Show me how to live

      Чонин не выходит из квартиры третий день, успешно игнорируя звонки Чанбина и Джисона – номер Чана так и продолжает висеть в черном списке – а также их достаточно громкие, чтобы можно было различить по шуму за дверью, визиты. Ян чувствует себя полностью разбитым. Большую часть дня он либо лежит, тупо пялясь в потолок, либо также бессмысленно глядит в окно, на самом деле не видя ничего из происходящего снаружи. Изредка, когда организм начинает мутить от голода и измотанности, Чонин «награждает» себя кружкой до отвратительного сладкого чая. Из еды в доме все равно ничего кроме одеревеневших, давно просроченных печений, но он и не хочет есть.       Он не злится на Чана. Блять, да Чан буквально лучшее, что когда-либо происходило в его жизни. Крис едва ли не святой, и если еще не обладает статусом ангела, то явно уверенно стремится к этому. Ну а Чонин… А Чонин это просто Чонин, и он был до безумия наивным и опрометчивым, когда решил, что у них и впрямь может что-то получиться. Что у кого-то вообще может получиться что-то с таким, как он.       В очередной раз открывая окно, Чонин закуривает и рассеянным, расфокусированным взглядом глядит вниз. Чем больше он думает, вот так, в безвылазном, беспросветном одиночестве, тем отчетливее внутри созревает решение. Сейчас и голос разума, и голос сердца едины и нашептывают лишь одно – это пора заканчивать. Весь этот затянувшийся фарс уже давно следовало оборвать, да Чонин все тянул, плыл по инерции, оправдывая собственную нерешительность желанием просто посмотреть, что будет дальше. Посмотрел? Убедился, что чтобы не происходило вокруг, он сам так и продолжает оставаться никчемным ничтожеством? Так зачем тянуть дальше.       Отчаянно хочется выпить, но в доме из алкоголя только остро пахнущий антисептик, а спускаться до магазина у Чонина буквально нет сил. Поэтому он заваривает себе еще одну кружку почти до тошноты горького кофе и курит подряд пять сигарет так, что начинает шуметь в голове, а желудок, уже несколько дней не видевший нормальной еды, скручивает от неприятной рези.       Наверное, нужно позвонить Чану. Извиниться, сказать, что Чан все делал правильно и он не виноват в том, что произойдет дальше и что слишком давно терзает чужую голову. Возможно, пожелать найти кого-то более достойного. Кого-то… нормального. Но Чонин знает, что слишком слаб, и что в ту же секунду, как услышит голос старшего в трубке, в очередной раз даст этим назойливым мыслям отступить на время, затихнуть. А сейчас он не хочет отгораживаться от них.       Именно поэтому из всего числа своих немногочисленных знакомых Ян выбирает Джисона. Хан шумный, взбалмошный, странный, но из окружающих сейчас только он сможет если не полностью, то хотя бы лучше всех понять поступок Чонина, понять, и, возможно, донести его причины до Чана. Ян осознает, что во многом поступает эгоистично, буквально вынуждая Сони окунаться в его никому на самом деле не нужное дерьмо, и даже больше того, пытаться в следующие дни сотворить из него хоть немного внятные мысли, но в последние часы парень дает себе такую вольность.       С сигаретой в руке, почти не чувствуя, как пепел обжигает пальцы, Чонин свободной разблокирует свой мобильный и выбрав нужный контакт, начинает набирать сообщение. Перед некоторыми словами он задумывается, но в целом почти не медлит. Этот текст в разных его вариациях слишком давно и плотно сидел в голове, чтобы теперь, наконец, найти выход. Где-то на границах сознания Чонин радуется, что эти слова теперь есть кому оставить и их прочтут не только родители или безразличные ко всему, уставшие от подобных картин работники экстренных служб.       «Привет, хён. Спасибо тебе и Чанбину, что однажды приняли меня несмотря на все. Это правда было здорово. Надеюсь, ты передашь Чану, что он оказался самым лучшим, что было в моей жизни. И надеюсь, что ты сделаешь все, чтобы он не слишком расстраивался. Спасибо еще раз.       

Чонин».

