Поймаешь?

Когда Сергей получает своё первое дело, ему только-только двадцать три должно исполниться, и он преисполнен сил и энергии, чтобы стоять на страже порядка и раскрывать самые трудные дела, но ему говорят: «Тут парнишка один квартиры обворовывает, уже четвёртая жалобы на него, следит только так, но всегда успевает скрыться с места преступления до наряда полиции, гадёныш такой. Осилишь?» Сергей смеётся, просто потому что «Да раз плюнуть, командир», а сам досадливо поджимает губу и рукой зарывается в русые волосы, ведь не этого он ожидал в свой первый рабочий день. Ему бы, например, особо опасных преступников ловить или каких-нибудь маньяков серийных арестовывать, а не за этим несуразным нечтом гоняться, которое вещи крадёт, да ещё и так по-дурацки, что его уже почти раскрыли, считай, просто шустрый очень, но ничего, Сергей до него доберётся и очень-очень скоро. Осталось только заполнить множество протоколов, разобрать закрытые дела в шкафу, где никто не прибирался лет так двадцать семь уж точно, а потом ещё обустроить своё рабочее место, в коллектив влиться — и можно приниматься за работу. На всё про всё, считай, недели две уйдёт, на крайняк — одна, но Сергей не загадывает и принимается усердно корпеть над бумагами под боевой клич его соратников: «Ты ещё легко отделался! Мне дело поручили только на второй месяц, а тебе вот так и сразу». Сергей кивает понуро и вновь наклоняется к бумагам, а сам боковым зрением поглядывает на стенд, где красуется фото лучшего работника прошлого года с фотографией в красной рамочке с ажуром, и мечтает: «Вот бы моё фото там висело!» Вновь опускает взгляд на бумаги, а потом смотрит на стенд и представляет, как бы идеально туда вписалась фраза «Старший следователь полиции Сергей Костенко». Вот только перед ним целая кипа бумаг, улюлюканье соратников под боком и пара заявлений о мелких кражах, где одна сворованная вещь лучше другой — украли часы, телефон стащили, а у кого-то даже пять тысяч рублей пропало. Сергей вновь грустно вздыхает и старается больше голову не поднимать, чтобы шею от зависти не сломать, ведь смотреть надо высоко и долго, а ему пока не по зубам такое. Зато по зубам ему оказывается бюрократия, вот прям его это: ненужные документы влево, ещё действующие вправо, а не пойми что он усердно отправляет в шредер на переработку, вновь принимаясь за новые стопки бумаг. По итогу спустя полторы недели Сергей сидит без дела и впервые берётся за жалобы о мелких кражах. «Украли бабушкино кольцо, а оно ведь на память хранилось, очень дорого мне», — пишет какая-то девушка в жалобе дрожащей от волнения рукой, отчего буквы скачут между тремя строчками аж, и Сергей подобные жалобы тут же откладывает, зато минуте на двадцатой этой муторной вычитки находит то, что искал, — адекватное заявление от какого-то мужчины, у которого украли деньги, но он, в отличие от других потерпевших, внешность этого неуловимого вора запомнил и даже помог фоторобот составить. Вот с него-то у Сергея и начинаются все траблы, просто потому что парнишке на фото лет четырнадцать от силы, волосы у него русые ёжиком стоят, словно против шерстки гладили, и глаза карие-карие и добрые, знакомые очень, и спустя полчаса Сергей наконец понимает, почему знакомые, и осознание этого как-то неприятно зудит под рёбрами детскими воспоминаниями. — А ты поиглаешь со мной? — подходит неуклюже к Сергею совсем маленький ребёнок в цветном костюмчике и с пластмассовой лопаткой в руках. Она у мальчишки жёлтая-жёлтая, солнца как будто ярче, а голубой костюмчик в песке и слюнях, но ребёнок так задорно улыбается и тянет к Сергею свои маленькие ручки, что тот на пару секунд смущается, но тут же хмуро смотрит на умиляющуюся маму и недовольно бурчит: — Я с малышнёй не играю! Ему ведь, Сергею-то, десять лет уже, он, как-никак, в пятый класс перешёл, средняя школа у него уже, девчонки на уме, а мама всё равно его таскает на все прогулки с собой, потому что «А вдруг с тобой что-то случится, Серёж?» Вот так он и оказывается в эпицентре внимания малышни, пока мама со своей подругой сидят на скамейке и обсуждают последние новости. — Но я не маенький, — упрямится мальчик и для уверенности топает своей маленькой ножкой в сандальке о