкоголя, задорно смеющийся, ласковый до одури... волшебный. Он всегда такой, признает мысленно Ян и внезапно успокаивается. Все верно, так и должно быть, и то, что старший заинтересовался таким привлекательным как внешне, так и внутренне солнышком, которым, несомненно, является Ли, вполне закономерно. Закономерно, что Чана привлекла полная противоположность самого Чонина - милый, солнечный австралиец с горящими глазами и нежной улыбкой. И Ян искренне рад за друга, серьезно, потому что... ну, Чан и Феликс правда хорошо смотрятся вместе. И то, как Чан мягко касается чужих рук, явно рассказывая что-то интересное, вызывает внутри у Чонина лишь острое чувство нарастающей ненависти. Ненависти к себе самому и только себе. Он ощущает, как где-то в груди все выше и больше поднимается волна почти панического, острого ужаса, уже вцепившегося в разум острыми коготками и разрывающего его на куски.       Чонину больно, больно до одури и он правда не знает, как находит в себе силы сделать последний глоток, опустошая бутылку ледяного фруктового соджу. Ноги сами несут в сторону маленькой уютной ванны, где, как Ян знает, есть то, что ему нужно. Вечеринка в доме Чана в самом разгаре, вокруг все заняты своими делами, смеются, разговаривают и совершенно не обращают внимания на развернувшуюся в чужой душе черную дыру, которая, кажется, грозит немедленно поглотить Чонина с головой.       Он десять раз проклял свое желание хоть немного, хоть капельку стать частью жизни старшего, у которого, кажется, весь университет друзей и еще два – просто знакомых. Поэтому, когда Чан заикнулся о том, что хорошо было бы, если Чонин пришел – неуверенно, потому что знал о нелюдимости и определенной замкнутости того – младший ощущая вину за собственную никчемность, заставляющую его старшего осторожничать, согласился. То, что это стало ошибкой он понял в тот же миг, когда толпа вокруг сомкнулась, и пусть откровенно пьяных лиц и жаждущих потрахаться подростков здесь было не в пример меньше, чем на прошлой, посещенной Чонином, юноша ощутил дискомфорт. Легкий, еще достаточно слабый, чтобы немного алкоголя заглушило назойливый шепот в голове, только и твердящий, что Ян здесь лишний и позвали его лишь из вежливости. Или из жалости.       И видят высшие силы, Чонин с попеременным успехом отмахивался от этого въедливого голоса. Ровно до того момента, как его взгляд будто приковало к смеющемуся Чану.       И ведь Ян не дурак, он понимает, что просто не имеет права злиться, да и злиться-то, здесь, собственно, не на что. Но он и не злится. Он бесконечно, непомерно устал и желает одного – заглушить мерзкий, свой же, на самом деле, голос, который теперь нашептывает беспрерывно.       «Ты стоишь только того, чтобы тебя бросали. Ты, блять, просто не достоин любви. Какой же ты жалкий, ну же, расплачься здесь еще».       Но Чонин не плачет. Хочет, наверное, но где-то глубоко внутри он и так кричит, вопит просто, чего никто не слышит и это его вполне устраивает. Щелчок закрывшейся за спиной двери кажется почти похоронным. Чонин проверяет замок, и, лишь убеждаясь, что тот закрыт, тянется куда-то на верхнюю полку навесного шкафчика. Его движения вполне спокойны и только пальцы чуть подрагивают, впрочем, не ясно, от бушующей паники или предвкушения. Когда Чонин нащупывает искомое, он почти облегченно выдыхает. Он и вправду не знает, что сделал, если вдруг случайно замеченный в один из прошлых визитов канцелярский нож оказался бы в другом месте. Лезвие показывается с неприятным скрежетом и Чонин присаживается на бортик ванны, с почти мертвенным спокойствием глядя на посверкивающую сталь и собственную ладонь, где уже красуется один заживший, но все еще видимый рубец.       