      Ян тушит сигарету в пепельнице и тут же выключает телефон, чтобы ответ, если вдруг он последует, не успел попасться на глаза. Чонин сказал все, что хотел, ему незачем больше наблюдать за чужими попытками справиться со всем гребаным мраком, что уже слишком давно поселился в его голове, пропитал каждую клетку и въелся в кровь настолько, что бессмысленно бороться.       Он правда устал.       Как был, в белых домашних штанах и такой же футболке – когда-то оставленной здесь Чаном, невольно отмечает на удивление спокойный разум – Чонин идет в ванную. Там, на краю раковины лежит уже давно приготовленный канцелярский нож. Совершенно новый, лишь вчера освобожденный из упаковки, потому что от запаса старых в один из дней Крис каким-то образом избавился. Чонин не глядит в большое зеркало на стене, немного опасаясь того, что может увидеть, но во многом просто не желая уходить с мыслями о себе таком – настолько разрушенном, настолько жалком. Это и без того изрядно попахивает подростковой драмой, и Ян не хочет добавлять в эту картину новых штрихов. Достаточно того, что он и так с трудом забирается в ванную – головокружение и темнота перед глазами после нескольких дней без нормальной еды почти обрывают его пока не свершившиеся планы.       Но тем не менее Чонин справляется и включает горячую воду, лишь слегка разбавляя ее прохладной. Мягкий шелест тут же наполняет комнату, куда не проникает больше звуков. Юноша откидывается на бортик, укладываясь удобнее, и закрывает глаза. Внутри полная пустота, буквально белый шум, который приносит неожиданное успокоение. Беспокоиться и тревожиться больше не о чем. Он знает, что сейчас – неважно, займет это пять, десять или пятнадцать минут – все закончится. Закончится так же бессмысленно и глупо, какой и была вся его, Чонина жизнь, но все-таки закончится, и это главное.       Когда лезвие касается запястья левой руки, Ян улыбается. Настолько умиротворенным и уверенным он не ощущал себя, наверное, никогда. Он почти не чувствует первого резкого движения, боль приходит позже, когда края глубокой – глубже, чем когда-либо – раны наливаются багрянцем и темно-красная тяжелая капля срывается в воду. Розовое облачко не успевает полностью раствориться, потому что следом за первой вниз падает еще и еще. Капли складываются в широкие, поблескивающие дорожки, исчерчивающие белую кожу. Чонин не останавливается, пока порез не протягивается почти от самой ладони и до сгиба локтя. Пальцы судорожно дергаются, когда несколько раз острие задевает сухожилие и лишь когда левая рука расслаблено опускается в воду, Ян отводит правую. Воды достаточно, она почти переливается через бортики от любого неосторожного движения. Чонин тянется к крану и с трудом перекрывает. Даже такой простой жест вызывает внутри волну дурноты, и юноша поспешно опускается обратно под кажущийся оглушительным всплеск.       Чонин сосредоточенно глядит, как его собственная кровь окрашивает воду алым, розоватый напитал его некогда белые вещи. В голове чуть шумит, а зрение выкидывает странные шутки, то выхватывая из окружающего что-то одно, то вдруг размываясь. Ян мотает головой, пытаясь хотя бы на время прогнать тяжелый мутный туман и вкладывает нож в левую руку. Пальцы отказываются сгибаться, каждая отчаянная попытка сжать кулак приводит к очередной вспышке боли и в конце концов Ян просто один за другим прижимает их к рукояти свободной правой. Поднося ощутимо дрожащие лезвие к другому запястью, он искренне надеется, что отключится позже, чем закончит начатое.              - Блять!.. – Джисон давится своим молочным коктейлем с клубникой, который потягивал все это время и подскакивает с места. На короткие пару секунд его захлестывает паника и под изумленными взглядами друзей он просто мечется из стороны в сторону, не зная, за что ухватиться. – Блять, блять, блять!       Впервые за эти дни Хан едва ли не силой уводит старших от квартиры Чонина, просто потому что свалившись у него под дверью, они вряд ли помогут делу. И не проходит и пары часов, как он получает… это. Джисон в своей жизни видел не так много предсмертных записок, точнее, не видел ни одной, но в его представлении именно так они и должны выглядеть. Наконец он берет себя в руки, слепая растерянность сменяется отчаянной решимостью успеть.       