землю. — Мне два, — показывает он на пальцах и гордо задирает голову. — Мама говоит, сто я узе совсем взлослый! Сергей смотрит на это взрослое нечто и фыркает, но под строгим маминым взглядом недовольно сопит и упрямо воротит нос от этого мальчугана, однако вопреки этому подходит к нему ближе и сухо произносит: — Звать-то тебя как? — Я Паса! — и нелепо тычется своим слюнявым лицом Сергею в живот, пытаясь маленькими ручками обхватить того за талию, но только сжимает чужие бока и счастливо повизгивает, выронив из рук жёлтую-жёлтую лопатку, потому что с Костенко играть оказывается интереснее, чем в грязной песочнице, где рулит задиристый мальчишка из соседнего дома. — Ну и во что играть будем, Паса? — усмехается Сергей, а сам глаза закатывает и смотрит жалостливо на девчонок из своего класса, которые небольшой группой проходят мимо детской площадки и, не скрывая того, смеются над его нелепым положением. Сергей как-то неловко машет им рукой и хочет крикнуть, чтобы они его подождали, но получается только застенчиво отвести глаза под новый смешок девчонок и злостно глянуть на счастливого Пашу, что вертится под его ногами похлеще волчка. Вот так и получается, что в десять лет Костенко заводит себе непоседливого друга, раз в пять младше его самого, но удивляет больше то, что юноша с фоторобота на Пашу этого похож, причём схожесть просто поразительная: тот же задранный кверху нос, волосы ёжиком и карий-карий взгляд, полный сил и энергии, чтобы довести десятилетнего Сергея до нервного срыва за полчаса, да вот только сейчас ему, Костенко, двадцать два года, и Паша даже на расстоянии умудряется это сделать спустя столько лет. «Всегда», — хмурится Сергей и откладывает бумаги. — Чего такой хмурый? — спрашивает его напарник, отвлекаясь от кучи бумаг на собственном столе. — Да не нравится мне это дело, — тянет Костенко и бросает косой взгляд на фоторобот в надежде, что на нём окажется не тот самый Пашка из песочницы, но терпит поражение — тот самый, да ещё каков наглец! Похлеще будет, чем в детстве, и Сергей уже боится за свои расшатанные нервы, потому что в детстве ему хватило, и хватило сполна. — Так а кому нравится с бумагами возиться да кражами мелкими заниматься? — отшучивается напарник и вновь отворачивается. Сергей тоже к своим бумагам отворачивается и с резким хлопком закрывает дело Паши Вершинина, имя его туда не вписывая, — а вдруг не он всё-таки? — но подсознательно готовясь к такой непростой встрече при задержании, потому что Костенко поймает и поймает с поличным, не зря же он вон даже на форму раскошелился, чтобы как влитая сидела! На том и сходится, целую неделю зависая в отделе всё с теми же бумагами и жалобами на кражу, а когда в силу вступает третья неделя, наконец просекает фишку Паши этого. — А умён ведь, засранец, не по годам умён! — отшучивается Сергей, а сам походит к дому, который этот гадёныш должен обчистить следующим, по его расчётам. Дверь, как он и предполагал, оказывается открыта, а внутри тихо почти, за исключением спешного копошения и шуршания, и Сергей этим нагло пользуется, проскакивая в гостиную почти бесшумно и с пистолетом в руке наготове, — а вдруг вооружён? — чтобы наконец поймать наглеца и выдохнуть спокойно, по ночам не мучаясь дурацким вопросом «А вдруг всё-таки не Паша это?» Да вот только прямо перед Костенко с сумкой в руках парнишка с фоторобота: волосы ёжиком, профиль со вздёрнутым носом и бомбер цветной, каким его запомнил Сергей ещё в детстве на отце Паши Вершинина, мельком пересёкшись с ним в подворотне самых бедных улиц их города. — Всем стоять, это полиция! — действует он наобум, а сам смотрит неотрывно, как мальчишка выпрямляется в полный рост и поворачивается к нему с недовольно поджатыми губами. — А я всё думал, когда ты уже меня поймаешь, Сергей, — нагло отвечает парнишка и кидает набитую вещами сумку прямо под ноги Костенко. — Вот так встреча, правда? Давно не виделись. А у Костенко дар речи пропадает, потому что они с Пашей как будто местами меняются: из задиристого мальчугана Сергей стал законопослушным гражданином и блюстителем порядка, а от забавного маленького Пашки и следа как будто не осталось вовсе, разве только ёжик на голове, да и тот какой-то не такой