Решение становится очевидным и, больше не медля, Ян вжимает лезвие в кожу. Острый укол боли несет вместе с собой то странное облегчение, почти эйфорическое, которое возникает каждый раз, когда Чонин прибегает к такому способу. Кровь окрашивает края глубокой раны и вскоре собирается на сложенной лодочкой ладони. Спустя несколько секунд ее становится слишком много, и Ян спокойно опускает руку к самой раковине, понимая, что не простит себя, если вымажет безупречно чистые полы чужой комнаты. По ноющей, тянущей пульсации боли юноша догадывается, что в этот раз перестарался и взял слишком глубоко. Впрочем, пальцы гнутся, а значит, сухожилия не задеты и Ян продолжает почти умиротворенно следить, как багровые ручейки сбегают к самому сливу, собираясь там затейливыми лужицами.       Но умиротворение не длится долго и быстро, слишком быстро для так и не успевшего прийти в себя Чонина в дверь ванной начинают настойчиво стучать.       …Сынмин тоже не слепой, да и выпил он еще меньше остальных. А еще он наблюдательный и способный сложить два и два. Поэтому, когда Чонин, известный ему по рассказам Феликса, а теперь еще и в качестве близкого приятеля Чанни-хена, резко меняется в лице, почти белеет, становясь похожим лишь на собственную тень, а взгляд его неотрывно следит за явно увлекшимся беседой старшим, Ким уже начинает беспокоиться. Не то чтобы ему было дело до Чонина или его проблем, но Чана он уважает, а значит, и выбор его тоже.       Беспокойство лишь растет, когда Ян залпом допивает свою бутылку и даже не морщится. Лицо его при этом… пугающее. Такое пустое, будто разом лишившееся эмоций, что даже обычно не впечатлительного Сынмина пробирает. Теперь Ким глядит внимательнее, достаточно внимательно, чтобы различить нездоровый блеск во взгляде решительно двинувшегося куда-то младшего. Как оказывается, в ванную. И блять, Ким надеется, что тому приспичило отлить, он блять очень на это надеется, но с таким видом идут скорее уж вешаться.       Поэтому парень поспешно вручает собственную почти нетронутую бутылку кому-то в руки, не обращая внимания на смешки вокруг, и движется в сторону австралийцев. Впрочем, Чан и сам уже несколько растерянно крутит головой, явно ища кого-то и Сынмин хочет верить, что этот кто-то не творит сейчас откровенную херню под влиянием глупых мыслей. Хочет, но не верит абсолютно.       - Хён, - Сынмин косится на явно непонимающего и растерянного Феликса. Круглые глаза австралийца становятся еще более круглыми, он переводит растерянный взгляд со старшего на своего приятеля. – Чонин… это может быть глупо, но у меня, вроде как, дурное предчувствие. Чонин выглядел странно и сейчас он в ванной, так что…       Старший не дослушивает. Что-то в его лице мгновенно меняется и Сынмин закусывает губу, понимая, что собственная наблюдательность в очередной раз не подвела и основания для беспокойства и впрямь есть. Чан срывается с места, Феликс хочет ринуться следом, но Ким вовремя хватает того за рукав и качает головой. Чтобы там не было, сейчас это уже не их дело, и они вмешаются, если потребуется. А пока Сынмин дает возможность паре разобраться самим.       Музыка вокруг не смолкает ни на миг, веселые, громкие треки сменяют один другой, люди продолжают улыбаться, чуть более пьяные, чем раньше. Ким невольно дергает плечами, вспоминая так поразившее его пустое выражение чужого измученного лица и увлекает Феликса прочь, обратно в толпу.       … «Ты снова все испортил. Браво, молодец, Чонин. Какой же ты, блять, идиот!» - шипит внутри противный шепоток, когда за дверью слышится полный тревоги голос Чана, а ручка начинает панически дергаться от чужих попыток пробраться сюда. В ванной пахнет кровью и этот медный, тяжелый аромат, кажется, пропитал Яна всего полностью.       Чонин глядит на огромное бордовое пятно в раковине и стекающие по ее стенкам кровавые дорожки и открывает воду, будто только в этот миг приходя в себя. Сердце бешено колотится, во рту горечь от алкоголя и меди, наполнившей воздух. В тот момент, когда одной рукой Чонин пытается судорожно оттереть последствия собственной слабости, раненую же сжимая в кулак и не обращая внимания на неприятную липкость, дверь неожиданно распахивается. Чан, взлохмаченный, хмурый, подсвеченный фиолетовым светом светодиодов из комнат, замирает, но только на короткую секунду, тут же влетая внутрь и прикрывая за собой дверь. Ян глядит загнанно, снизу-вверх, со смирением ожидая всего, что последует – упреков, отвращения, ужаса.       