Хан глядит на время. Сообщение отправлено две минуты назад. Сколько у них есть? Гораздо меньше, чем хотелось бы. Не растрачиваясь на объяснения, Джисон говорит, что им нужно к Чонину, срочно, но по его лицу подорвавшийся следом Чан и так понимает, что случилось нечто по-настоящему серьезное. Чанбин проницательностью старшего не обладает, но и он осознает, что никогда до этого Хан не паниковал настолько сильно.       В машине Чана Джисон негромким голосом зачитывает отправленное ему сообщение и успевает заметить, как буквально на глазах стекает краска с лица старшего. Руки, сжимающие руль, начинают ощутимо дрожать и кажется, даже неосознанно Крис увеличивает и без того немалую скорость. Дороги, по счастью, пустынны настолько, чтобы подобные маневры не причинили вреда другим, а собственная безопасность для этих троих сейчас отступает на второй план. Судя по наступившему после тягостному, мрачному молчанию, насчет сообщения ни у кого сомнений не возникает.       Джисон ловит себя на том, что до ужаса боится, что они не успеют. Он глядит на сосредоточенное, безжизненное в ненормальном, нездоровом спокойствии лицо старшего, на Чанбина, который не переставая жмет на кнопку блокировки своего телефона так, что салон автомобиля то окрашивается в неяркий, приглушенный свет, то вновь погружается в полумрак и понимает, что его начинает потряхивать. Одновременно хочется разрыдаться, закричать, звонить кому только можно… А еще хочется, чтобы рядом оказался Минхо, но эти мысли Хан даже сейчас заталкивает настолько глубоко, насколько только может. Трясущимися словно в треморе руками он нащупывает в бардачке пачку сигарет, когда-то припрятанную там Чонином в тайне от старшего и не с первого раза поджигает сигарету. Никто не говорит ни слова, хотя обычно старшие с завидным рвением оберегают его здоровье.       К тому моменту, как они оказываются у дверей квартиры Яна, сообщение висит прочитанным уже почти семь с половиной минут. Спроси Джисона кто, что он видел по дороге сюда, он не скажет, потому что паника только набирает обороты и его, словно маятник, кидает из животного ужаса к иррациональной решимости.       - Чанбин. – Чан довольно жестко отдергивает младшего от двери, к которой он почти прилип в бессмысленных попытках различить хоть звук с той стороны.       Со, на удивление, понимает друга без слов и с ловкостью, необъяснимой для обычного человека, ударяет ботинком прямо в замок. Слышится скрежет, но дверь остается на месте, и тогда Чанбин повторяет свое движение снова и снова. Тяжелый ботинок раз за разом приходится прямо в замочную скважину и спустя вечность, кажется, бесплодных попыток, замок постепенно начинает поддаваться. Джисона уже трясет, когда он затуманенными глазами глядит на время. Девять минут. Прошло уже девять гребанных минут, и он будет до конца жизни проклинать себя, если они не успеют.       Внезапный скрежет сообщает о том, что они могут попасть внутрь. Чан залетает первым, бросает через плечо, чтобы остальные осматривали комнаты и несется в спальню. Там пусто, судя по тому, что из нее он почти выбегает спустя лишь пару секунд. Своим видом старший и сам неплохо так напоминает неупокоенного мертвеца – бледный, с закушенной до крови губой и резкими тенями, исчертившими лицо гротескной, жесткой маской. Он же первым и находит Чонина, о чем остальным сообщает полный боли то ли стон, то ли бессмысленный лепет, насколько отчаянный, настолько по-звериному безысходный, что Джисон, которого он застает на кухне, едва не валится с приступом паники.       - Чонин, Чонин, Чонин… - как заведенный шепчет Чан, сам кажется даже не понимая этого, когда без особого труда поднимает из ванной бессознательное – но дышащее, дышащее все еще! – тело. Его окатывает окрашенной багрянцем водой, она плещется на пол, на кафель и красного вокруг становится так много, что от этого цвета еще долго будет мутить. Как и от тяжелого, медного запаха, казалось, пропитавшего сами стены. Чонин белый весь, почти серый, его руки представляют собой одно сплошное кровавое месиво, что не разобрать, где рана, а где росчерки кровавых дорожек, и Чан все же срывается, рыдает, рыдает безобразно, пока несет младшего в спальню, опуская того прямо на кровать.       