уже — жёсткий и темнее на пару оттенков. — Считай, со школьных времён не виделись, — скучающе тянет Вершинин и засовывает ладони с разбитыми костяшками в карманы бомбера. — Давно ведь это было, отметим что ли? Я в холодильнике виски видел, самое оно, скажи же. — Почему? — только и может выговорить Сергей, а сам противится увиденному и оружие опускает, засовывая в кобуру, просто потому что перед ним тот самый Пашка Вершинин из детства — маленький, добрый и очень-очень надоедливый. Парень перед ним только плечами пожимает и вытягивает вперёд руки без особого сопротивления — набегался уже, а теперь можно и по заслугам получить, даже если это будет колония для малолетних дебилов, как он, или даже срок настоящий, всякое ведь быть может. И Сергей его повязывает, потому что выбирать не приходится, а сам обещает себе: «Отмажу, чего бы мне это не стоило, а потом по рукам надаю, чтобы и мысли не было чужое брать!» В отделение едут молча, медленно очень, лишь бы время потянуть, но вместо поиска ответов Сергей ищет причины, зарываясь в прошлое всё дальше и дольше. — Серёжа, Серёжа! — кричат где-то в коридорах школы, и Костенко, по-хорошему, бежать бы отсюда скорее и как можно дальше, но он руки раскрывает и с усталым выдохом ловит в свои объятия семилетнего Пашку, на котором, как и полагается первокласснику, чёрный школьный костюмчик с белой рубашкой, галстук даже нацеплен, а вместо лопатки рюкзак с букварем и очень осознанный взгляд. — Привет! — Привет, малышня, — треплет его Костенко по стриженной макушке, а сам понуро смотрит на своё расписание на доске с информацией для выпускников и цокает — у него, в отличие от Пашки, уроки стоят, и целых семь, между прочим, а ведь это первый день учебы, как-никак, только с лета вернулись! — Я теперь совсем взрослый стал, как ты! — хвалится мальчишка и восхищённо смотрит на Сергея снизу вверх, шустро цепляясь за рукав парадного пиджака Костенко, чтобы упорно потянуть его на себя. — Теперь ты будешь со мной подольше играть? Мама разрешает мне даже одному гулять, только от дома далеко отходить нельзя, но ты же придёшь ко мне? Костенко присаживается на корточки перед маленьким Пашей и даже разрешает тому вновь повиснуть на своей шее, потому что за эти пять лет этот непоседа вроде как родным совсем стал, привычным для будних дней Сергея, и только поэтому он устало кивает ему и обнимает худое тельце в ответ. — Обязательно приду, но завтра, хорошо, малыш? Паша недовольно вырывается из объятий и выпячивает нижнюю губу, нахмурившись, вдобавок даже руки сцепив перед собой, но это вызывает у Сергея только смешок и привычную теплоту от такого упорства. — Я хочу сегодня! — упрямится маленький Вершинин. — Знаю, Паш, — пытается вновь обнять его Сергей, но мальчуган отходит назад ещё на пару шажков и начинает недовольно сопеть для пущего эффекта. — Просто я в девятый класс перешёл, у меня экзамены, уроков много, поэтому времени будет намного меньше, понимаешь? Пашка вроде как понимает: отнимает руки от груди, закусывает нижнюю губу и заламывает тёмные бровки, заглядывая в глаза Костенко самым жалостливым взглядом. — А завтра точно-точно придёшь? — Точно-точно! — заверяет его Сергей, а сам улыбается, когда маленький Вершинин радостно клюёт его в щёку своими мокрыми губами и машет на прощание ладошкой, резво убегая по школьному коридору с криком. Вот только сейчас Сергей давно школу закончил, работать даже вроде как пытается на работе своей мечты, что тоже до сих пор остаётся на самом-то деле крайне спорным вопросом, да только всё равно не понимает, как всё дошло до того, что этот самый непоседливый Пашка Вершинин из первого класса с огромным отцовским галстуком на хрупкой детской шее вдруг оказался в его рабочей машине с наручниками на руках, и везёт его Костенко не домой к маме с папой — в отделение, чтобы тот наконец взял вину за все эти кражи и получил сполна за то, что с десяти лет выносит Сергею мозги своей взбалмошностью. — Скажешь что-то в своё оправдание? — всё же спрашивает Пашку Костенко, когда они подъезжают к отделению полиции и глушат мотор. В салоне повисает какая-то тоскливая тишина, приправленная слишком серьёзным взглядом Вершинина и разочарованием Сергея, но никто не пытается