Но не находит этого в чужом взгляде. Там только непомерная боль и тревога, и Чонину самому становится мерзко. От себя такого – жалкого, не способного совладать с собственными демонами в голове, так отчаянно желающего любви, но также отчаянно ее и боящегося. Он отшатывается, когда Чан тянет к нему ладонь – раскрытую, словно дикому зверю, способному броситься в любой момент. Но в движениях старшего нет опаски, лишь отчетливое желание успокоить.       - Чонин, поговори со мной. – Как-то до ужаса просяще тянет Чан, но младший лишь отчаянно всхлипывает и мотает головой, до хруста в шее. Он не хочет говорить, не хочет объяснять, только не сейчас. Он сам не понимает до конца, что творит, и уж точно не может пояснить своих действий постороннему. – Чонин, могу я коснуться тебя?       Но Ян снова молчит. Вздрагивает, когда так и не дождавшийся ответа Чан все-таки осторожно, почти невесомо проводит пальцами по залитой кровью руке и дотрагивается самыми подушечками до сжатого кулака. Из него на розоватую от недомытых разводов керамику так и сочатся тяжелые, бордовые капли. Несколько случайно упавших Чонин видит на собственной рубашке и полу. Даже тут проебался, изгадив одежду и ванную.       - Чаги, все хорошо. – нашептывает, будто мантру старший, одной рукой поглаживая теперь взлохмаченные синие волосы, а другой отыскивая аптечку и копаясь в ее содержимом. Удивительным образом ему удается и то, и другое, а голос и выражение лица остаются почти неестественно спокойными. Когда он вновь глядит на сжавшегося в комок Чонина, он чуть болезненно улыбается. – Ты не сделал ничего дурного, лисенок. Позволишь мне помочь тебе?       Ответа не следует, но в этот раз Чан его, похоже, и не ждет, вполне справедливо посчитав, что пока младший не проявляет страха или недовольства, его помощь воспринимается нормально.       Чан аккуратно обрабатывает все еще кровоточащую глубокую рану, протирает стерильной салфеткой, после щедро смазывая чем-то заживляющим и бинтует все достаточно туго, чтобы вся конструкция удерживалась на ладони. Чонин перестает дрожать, но его взгляд все еще совершенно пустой, не выражающий ничего. Он безвольно позволяет Чану руководить своими действиями, не сопротивляется, когда тот чуть наклоняет его над раковиной и умывает прохладной водой, после вытирая мягким полотенцем. А после Чан просто обнимает сидящего на бортике ванной младшего, утыкая лицом в свою грудь и чуть раскачиваясь из стороны в сторону. Когда Чонин вдруг подает голос, старший отчаянно прислушивается, боясь пропустить хоть одно приглушенное собственной рубашкой слово.       - Хён... Пожалуйста, не ненавидь меня.       - Чаги, - Чан всем телом ощущает, как возвращается чужая дрожь, а ткань рубашки быстро намокает. - Мне не за что тебя ненавидеть. Хочешь признаюсь? Я написал тебе песню. На самом деле много, очень много песен, но нравится мне среди них одна. Я покажу тебе позже. А сейчас хочешь поехать домой?       - Ты и так дома, хён. - Чонин все же поднимает голову, снизу-вверх-глядя на старшего. Его лицо бледное, и покрасневшие глаза в подтеках поплывшего макияжа поблескивают каким-то нездоровым светом. Но пусть слабо, Ян все же улыбается и это кажется Чану достаточным прогрессом. - Эти люди твои гости. Я уеду сейчас, обещаю, только вызову такси.       - Вот уж нет. Ты ведь понимаешь, что я не отпущу тебя одного? Не хочешь, чтобы тебя провожал я, это может сделать Феликс...       Что-то, наверное, промелькивает на лице Чонина, несмотря на все попытки контроля, потому что старший затихает и хмурится. Кажется, в его голове зарождается мысль о причине недавнего срыва, чьи последствия все еще кровавыми разводами виднеются вокруг, но озвучивать догадки парень не собирается. Чан гладит уже взявшего себя в руки младшего по спине, вырисовывая успокаивающие круги и продолжает, словно и не было заминки.       - ...или Сынмин. Чанбин тоже свободен, хотя, когда я видел его в последний раз, он пытался привлечь внимание какой-то старшекурсницы.       - Я не хочу доставлять тебе трудностей... - шепчет Чонин, внутренне понимая, что уже сдался чужой заботе и ласке.       - Все, идем. - Чан бережно тянет младшего на себя, заставляя того подняться на ноги. Чонин ощущает себя немного неуверенно, тут же хватаясь пальцами за чужую рубашку и крепко сжимая чуть влажную ткань. Чан поглаживает его по волосам. - Мне нужно переодеться, но это недолго. Идем, подождешь меня в спальне.       Через толпу они пробираются быстро, Ян не отрывает взгляда от пола, боясь ощутить на себе чужое осуждение, но и без того чувствует его подобно острым иглам под кожей. Он цепляется за старшего, словно тот его единственная защита, и среди этой громкой музыки и гомона голосов так и есть. Чан без труда считывает нарастающую панику и лишь крепче стискивает плечо в почти жесткой хватке.       Когда дверь чановой спальни захлопывается, Чонин делает несколько глубоких вздохов, будто до этого и вовсе забывал дышать. Паника и подступающие слезы утихают, когда старший усаживает его на постель и несколько раз с силой проводит по плечам.       - Я быстро. - шепчет Чан и коротко целует младшего в покрытый испариной лоб.       Крис быстро избавляется от одежды, пропахшей алкоголем, сигаретами и сладковатым паром электронок, вопреки обыкновению небрежно скидывая ее в угол и меняет их на более привычные растянутые джинсы и серую толстовку. Все это время младший наблюдает за ним, но без особого выражения, скорее по инерции, как дети следят за чем-то ярким. Он отдаленно слышит, как старший вызывает такси, к тому моменту, как машина подъезжает к дому впадая в почти кататоническое оцепенение.       Дальнейшее запоминается слабо - вот Чан проводит его через толпу танцующих, оберегая даже от случайных столкновений с разгоряченными, потными телами, вот кто-то - Феликс, кажется - обеспокоенно пытается спросить что-то, но старший отвечает коротко и решительно. Потом недолгий спуск вниз, почти подгибающиеся от усталости ноги и, наконец, салон такси. Приятный свежий запах фруктового освежителя наполняет легкие, Чонина клонит в сон, и он то и дело проваливается в полудрему, оказываясь в один из моментов головой на чужих коленях. Пальцы мягко поглаживают его волосы, успокаивая подступающее чувство дурноты.       Ласковый голос окончательно будит его спустя полчаса, когда такси давно оказывается далеко, а ночной свежий ветерок поглаживает горящие чуть стянутые от слез щеки.       - Давай, чаги, нам нужно открыть дверь. Лисенок, просыпайся. Обещаю, как только мы поднимемся, ты сможешь отдохнуть.       Прошло еще минут двадцать, прежде чем парни, наконец, оказались внутри, а Чонин был уложен на маленьком диванчике.       - Хочешь чая? Моя мама всегда говорила, что чай - лучшее средство от любых проблем.       - А чай может помочь, если ты ощущаешь себя полным дерьмом и единственное, что хочешь сделать – уснуть и не проснуться, чтобы никогда больше не видеть этого ненавистного лица в зеркале?       Едва закончив фразу, Чонин хочет ударить себя. Больно, с острасткой, чтобы никогда не позволять своему развязанному алкоголем и стрессом языку произносить до того глупые жалобы. Никому нет дела до внутренних страданий, чертовски надуманных и глупых, никто не должен выслушивать его нытье. Ян сам не замечает, что начинает медленно вдавливать отросшие ногти прямо в марлевую повязку на ладони, пока Чан мягко не перехватывает его запястья и не разводит в стороны.       Чан просто приблизился, осторожно устраиваясь на краешке дивана и заключил младшего в объятия. Хотелось произнести десятки, тысячи слов, чтобы успокоить Чонина, но тот сейчас вряд ли мог воспринять утешение. Старший сидел так, чуть покачиваясь, пока не ощутил, как тело в его руках постепенно расслабилось, отяжелело, а рваное, загнанное дыхание сменилось более глубоким. Ян уснул и Чан бережно опустил его вниз, позволяя устроиться удобнее. Отыскал в спальне тяжелый белый плед и укрыл младшего, которого даже во сне то и дело сотрясала дрожь.       