Рвет простынь на лоскуты, скручивая жгуты и перетягивая руки чуть выше ран. По-волчьи рычит на Джисона, в какой-то момент оказавшегося рядом и теперь лишь прижимающего ладонь к губам в выражении искреннего ужаса. Хан переводит на старшего затуманенный слезами взгляд и пулей вылетает из комнаты. Судя по следующим дальше звукам, его мучительно и долго рвет. Чанбин молчаливой тенью маячит рядом, поддерживая, когда нужно и только поджимая губы. Ни больница, ни скорая здесь не помогут – просто не успеют. В младшем и так едва теплится жизнь и что-то подсказывает Со, что судьбу Чонина сейчас решают буквально пара ближайших минут.       Когда чужие ладони начинают холодеть, а тело Чонина в агонии выгибает на постели, Чан кажется, мутится рассудком, хватаясь за голову и готовясь последовать за младшим, если вдруг… если вдруг тот откажется бороться.              Месяц спустя.       На кладбище промозгло, ветрено и мрачно. По раскрытому над головой черному зонту бьют первые еще, крупные капли подступающего дождя, а холод, леденящий могильный холод пробирает до костей. В воздухе висит запах мокрой земли и удушающий сладкий аромат живых лилий, положенных кем-то на могилу неподалеку.       Чан сглатывает, ощущая подступающую тошноту. В последние дни он совершенно вымотался, навалилось все, что только могло навалиться на голову почти завершившего обучение Криса, и даже больше того. Усталым, хмурым взглядом он обводит близлежащие надгробья, не вчитываясь в имена, но все равно оставляя их где-то на подкорке мозга. Ветер пробирается под строгий черный пиджак, вмиг становится холодно, но уходить пока рано.       Тогда, в первые дни после происшествия, которое никто из них сейчас старательно пытается не вспоминать, Чан и впрямь считал, что не выдержит, рехнется окончательно, наконец-то позволив измученному разуму отгородиться от всего – от боли, страха, ужаса пережитого. Но остается в здравом уме, даже находит в себе силы устроить все, что нужно, чтобы… уладить проблемы. Суета и почти непрекращающаяся кипучая деятельность помогают протянуть первую неделю, а дальше все как- будто входит в прежний ритм. За исключением одного, самого главного.       Квартира Чонина пустеет.       На его руку ложится прохладная узкая ладонь и Чан вздрагивает. Воспоминания в таком месте невольно захлестывают, неважно, насколько сильно в своей голове Крис пытается их блокировать. Да и нужно ли это, в конечном счете? Каждый из эпизодов прошлого, каждая картинка произошедшего это еще один пазл, который позволил сложиться картине сегодняшнего дня в том виде, в котором она есть.       - Хён? – голос чуть дрожащий, обеспокоенный. Слабый еще, несмотря на то, что с того злополучного вечера прошел почти месяц. Крис вскидывается взгляд. Чонин бледный, что лишь подчеркивается строгим черным костюмом, мокрая челка почти закрывает глаза. Старший не думая долго, снимает собственный пиджак и укутывает Яна, бережно запахивая тот на груди. Не хватало еще, чтобы ослабленный всем произошедшим организм свалился от простуды.       - Ты в порядке, чаги? Хочешь еще побыть здесь?       - Нет, все хорошо, мы можем идти. Мы с ней… не особо хорошо ладили. – Чонин ненадолго замолкает. Достает из кармана пачку сигарет, прикуривает, пока старший закрывает их обоих зонтом. Левая рука чуть заметно дрожит – порезы там оказались слишком глубокие и порой любое движение сопровождалось легким тремором пальцев. Ян выдыхает дым, неосознанно жмется к плечу старшего, вроде бы от холода, но куда больше от желания почувствовать рядом с собой опору. Негромко, почти шепотом признается. – Она хоть и была моей родной бабушкой, большую часть времени она проклинала само мое существование. За то, что не такой успешный, как был в моем возрасте отец, за все поступки. За то, что… не могу полюбить девушек, как это делают все нормальные парни. За последнее особенно. Так что сейчас я скорее ощущаю освобождение куда больше, чем грусть. Это отвратительно, да?       - Это естественно. Ты не обязан любить человека, если тот ненавидел тебя, только потому, что в вас одна кровь.       Чонин согласно хмыкает, немного успокоенный словами старшего. На миг прикрывает глаза, словно прощается с человеком, изрядно испортившим его жизнь и отпуская всю застарелую, укоренившуюся злость. После чего ласково улыбается явно встревоженному Чану и тянет того к машине.       В квартире, куда они возвращаются после того, как ненадолго заезжают в магазин за бутылкой почти безумно дорогого вина, тихо и тепло. Здесь всегда уютно, по крайней мере, не было ни дня, когда Чонин ощутил бы в этих стенах дискомфорт, а шумящий за окнами только усилившийся за последний час дождь добавляет атмосферности.       Позже они сидят на диване, почти вжавшись друг в друга, насколько это возможно, под почти абсурдно пушистым пледом, лениво потягивают то самое вино и смотрят какую-то смешную американскую романтическую комедию. Под наигранные переживания главной героини Чонин кончиками дрожащих пальцев поглаживает руку старшего, что обхватывает его талию, и невольно прокручивает в голове события последнего месяца.       …Когда он приходит в себя, пролежав без сознания почти двое суток, на улице стоит ночь, чужой взгляд ощущается на коже даже сквозь плотно закрытые веки, а от осознания, что остался жив, хочется в бессильной злобе вопить. Чонин и кричит, точнее, пытается, потому что пересохшее горло способно выдавать лишь хриплые, лающие звуки. Но и они пугают сидящего поблизости Чана настолько, что он подскакивает к постели, судорожно нашептывает что-то, гладит по голове и пытается успокоить, утешить. Ян затихает, измотанный, испуганный не меньше старшего, ощущающий себя так, словно по нему проехал большегруз, причем пару раз, туда и обратно, перемолов внутренности и не оставив живого места.       Руки не двигаются и первая паническая мысль –он теперь гребанный калека, который выжил, но обречен влачить бесцельное, жалкое существование в невозможности даже обслужить свои бытовые потребности. А потом думает о том, что теперь его точно упрячут в психушку. Он заслужил, верно, но перспектива представляется совсем уж мрачно. Там ведь будут следить, и завершить начатое окажется в разы сложнее.       А потом выясняется, что его руки замотаны так плотно, такими слоями, что поднять их, покалеченные, но все же ощущающие чужие осторожные прикосновения, просто слишком тяжело, но не невозможно. Выясняется также, что с того света его вытягивает Чан, он же и сидит у кровати младшего все это время, почти не двигаясь, не откликаясь на голоса приходящих и уходящих друзей и даже моргая через раз, потому что боится. Хотя нет, не боится, он в ужасе блять, он считает чужие вздохи, и когда ему кажется, что между ними проходит слишком много времени, дрожь паники прошибает измученное тело.       В тот вечер, когда Чонин приходит в себя, в квартире, помимо Чана, оказывается и Джисон. Поэтому он почти насильно укладывает старшего на кровать, возле Яна – и Крис поддается, правда, сворачивается клубком в ногах, потому что боится потревожить чужие раны – и глядит, как тот мгновенно отрубается. Крис даже не засыпает, он, похоже, просто теряет сознание, от облегчения, от пережитого. Да от всего случившегося. А Хан садится на его место и сцепляя руки в замок, с неожиданной серьезностью глядит на Чонина.       - Ты мудак, Инни, ты знаешь? Если надумаешь чего-нибудь подобное в следующий раз, ты лучше сразу бери хёна с собой. Потому что он без тебя все равно загнется. Я его вчера от тебя оттащить попытался, так он впечатал меня в стену так, что на спине синяк остался. Он… он очень любит тебя, Чонин. Да мы все любим тебя, скотина ты этакая! Чанбин два часа рыдал, рыдал, как девчонка, когда мы тебя нашли.       