её нарушить долгие пять минут, прежде чем Паша поворачивается к Костенко корпусом и облизывает свои сухие губы спешным движением мокрого языка, тут же выдавая с лёгким придыханием: — Ты знаешь, — и смотрит тем же карим-карим взглядом, полным сил и энергии, чтобы профессионально выносить Сергею мозги изо дня в день. — Я знаю, — как-то понуро повторяет за ним Костенко и треплет Вершинина по колючей макушке, хотя знать ничего не знает, но Паше всё равно доверяет и, когда ведёт того в отделение к капитану полиции, наперёд знает только то, что ни при каких обстоятельствах эту дурную голову не бросит, как не бросил когда-то в детстве в старой песочнице с прогнившими досками и слезающей краской. Так вот и получается, что на вопрос капитана «Что делать-то теперь с тобой, пацан?» Сергей отвечает со всей возложенной им же самим на себя ответственностью: «Я беру его под свой надзор, исправительных работ, уверяю Вас, хватит, чтобы отбить у парня полное желание лазить по чужим домам!» А самому в свои слова не верится даже, потому что знаем — проходили, а за Пашку всё равно заступается и чуть ли сам на рожон не лезет, рискуя работой. — Ладно уж, бумагами займётся другой отдел, а ты лично будешь отвечать за этого юного вора, понял? — Так точно, товарищ капитан! — подрывается Костенко и с этого самого момента подписывает свой смертный приговор, потому что Пашка в детстве — та ещё обуза, а Пашка четырнадцатилетний так и подавно — спесь ещё не сбили, отбивается похлеще задиристых мальчишек и на контакт не идёт — шипит как кот, которого против шерстки погладили, да вот только Сергей поступает хитрее: использует на эту непокорную душу всю нерастраченную заботу, так и живёт с ним и в горе, и в радости, вечно на колючки натыкаясь, но не отступая ни на шаг. Для начала Костенко жильё предлагает этому взбалмошному — знает про безработных и пьющих родителей от людей, потому что город маленький, считай, все друг друга чуть ли не в глаза знают. Потом находит этой маленькой занозе хобби — таскает с собой на работу, чтобы тот с бумагами возился, пока Сергей корпит над протоколами и кучами без перерыва поступающих заявлений. Ну и, наконец, одаривает этого задиру всей своей любовью — начинает активно готовить домашнюю еду, чтобы до фастфуда не скатываться, частенько подвозит наглеца до дома и школы, чтобы не сбежал, засранец этакий, а потом и вовсе все свои законные выходные с Пашкей проводит, да только всё бестолку. На контакт Вершинин упорно не идёт: молчит, хмурится и чаще всего запирается в маленькой комнате, которую Костенко для него со всем усердием обустраивал за кратчайшие два часа перед сном, да только распространяется это дурное отношение только на Сергея. В отделении полиции Пашка находит общий язык, на удивление, абсолютно со всеми, даже тот же капитан уже души в нём ни чает, благополучно забыв о статье за воровство, а что уж про других говорить… Там Вершинин и вовсе во все тяжкие пускается: обольстительно улыбается с ямочками, всем без разбору безвозмездную помощь предлагает и не перестаёт смешить всех историями из своего детства, упорно игнорируя присутствие в нём десятилетнего Сергея, и это Костенко вообще-то очень за больное задевает, но виду он не подаёт и продолжает и дальше заниматься воспитанием этого несуразного мальчишки, пока такая возможность имеется. Да только что толку — ревнует Сергей сильно и самозабвенно, подшучивая над этим вечно и усмехаясь, когда его коллеги по отделу из раза в раз задаются одним и тем же вопросом: «Почему Пашка так тебя не любит? Ты вон сколько для него сделал!» А Костенко и сам знать не знает, за что это Вершинин так на него взъелся, и смотрит искосо теперь не на стенд, где красуется фото лучшего работника за прошлый год в красной рамке с ажуром, а на Пашку довольного, и завидует в такие моменты Сергей больше, чем когда-либо, потому что Вершинин ему не по зубам — не даётся так просто, засранец! Так и живут месяца три и пару недель сверху, да только мысли дурные с появлением Вершинина жить Костенко спокойно не дают, да и всё тут. «Я могу много шутить о ревности, — думает из раза в раз Сергей за одинокими ужинами в десять вечера после изнурительного рабочего дня, тоскливо поглядывая