Show me how to live

      Квартира едва ли не сотрясается от громкого, почти истерически звучащего стука в дверь, который кажется оглушительным в этот ранний час. Чонин открывает глаза и тихонько выругивается, понимая, что не проспал и пары часов. Отчаянная надежда, что ранним гостем может оказаться Чан, ведь тот так и не вернулся, тает с каждым тревожным, нервным даже стуком. Но кроме него гостей Чонин не ждет, вот только игнорировать оглушающий звук становится все сложнее.       - Блять!.. - сквозь зубы выдыхает Чонин, когда на пороге его квартиры обнаруживается Джисон - пьяный, едва стоящий на ногах с покрасневшим, заплаканным лицом. Довершая картину полного трагизма с парня буквально льет вода и только сейчас младший осознает, что странный шелест, разносящийся вокруг - это звук ливня за окнами.       Ян позволяет Джисону едва не ввалиться внутрь, запинаясь о порог и чуть не падая, поддерживает, когда не в силах сказать ни слова, тот буквально захлебывается в рыданиях, сгибаясь пополам. Кое-как Чонин доводит старшего до кухни, усаживает на стул, с которого Хан тут же сползает на пол, и отбирает бутылку из чужих ослабевших пальцев.       - Джисон, - негромко зовет младший, поглаживая почти задыхающегося от уже истерических, сухих всхлипов Хана по голове. У того по лицу стекают дорожки воды с промокших насквозь волос, одежда липнет к телу, а сам он выглядит полностью безумным и разбитым. Чонин хочет спросить, откуда приятель Чана знает его адрес, что произошло и почему в таком состоянии он решил, что прийти к почти незнакомцу - хорошая идея. Но молчит, понимая состояние Джисона как никто другой. Может быть, даже лучше самого Хана, чья истерика сменяется отстраненной апатией.       В полной тишине, нарушаемой лишь шепотом дождя снаружи да звонкими ударами капель о подоконники, Чонин приносит из шкафчика в ванной чистое махровое полотенце и принимается вытирать влажные волосы. Акт заботы о ком-то другом, сейчас таком беспомощном и позволяющим делать с собой все, что угодно, приносит странное удовлетворение. Чонин понимает, что это далеко от здоровой модели поведения, но буквально растворяется в этом минутном порыве опеки.       - Хочешь спросить, почему я здесь? - Внезапно едва слышно шепчет Хан и поднимает взгляд. Чонин вздрагивает, на миг переставая расстегивать молнию почти насквозь мокрой толстовки, но тут же слабо улыбается. Теперь уже не хочет, забота о разбитом на осколки старшем собирает его самого воедино. - Минхо переспал с другим. Он переспал с Хенджином. Я, блять, видел их. Они трахались на моей кровати в моей же комнате. Чонин-а, я... я...       Голос Хана срывается, и он вновь начинает задыхаться, хватаясь рукой за горло и ногтями царапая кожу в попытке хоть как-то протолкнуть в легкие глоток воздуха. Его трясет так, что чашки на столе, о ножку которого он опирается, ходят ходуном. Слезы непроизвольно текут по высохшим было щекам и Чонин, неожиданно для самого себя сжимает старшего в объятиях. Едва ли не впервые в жизни Ян выступает в качестве человека, которому доверились, к которому пришли, когда душа разбилась на кусочки и это приносит внезапное успокоение его собственному воспаленному от тяжелых мыслей разуму.       Чонин начинает напевать, тихонько покачиваясь из стороны в сторону. Они долго сидят так, прямо на полу полутемной от обложивших небо туч кухне, под перестук дождя и отдаленные раскаты басистого грома. Мелодию, которую Ян мурлыкает на ухо затихшему в его руках старшему, он, кажется, слышал однажды от Чана. Она мягкая, обволакивающая, так похожая на самого Криса. Это дарит чувство покоя.       - А я все равно его люблю. - полусонно шепчет Джисон. Он удобно устроился в объятиях Чонина, поглаживая сцепленные на его животе ладони. Такая близость сейчас ощущается правильной и даже необходимой. - Я придурок, да?       - Нет, Ханни. Любить кого-то, даже если он не заслуживает этого, нормально. Но это всегда больно, всегда.       - Поэтому ты запрещаешь себе влюбляться в Чана?       Чонин вздрагивает, но лишь утыкается носом в подсохшую макушку перед собой, тихонько хмыкая. Кажется, они с Джисоном и впрямь понимают друг друга куда лучше, чем представлялось изначально.       - Наверно, ты прав. Идем, я пиздец как хочу вернуться в кровать и даже буду не против обнимать тебя во сне, если захочешь.       - Захочу. - Смеется Джисон и принимает протянутую руку, поднимаясь на ноги. Удивительно, но ему и впрямь легче под этим усталым, темным взглядом младшего. И то, что они собираются сейчас провести утро просто нежась рядом друг с другом пьяному разуму Хана кажется единственно верным развитием событий. Так щенки жмутся один к другому, испытывая спокойствие от теплого бока рядом. В этом нет подоплеки, страсти, любви - только отчаянное, болезненное желание не ощущать себя одиноким в этот час.       Во второй раз Чонин просыпается от назойливого гудения телефона под ухом. Ему душно, на груди кто-то мирно сопит, обдавая дыханием шею, а конечности переплетены с чужими так, что становится причудливо от замысловатости позы. В первые мгновения Ян судорожно моргает, пытаясь вспомнить, почему в его постели кто-то есть - хотя ни одного раза до этого он не оставлял никого из своих любовников, даже Чана, на ночь просто потому, что дом - это место, где Чонин хочет ощущать себя в безопасности, а безопасность он может почувствовать лишь в одиночестве.       Но воспоминания возвращаются под продолжающуюся назойливую трель отдельными обрывками.       Джисон. Измена.       Хенджин.       Ян внутренне содрогается и осторожно выпутывается из цепких объятий недовольно поскуливающего Хана, потерявшего источник тепла. Растерянно глядит на старшего, который в состоянии почти полного забытья отчего-то пришел именно сюда - то ли потому, что посчитал никогда не навязывающегося ему в друзья Чонина лучшей кандидатурой для поддержки, либо пьяный разум в своих измышлениях увязал Чонина и Хенджина в единое, и решение пришло как-то само собой.       Телефон в который раз замолкает, чтобы спустя пару секунд загудеть снова, и Ян наконец-то вспоминает про мобильный. Чан, его уже пятый пропущенный звонок и юноша почти успевает совладать с внутренней дрожью и проснувшейся так некстати обидой, вчерашним отголоском царапающей внутренности.       - Да? - куда более разбито, чем ожидает сам от себя звучит Чонин и пытается прокашляться. Голова готова тут же разорваться на куски, а Джисон рядом беспокойно ворочается. С неожиданной нежностью Ян поглаживает того по плечу, выводя кончиками пальцев бессмысленные узоры. Чан на том конце трубки резко выдыхает, как-то разом теряя весь запал.       - Черт, ты меня перепугал! Ты в порядке? Я у тебя под дверью, и если хочешь, можешь впустить меня, но, конечно, если не хочешь...       - Подожди минутку.       Кажется, Чан не выглядит удивленным, когда видит спящего в чужой квартире - в квартире Чонина - своего ближайшего друга. Вопросительно глядит на Яна, но тот лишь качает головой - не его секреты, ни ему их и озвучивать. Крис также молча показывает свой собственный телефон с тридцатью пропущенными от контакта, обозначенного как "Минхо" и одной короткой смской от Джисона, гласящей "Он проебался, хён". Чан умный, Чан умеет делать выводы и потому понимает, что произошло нечто неприятное, пусть и не знает всех подробностей.       Чан умный, и потому видит обиду в черных глазах напротив, которую безуспешно пытаются замаскировать под равнодушием.       - Давай поговорим. - Первым говорит он то, что и так висит в воздухе невысказанной натянутой струной. Чонин пожимает плечами. Ему все равно, вчера он лишь вновь утвердился во мнении, что всегда будет на втором месте, не важно, что встанет на первое - дела, забота о других или кто-то, в отличие от него способный дарить и получать любовь.       - Джисону сейчас нужна поддержка. Не дай ему уйти в себя. - Чонин на удивление спокоен. Он сосредоточенно заваривает две чашки чая, неосознанно отмеривая для одной ложку сахара - как любит Чан - достает с верхней полки пачку печений, вкусных, но успевших изрядно зачерстветь. Больше предложить к позднему завтраку Яну нечего, и он надеется, что старший отнесется снисходительно.       - А тебе? - Младший вздрагивает всем телом и напускное равнодушие осыпается осколками, когда Крис совершенно незаметно подходит со спины и смыкает руки на животе. Старший ниже, но сейчас ощущает себя едва ли не великаном, опуская подбородок на острое плечо и удерживая в руках враз обмякшее тело парня. - Тебе ведь тоже нужна поддержка, чаги. Ты расстроился, что я ушел? Прости меня, лисенок, я виноват. Чонин-а, ты должен кое-что знать.       - Хён, не говори о том, о чем потом пожалеешь. - Шепчет Чонин, но вместо этого лишь откидывается на чужую грудь, потому что ловкие пальцы осторожно приподнимают низ растянутой домашней футболки и начинают медленно поглаживать живот. Когда ладонь ползет вверх, чуть касаясь ребер, Ян прогибается в спине, поддаваясь нежной ласке. Он ощущает себя нуждающимся настолько, что разворачивается в объятиях и утыкается носом в чужую шею, прекрасно осознавая, насколько собственные слова разнятся с реакциями тела. Черт, да, он жалкий, но сейчас Ян хочет насладиться этим, даже если эта возможность - последняя. Чан рвано дышит, когда тонкое тело почти вжимается в его собственное.       - Я тебя люблю. На самом деле, с первого дня люблю, но такое, наверное, не говорят так сразу, да и ты вряд ли захотел бы слышать такие признания от незнакомого парня... Но сейчас я могу говорить откровенно и только тебе решать, что делать с этим. Я люблю тебя, чаги. И хочу, чтобы ты знал, что я всегда буду тебя любить. Когда тебе хорошо, когда тебе плохо, когда ты ненавидишь себя или меня - я тебя люблю.       Чонину хочется плакать. Рыдать, безобразно размазывая слезы по щекам, осесть на пол и обхватив колени, раскачиваться в бездумном движении. Но сейчас Ян сдерживается, сжимает чужое худи в кулаках и только кривится в беззвучных попытках задавить всхлипы. Поднимает голову, ощущая легкий успокаивающий аромат ванили вокруг себя и обхватывает ладонями скуластое лицо.       - Ты, блять, так ошибаешься, хён... - Чонин шепчет почти в самые губы, чуть пахнущее кофе дыхание обжигает, вызывая мурашки по позвоночнику. - Чанни, я... Я ничего из себя не представляю, понимаешь? Совершенно ничего. Меня не за что любить, я даже нравиться тебе не должен. Блять, хён, ты же не глупый, ты слышал все, что обо мне говорят. Почему ты думаешь, что это ложь?       - Мне плевать. - Просто отвечает старший, и давит уже готовые сорваться с губ Яна возражения мягким ласковым поцелуем. Чонин пытается вырваться, правда пытается, но сдается почти сразу же. Просто потому что хоть раз хочет поверить, хочет ощутить себя любимым и нужным. И Ян едва не тает в чужих руках, плавится, позволяет с поразительной легкостью подхватить себя под бедра и усадить на кухонную столешницу.       Чан ладонями сжимает крепкие бедра, раздвигая их шире, удобно устраиваясь между, ощущает, как ноги обхватывают его талию, прижимая ближе. Пальцы старшего проходятся по острому позвоночнику, и Чонин выгибается навстречу, грудью почти вжимается в чужую, царапает ногтями кожу на шее. А потом кусает, как давно хотел, крепко сжимая челюсти. Буквально метя, словно давая каждому желающему увидеть однозначный посыл - "мой". Старший не отталкивает, наоборот, прижимает голову ближе, рукой опускаясь на чужой пах и чувствуя, как постепенно крепнет возбуждение. Становится душно, по виску и спине стекают капельки пота, воздух обжигает и каждый вдох буквально плавит кожу.       Чонин первым делает мягкий толчок, подбрасывая бедра и притираясь к чужому паху так, что между телами и вовсе не остается пространства. Он стонет, когда Чан жадно, широко мажет языком по его шее, возвращаясь к губам и тут же принимаясь их облизывать куда более развязно, грязно, чем раньше. Они оба распаляются до предела, буквально выстанывая имена друг друга и толкаясь навстречу нетерпеливыми, ускоряющимися движениями. Чонин уже жалко поскуливает, чувствуя приближение оргазма, но сварливый заспанный голос буквально выбивает хриплый вскрик из груди.       - Блять, ребят, я тут как-бы водички попить пришел. А не наблюдать, как вы двое трахаетесь буквально на гребанном столе!       Джисон стоит в дверях и выглядит одновременно смущенным, возмущенным и раздраженным. Его лицо принимает до ужаса комичное выражение наигранного отвращения и Чонин, не сдерживаясь, смеется. Возбуждение отступает, сменяясь непонятной легкостью, словно все проблемы разом отступили, сделались незначительными, мелкими. Ян утыкается в плечо Чана, все еще сжимающего его в объятиях и продолжает хохотать. Старший же краснеет, кажется, даже кончики его ушей становятся алыми и безуспешно пытается поправить явно ставшие неудобными джинсы.       - Прости, Хани, - Чонин легко спрыгивает со столешницы, отбрасывая влажные пряди длинной челки назад. Поддается порыву, ласково проводя пальцами по чужой мягкой щеке, потому что уверен, что после вчерашнего ему позволено даже больше, чем хёнам. - Как ты?       - У меня жуткое похмелье, лучшие друзья решили заняться сексом прямо на моих глазах, а человек, которого я люблю, переспал с тем еще ублюдком. Как думаешь, Нини, как я могу быть?       Чан за их спинами резко выдыхает сквозь сжатые зубы. О ссоре он знал, вот только о причинах не догадывался, и вот теперь, услышав ответ младшего - на удивление усталый и смирившийся - Крис готов тут же доходчиво объяснить зарвавшемуся Минхо, почему именно вести себя как мудак - плохо. Когда же звучит имя того, с кем Ли решил поразвлечься, Чан почти что срывается с места. Удерживает его на грани самоконтроля только мягкий, выразительный взгляд Чонина. Тот легонько качает головой, прежде чем заключить и впрямь выглядящего дерьмово Джисона в объятия и шепчет одними губами "не надо". Этого становится достаточно, чтобы загоревшийся было пыл как-то разом опал, затих. Чан вздыхает и присоединяется к групповым обнимашкам, вынуждая Хана жалобно пищать и скулить о невозможности даже вздох сделать.       С этого момента все вроде бы... налаживается? Так, по крайней мере начинает думать Чонин, когда в тот самый день, сидя на собственной кухне на коленях Чана, поддерживая Джисоновы жалобы по поводу готовой разорваться на части головы Ян решает, что может быть стоит дать шанс? Крису, этой взбалмошной парочке придурков, зовущихся его друзьями. Им самим, их отношениям. Все это чертовски странно, ново, буквально выбивает из колеи, тогда почему руки старшего на талии чувствуются так правильно? Чонин не может отрицать, что если и не испытывает привязанности к хёну, то хотя бы хочет испытать, а для обычно не способного почувствовать хоть что-то юноши это уже значит многое.       Именно поэтому, ну и еще во многом потому, что Чонин оказался неспособен оставить Джисона сейчас, когда обычно взбалмошный старший по большей части молчал, кусал губы, глядя на собственный то и дело загорающийся уведомлениями телефон и лип к Яну подобно нуждающемуся в ласке ребенку, юноша принимает решение остаться. В их компании, с Чаном, в их жизни. Когда он не гуляет с Ханом в том или ином полузаброшенном парке, слушая его грустные рассказы о происходящем вокруг, которые неизменно скатывались к теме Минхо, Чонин проводит время с Крисом в его студии. Слушает новые мелодии, зависает в телефоне, просто залипает на силуэте старшего, подсвеченном мягким ореолом от экрана открытого ноутбука. В один из вечеров Чан предлагает попробовать младшему напеть один из написанных Ханом текстов - лиричная, грустная баллада о разбитом сердце пробирает до мурашек - а после, как Ян все же соглашается и поет, долго рассыпается в восхищенной похвале. В его глазах, обращенных на себя, Чонин видит звезды и едва ли не вселенные безграничного обожания. Это подкупает, заставляет терять осторожность, но Ян все еще держится, боясь, что, однажды провалившись в этот космос, уже не сможет выбраться.       Почти каждый такой вечер они заканчивают на знакомом черном диванчике, иногда занимаясь сексом - в основном грубоватым и жестким, по настоянию младшего, но все чаще нежным и почти болезненно любящим - а иногда просто обнимаясь, бездумно водя пальцами по открытым участкам кожи, вдыхая запах друг друга и буквально растворяясь в человеке рядом. Чонин боится, он отчаянно боится всего происходящего, потому что хоть ноющая ладонь и зажила, оставив глубокий темный шрам, мысли, которые звучат на подкорке, которые высекались там годами и десятками людей, никуда не делись.       "Ничего не может быть хорошо. А даже если сейчас кажется, что его любят, уважают, ценят, то очень скоро это закончится и у Чана с глаз спадет розовая дымка. Ты недостоин любви, Чонин, такие как ты никогда не смогут быть счастливыми. Не достоин, не достоин, не достоин..."       