Ян прикрывает глаза. Шевелит рукой – правой, потому что левая пока что отказывается слушаться совсем – и нащупывает пальцами чужие растрепанные волосы. Чан даже в полубессознательном состоянии ластится к прикосновению, что-то бормочет и затихает. Чонина топит вина и обжигающий стыд. А также страх, что в следующий раз он проснется и не увидит рядом с собой никого.       - Сони, - шепчет Чонин почти одними губами, но друг тут же закрывает рот. – Замолчи уже, я понял. И воды… принеси…       - О господи, Инни, конечно. Сейчас, подожди немного. – становится смешно от того, как серьезный менторский тон Хана меняется на взволнованную обеспокоенность, но Чонин только кривит губы, потому что не может смеяться пока. Пока он много чего не может, и когда Джисон возвращается с целыми двумя стаканами воды, он уже спит, все так же путая пальцы в грязных светлых волосах спящего Криса.       При первой же возможности Чан забирает младшего в свою квартиру. Сам собирает все необходимое, что может понадобиться на первое время и аккуратно раскладывает по сумкам под усталым, сонным взглядом Чонина. Но и там Яна не оставляют одного ни на минуту. С ним в основном остаются Чан и Джисон, Чанбин приходит тогда, когда позволяет плотное расписание занятий и подработок, появляются иногда и Феликс с Сынмином. Последний за маской серьезности обнаруживается удивительно живым и интересным, и они с Чонином упоенно спорят, какие именно отсылки сделаны в Унесенных призраками. В один из дней Джисон долго мнется на пороге Чановой спальни, где Ян проводил большую часть дня, а после как-то странно выдыхает и за руку вслед за собой заводит Минхо. Волосы того потускнели, фиолетовый цвет вымылся в какой-то серовато-пепельный и сам весь он как этот цвет – немного блеклый, растерявший весь свой блеск. Он все время их визита сидит в углу, поджав под себя ноги, и с видом побитой собаки следит за каждым движением Джисона. Хану стоит лишь предложить, и старший уже идет на кухню, чтобы приготовить им легкий десерт. Но кажется, Ли накручивает сам себя, потому что в глазах Сони, когда тот провожает Хо в другую комнату, светятся искры обожания.       Чонин вздыхает и насмешливо изображает из себя пастора, благословляя пару и искренне, уже без всяких шуток желая всего самого наилучшего.       - …О чем задумался, чаги? – заботливо интересует Чан, плотнее укрывая младшего пледом. Ян теперь постоянно мерзнет, даже под яркими солнечными лучами. Кажется, в тот злополучный день вместе с кровью из него утекло и что-то еще, что-то, что вынуждает его тело теперь болезненно реагировать на каждый легкий даже ветерок.       - Я размышлял над твоим предложением. Ну, по поводу психотерапевта. Я… готов. Только обещай, что не бросишь меня там одного.       Чан явно приходит в восторг, потому что и они, и их друзья понимают – без помощи специалиста Ян не справится с дурными мыслями, продолжающими приходить в его голову даже сейчас, когда уровень любви и комфорта вокруг просто зашкаливает. Впрочем, Крис не проявляет свою радость ничем, кроме искреннего горячего заявления, что будет посещать все сеансы и держать за руку во время каждого. Он и сейчас неосознанно даже, сам того не понимая, водит пальцами по уродливому глубокому рубцу на запястье младшего. Тот носит футболки с коротким рукавом только дома, и это будто высшая степень доверия, открытости, интимности куда более глубокой, чем занятия сексом или долгие, тягучие поцелуи.       Чонин так и засыпает на плече старшего, разморенный, усталый, с небольшим количеством алкоголя, согревающего кровь. Впервые ощущая себя в безопасности настолько, что стихает даже извечный въедливый голос в голове. Ян знает, что услышит его ядовитые комментарии завтра, но сегодня, этим вечером юноша полностью растворяется в комфорте и спокойствии. В объятиях человека, не просто вошедшего в его жизнь, но буквально ставшего ею.       И первый раз за свою жизнь Чонин сонно шепчет, вкладывая в слова всю свою душу:       - Я люблю тебя.       Засыпает, не успевая заметить, как загораются детским почти восторгом глаза Чана и как старший, крепче прижав его к себе, бормочет в пахнущие его собственным парфюмом волосы, что тоже любит.       Сильно. Искренне. Навсегда.