на закрытую дверь Пашкиной комнаты, — но ты никогда не узнаешь, что я молча сижу в тишине, когда моя душа болит о тебе», — замолкает он на полуслове и выкидывает весь остывший ужин в мусорку, поскорее отправляясь спать, чтобы больше не думать вообще. На утро рой мыслей утихает, но не исчезает навсегда, и только этот факт заставляет Костенко наконец набраться смелости и в упор спросить за одним из совместных завтраков: — Чем я тебя так обидел, Паш? На кухне тишина звенеть от напряжения начинает, и Сергей жалеет уже о своей прямолинейности, да только где-то между тоской и жалостью к самому себе забывает, что Вершинин — та ещё заноза в заднице, и прямолинейности у него вообще-то не занимать, похлеще Костенко будет, да настолько, что съест того с потрохами и не подавится — такова натура, хоть и четырнадцать лет ещё от силы. — А должна быть причина? — Паша поднимает хмурый взгляд и нехотя зачерпывает ложкой молоко с хлопьями. — А как же, — удивляется Сергей, — на всё есть причина. — Тогда выбирай, какая тебе больше по душе, — выдыхает Вершинин и выливает на Костенко ушат воды холодной. — Как только ты окончил одиннадцатый класс, у тебя даже мысли не возникло, чтобы навестить меня, помнишь такое? Десять лет мне исполнилось без тебя в холодном доме, потому что у родителей не то что на отопление денег не было, даже на еду частенько не хватало, а ты в академию поступил, это же была твоя мечта, верно? И одиннадцать лет мне тоже исполнилось без тебя, как и двенадцать, и тринадцать, и даже чёртовы четырнадцать, так какое теперь это имеет значение? В конце концов пятнадцать мне тоже исполнится без тебя, потому что ты так и не понял того, о чём я говорил тебе в детстве не раз. Сергею кажется, что в этот самый момент вместе со скрежетом стула по полу, когда Паша поднимается и спешит уйти в школу, со стола падает ваза с цветами и с дребезгом разбивается о пол по нелепой случайности, но на самом деле на кухне он один и ваза полностью цела — ни трещин, ни царапин, — и только сердце его, разбитое вдребезги, крошкой рассыпается по ламинату под звон часов, что отбивают не восемь утра — момент смерти Сергея Костенко. «Так и запишите в мою медкарту», — сипит он, проваливаясь в свои счастливые воспоминания из десятого класса, когда маленькому Пашке было восемь лет, а он был слишком юн, чтобы понять то, о чём ему этот не по годам смышлёный мальчишка втолковывал с двух лет. — Когда я вырасту, стану полицейским! — восторженно кричит маленький Вершинин и носится вокруг Сергея словно самолётик, раскинув по сторонам тонкие ручки и жужжа себе под нос какую-то детскую песенку жучков, которую выучил, когда вместо уроков смотрел детские каналы, потому что мама задерживалась как обычно на работе, а папа, с её слов, уехал в командировку по очень-очень важным делам. Паше восемь, и он уже понимает, что родители очень много стараются и работают, чтобы вырастить его, поэтому он тоже очень-очень старается и работает над собой: самостоятельно разогревает еду после школы, пытается уроки делать без чьей-либо помощи и во всём равняется на Сергея, потому что он такой-такой, что у маленького Пашки слов не хватает, чтобы его правильно описать. — А я — преступником! — треплет его Костенко по вихрастой макушке и помогает перепрыгнуть большую лужу перед подъездом дома маленького Вершинина, хватая того за обе ладошки и поднимая вверх под заливистый смех мальчишки. — Я обязательно тебя поймаю! — обещает ему Паша и на прощание чмокает Сергея куда-то в кончик красного от мороза носа, когда тот садится перед мальчишкой на корточки и поправляет его полосатый шарф, чтобы Пашка не заболел — школа ведь только-только началась, а класс уже второй, как-никак, пропустить нельзя ничего! — Если сможешь, малышня! И Сергею вообще-то очень-очень больно, но он никогда никому об этом не скажет, надевая форму полицейского и отправляясь на работу, чтобы ловить преступников, ведь только это помогло ему когда-то поймать Пашку. Когда он смотрит на себя в зеркало и видит усталый вид, непременно обещает поймать этого взбалмошного хоть сотни раз, потому что судьба у них такая — следовать друг за другом хоть на край света, и Сергей этим более чем доволен, надеясь, что и Паша тоже.