И Чонин не хочет верить, но все же верит этому противному зудящему голосочку. А потому каждый раз, когда Чан шепчет слова любви прямо в изукрашенную свежими красноватыми следами кожу после очередного жаркого секса - Ян слушает, но не может проникнуться полностью. Он улыбается, путает пальцы в растрепанных светлых волосах, но лишь пытается поверить. Его веры хватает, чтобы гнетущее чувство тоски, болезненной недолюбленности внутри заглохло на время, затихло достаточно, чтобы номер "того человека" больше не набирался, а звонки с него игнорировались с завидным упорством.       Ян забывается, отвлекается от темных тянущих мыслей, когда вместе с Чанбином и Ханом лениво валяется на диване. Со держит в руках телефон, на котором идет серия какого-то хоррор сериала, Ян опирается на его плечо, Джисон лежит на коленях младшего, а Чан удобно устроился между его расставленных ног, уткнувшись щекой в мягкое бедро. Сериал откровенно дурацкий, по большей части смешной, нежели страшный, но Ханни все-равно то и дело вздрагивает от резких звуков. Чонин рассеянно размышляет, что на его памяти безоглядная, светлая любовь еще никому не принесла хорошего. Взять хотя бы Джисона – он до сих пор боготворит своего Ли, даже несмотря на измену, даже несмотря на откровенно сучье отношение того к младшему. Кажется, Хани и вовсе не замечает этого. Однажды Ян даже встретился с Минхо, просто случайно столкнулся на выходе из университета, когда тот поджидал мигом растерявшего всю свою напускную уверенность и веселость Джисона. Что же, хотя бы вкус у Хана был отличным – Ли и впрямь выглядел как долбанная модель с обложки, и потому его легко, слишком легко можно было представить рядом с Хенджином, таким же безупречным внешне, привлекательным и уверенным. Признаться, и сам Чонин в тот миг, когда старший ринулся к ним, едва не отталкивая людей со своего пути, изрядно растерялся. Ян выступил вперед, прикрывая занервничавшего Джисона плечом, но этот жест скорее был бессознательным, чем обдуманным. И если бы не Чан, который парой слов смог осадить пыл вмиг как-то сдувшегося, угасшего прямо на глазах, несмотря на яркость насыщенных фиолетовых волос Ли, скорее всего Чонину пришлось бы ввязываться в очередную стычку.       Все это в который уже раз заставляло задуматься о том, так ли хороши на самом деле те безумные по своей интенсивности чувства, которые обычно принято воспевать как нечто идеально-сладкое, безупречное. То, что необходимо всем. Единственное, в чем нуждался сам Чонин, было ощущение комфорта, морального, физического, да любого, и тот, кто мог его обеспечить, тут же становился значимой фигурой в жизни Яна.       И потому Чонин почти не удивляется, когда в один из вечеров за дверью уже ставшей родной маленькой студии слышит два знакомых голоса. Лишь чуть крепче сжимает пальцы на обжигающем кожу стаканчике кофе, который предназначался старшему. Тот, как обычно забывал буквально обо всем, погружаясь в работу. Вот только, похоже, в этот раз Чан нашел время отвлечься на кое-кого конкретного. И Яну бы зайти внутрь, обозначить себя, не начинать накручивать виток из тревожных мыслей буквально с первых же секунд, но вместо этого он замирает у двери, вслушиваясь в негромкий разговор по ту сторону.       - Нет, послушай, я уверен, Джисон и Минхо разберутся сами… - Это однозначно Чан, даже через интонации Чонин может сказать, что старший сейчас досадливо хмурится. Разговор явно идет уже некоторое время, и то, в какую сторону он клонится, очевидно не нравится Чану. Но и второй голос Яну, к его глубокому сожалению, знаком, настолько, что от одного его звука мурашки бегут по спине.       - Просто хотел сказать, что это моя вина. – Хенджин. Долбанный Хван Хенджин сидит там, поздним вечером, возле Чана и улыбается. Это улыбка буквально выжжена в его интонациях, тягучих, плавных. Игривых. Когда-то Чонин считал эту некую манерность старшего милой особенностью, очаровательной привычкой. Пока не столкнулся с ее обратной стороной. – В этот раз. Минхо тогда сильно напился, он и не помнит ничего наверняка…       - Ты сказал в этот раз? – Чан слишком легко ведется на заброшенную приманку, он не видит того, как Хенджин буквально толкает его в нужном ему самому направлении, вынуждая разыгрывать разговор, словно по прописанному сценарию. А вот Чонин видит, да и то только потому, что успел неплохо так выучить повадки Хвана за время их недолгого общения. Но вместо того, чтобы прервать разыгрывающееся за дверью представление, он с каким-то мазохистским любопытством остается на месте. Ян почти уверен, к чему это все идет, но все еще цепляется за остатки изорванной в клочья надежды. – О чем ты?       - О Ян Чонине. – Хенджин звучит как будто бы равнодушно, но это равнодушие наигранное, почти театральное. - О, мне, наверное, не стоит сейчас о нем, я слышал, ты с ним встречаешься. Наверное, ты и впрямь особенный, хён, потому что Чонин, он… ну, вроде как… черт, нет, не буду продолжать, ты и сам наверняка слышал все эти разговоры. Да и зачем ворошить прошлое, верно?       - Хенджин…       - Странно вот только, хён, что тебя привлек такой, как он. Мне всегда казалось, что тебе по вкусу более уверенные, более красивые, более… чистые…       Чонин толкает дверь так резко, что та хлопает по стене, издавая глухой звук. Стаканчик кофе в его руке заметно дрожит, угрожая расплескать уже остывшее содержимое, а взгляд с болезненным вниманием впитывает каждую деталь развернувшейся перед ним картины. Там, словно на плохо выставленной сцене, на диванчике сидит Чан, сейчас выглядящий почти испуганным, растерянным, а возле него, черт, да уже буквально прямо на нем устроился Хенджин. Тоже явно смущенный чужим вторжением, но куда быстрее старшего сумевший взять себя в руки. Хван сползает обратно на сиденье, в воздухе салютуя рукой в жесте сейчас выглядящего откровенной насмешкой приветствия. Чонин растягивает губы в неестественной, пустой улыбке.       - Твой кофе, Чан. – почти шепчет он, потому что горло буквально перехватывает. Ставит стаканчик на столик в опасной близости от ноутбука и старается больше не глядеть никому в лицо. Чувство усталости накатывает с новой силой. – Только он уже остыл, извини.       Из студии Чонин почти вылетает, не обращая внимания на летящие в спину звуки собственного имени и еще какие-то настолько же бессмысленные слова. Все это уже не имеет значения. На чистом адреналине парень выбегает из здания университета, бездумно преодолевает еще пару кварталов и постепенно замедляется, переходит на шаг. Измотанный тревогами организм слишком быстро сдается, мышцы начинает тянуть, а в груди неприятно жечь. Впрочем, судя по струящимся дорожкам слез на щеках, легкие перехватывает не только от недостатка воздуха.       Возвращаться домой не хочется и Чонин бредет в противоположную от квартиры сторону, на ходу блокируя контакты Чана во всех социальных сетях. Звонки, уже начавшие один за другим приходить на мобильный, затихают. Проходит еще пара минут, в которые Ян, совершенно не осознавая, что делает и куда идет, просто шагает по тротуару вперед, и телефон начинает обрывать уже Джисон. Его Чонин не блокирует, но ставит телефон на бесшумный и убирает в сумку.       Блять, да, Ян осознает, что ведет себя как долбанная истеричка, и от этого еще неприятнее, вот только он чертовски устал. Устал доказывать, что достоин любви, несмотря на то, что окружающие всегда и во всем будут считать его «недостаточно». Как там сказал Хенджин? Недостаточно красивым, уверенным и чистым, да? Чонин готов расписаться под каждым словом. Он и впрямь всегда будет оставаться недостаточно хорошим. И стоит лишь на миг, хоть на гребаную долю секунды позабыть об этом, как судьба тут же тыкает в это носом, напоминая, не давая отвлечься. Чонин боролся, правда, но любой борьбе приходит конец, если она совершенно бессмысленна.       Ян покупает в круглосуточном минимаркете бутылку вина и к тому моменту, как оказывается в родном квартале, опустошает ее почти до самого дна. В лифте он с трудом попадает по кнопкам, мир вокруг кажется удивительно неустойчивым и тусклым. Чонина мутит, но не от алкоголя, а от собственной никчёмности. Ян валится на диван прямо в одежде, стянув лишь пальто и небрежно отбросив его прямо на пол, дрожит от пробирающего до костей холода и прикрывая глаза надеется, что сегодняшняя ночь, станет, наконец, последней, обрывая его бессмысленное, жалкое существование.