В квартире Чонина Крис бывал уже несколько раз после того первого случайного, спонтанного секса в студии. В том числе и в этих же целях. Поэтому уверенно двигался на небольшой, освещенной лишь холодным светом светодиодной ленты кухоньке, и впрямь намереваясь приготовить чай, пусть теперь уже только и для себя.       Алкоголь, точнее то малое его количество, что успело попасть в кровь этим вечером давно растворился, вызывая лишь легкое чувство ломоты во всем теле, и потому слабо заваренный зеленый чай с мятой ощущался едва ли не живительным эликсиром.       Делая очередной глоток и бросая то и дело взгляд на съежившуюся на диване фигуру в ворохе пледа и диванных подушек, Чан думает, что совсем не жалеет. Не жалеет о том, что помог когда-то, что занялся сексом, что... влюбился. И судя по сегодняшней реакции младшего тот, хотя и пытается оставаться холодным и отстраненным, тоже отнюдь не равнодушен. И пусть привязанность Чонина болезненная, изломанная, очевидно нездоровая - Крис готов любить юношу до тех пор, пока тот ему это позволит.       Чашка чая почти пустеет, а время приближается к двум ночи, когда телефон, предусмотрительно выставленный на бесшумный, начинает возмущенно мигать. На экране имя Чанбина внушает определенно дурные предчувствия, и Чан почти готов проигнорировать звонок или вовсе сбросить, но природная осмотрительность заставляя принять вызов.       - Блять, Чанни-хён, тут такой пиздеец... - Друг растягивает слова, звучит до ужаса пьяно и судя по голосу, готов вот-вот вырубиться. На заднем фоне слышатся ругань, женский визг и кажется, звуки жесткой стычки. Чан морщится. Устраивать вечеринку в своей квартире оказалось самонадеянно и неосмотрительно.       - Тэ и Вик, кажется, сейчас поубивают друг друга! Ты где? Ликс сказал, возникли какие-то проблемы с Чонином?       - Все нормально. - Все, конечно далеко от нормальности, но сейчас не тот момент, чтобы делиться с пьяным всусмерть другом. - Сейчас приеду. Постарайтесь не разгромить хотя бы мою спальню. Давай, Бинни, продержись еще немного.       Чан не хочет ехать. Он знает младшего достаточно, чтобы понимать, что тот, как минимум, расстроится, но и оставлять друга один на один с целой толпой воинственно настроенных студентов опасно. Удивительно, что Чанбин еще сам не ввязался в драку. Он миролюбивый, даже слишком, но ровно до того момента, как капля алкоголя попадает в его тело. Чан еще раз глядит на Чонина - тот, свернувшись клубочком, спит. Пусть беспокойно, но, кажется, крепко. Этого достаточно, чтобы Крис решился.       - Я скоро вернусь. - Шепчет он, но Ян, открывший глаза ровно после громкого, почти оглушительного щелчка дверного замка этого не слышит. Зато остро ощущает пустоту и давящую тишину.       И чувство ненужности, собственной никчёмности нарастает с каждой секундой, каждым сорванным вздохом. Чонин ощущает себя брошенным, полностью вымотанным всей этой ситуацией. И ее хочется усугубить.       Именно поэтому Ян тянется к своему телефону, наскоро набирает сообщение по необозначенному именем контакту и ждет буквально десять минут, прежде чем приходит ответ.       "Конечно, детка. Буду через полчаса".       За это время Чонин успевает принять душ, переодеться, обновить макияж и даже выпить кофе, перемежая его небольшими затяжками сигареты. Когда его телефон вновь коротко звонит, Ян уже стоит внизу, у подъезда, почти в эйфорическом порыве лелея чувство ненависти к себе.       Оно лишь возрастает, затапливает волной после жесткого, особенно неприятного секса - ведь теперь Чонин знает, как может быть - и достигает апогея в тот момент, когда Ян, согнувшись над унитазом в своей квартире, отчаянно пытается не выблевать все внутренности, ведь желудок пуст, а резкие сухие спазмы все продолжаются и продолжаются.       Когда голова перестает кружиться, юноша поднимается на дрожащие ноги и бредет к окну. Почти бездумно стягивает тяжелый серебряный браслет, который этой ночью ему подарили "за отлично проведенное время" с запястья и открыв створки, равнодушно сбрасывает вниз.       Так Чонин и засыпает. Под утро, морщась от ноющей боли во всем теле, чуть поглаживая кончиками пальцев тугую повязку на ладони и почти упиваясь ненавистью и отвращением к себе.