Поймаешь?

Когда начинается отчуждённая зима после морозящей душу осени, Сергей уже не так преисполнен сил и энергии, чтобы браться за все самые тяжёлые дела, но тем не менее он не теряет надежды на то, что весь этот ужас рано или поздно закончится. В конце концов, всё имеет свойство заканчиваться, и исключением не становятся даже те же шаткие отношения между Пашей и Костенко — одним таким холодящим жилы вечером Вершинин просто уходит из дома Сергея и больше так и не возвращается. Забирает все свои и не только пожитки (читайте: отцовский бомбер, деньги Сергея на чёрный день и пару безделушек на память) и сваливает, ничего не сказав на прощание. По приезде домой Костенко не сразу замечает пропажу — думает, что Пашка задержался где-то со своими непутёвыми друзьями, но спустя два часа, когда стрелки старых часов отбивают десятый час, он всё же начинает заметно так волноваться. Ходит туда-сюда, звонит на телефон Пашки, где его давным-давно заблокировали, и даже сообщает в участок о пропаже несовершеннолетнего ребёнка. Там ему по протоколу растолковывают со всем уважением по долгу службы, что за такие дела не берутся, ведь дети в этом возрасте достаточно проблемные: дома не ночуют, пропадают без предупреждения, до нервных срывов доводят и рано или поздно домой всё равно возвращаются. Костенко эту процедуру знает — проходили, но также знает и то, что с Пашкой все слова дежурного участкового сходятся, за исключением последнего пункта: Вершинин не вернётся, просто потому что он ещё проблемнее, чем другие дети. Так вот и получается, что спустя полгода Сергей его так и не находит: от настоящих родителей новостей нет — те в запой ушли давно и надолго, от друзей Пашкиных тоже — тех у него, как оказалось, и не имелось никогда, а в участке успокаивают: «Найдём мы твоего беглеца, не переживай так, Сергей». Он на это кивает как-то рефлекторно и просится взять дело о пропаже Вершинина на себя, но ему отказывают безапелляционно: «Не твоя это забота, ты лучше другими делами займись, вон сколько взрывов в городе участилось!» Костенко какое-то время упорно упрямится, но в конце концов смиряется с таким положением дел и берётся за свою работу со всей отдачей, просто потому что кроме неё у него больше ничего в жизни и не оказывается. Разве только воспоминания о присутствии маленького Пашки, да и те спустя год или даже больше — Костенко просто устал считать дни без него — становятся какими-то блеклыми, фальшивыми и вовсе не реальными. Зато все ужасы, творящиеся на улицах его родного города, более чем реальны, и только они не дают ему окончательно свихнуться в четырёх стенах, где он остаётся один на один со своей потерей. Так вот и проходит эта холодная осень, а за ней зима морозящая наступает, но вместе с ней в городе сеется страх и ужас, у которого как будто ни конца, ни начала нет. Сергей изо дня в день корпит над этими делами первой важности, а толку никакого: в городе банда какая-то завелась, и косит эта банда под неуловимых преступников лихих девяностых, как говорят ему его соратники, которые об этих байках более чем наслышаны в силу своего рабочего опыта. Костенко о них впервые слышит, но слушает с замиранием сердца и вердикт заключает таков: «Поймать их надо, пока город к чертям не разнесли!» Да вот только всё без толку: оказываются и впрямь неуловимыми, а коллеги твердят, что это точно какой-то преемник той самой призрачной банды времён лихих девяностых, в этом и сомнений нет. Как кстати по телевизору в их кабинете крутят срочные новости: «Произошёл взрыв на улице Ленина, где ещё пару часов назад находились недавно отреставрированные административные здания. К счастью, пострадавших нет, погибших тоже. Что на это скажет полиция города?» Сергей этот канал тут же переключает, потому что и без того тошно. В конце концов, что он может сделать с тем, что происходит в городе? Сидит над этими бумагами вечно, точно кардинал серый, отдавая приказы, а сам душой там, в самом эпицентре взрывов, потому что волнует его этот ужас не меньше остальных горожан. Да только сколько не сидит он над этим делом, результатов от этого фактически никаких: на месте взрывов улик почти нет, кроме записок странных, к которым Сергей всё никак подобраться не может — они то у капитана, то у него дел невпроворот и без этих записок, в местах поджогов тоже чисто, а когда поступают жалобы об уличных драках, то наряд полиции вечно приехать не успевает, а если и приезжают вовремя, то на месте преступлений только кровь да чиновники всякие, которые не то что сказать ничего вразумительного не могут, едва дышат после такой трёпки. По итогу, у кого Костенко не спроси, все ничего не знают и отмалчиваются, потому на второй месяц этого беспредела в городе он наконец до записок добирается и впадает в ещё большее отчаяние — там чёрным по белому написано: «Хэй, мистер полицейский, поймай меня, если сможешь!» И вообще-то никаких прямых доказательств у Сергея нет, но он более чем уверен, что адресовано это ему, а адресант не кто иной, как Пашка Вершинин, с которым он так забавно поменялся ролями, но незабавным это становится на третий месяц, когда поджоги, взрывы, кражи и избиения становятся чуть ли не постоянным событием их некогда тихого городка, а на местах преступления одна и та же записка с мстящим «Почему я всё ещё на свободе? Я ведь сделал так много плохих дел. Попробуй поймай меня!» И Сергей поймать обещает, а потом зад надрать армейским ремнём за весь тот ужас, что этот паршивец натворил, когда вступил в эту банду. Так и шипит себе под нос, когда с места преступления опять едет ни с чем: «Я обязательно поймаю тебя, Вершинин, ты не сможешь скрыться. А когда я найду тебя — накажу». Как он его наказать собирается — умалчивает, но с ещё большим отчаянием впадает в кризис, просто потому что так некстати на дворе наступает Новый год, да вот только думает Сергей не о нём и о своих праздничных выходных — о Пашке и его Дне рождении, который наступит прям перед самым сочельником и который он вновь проведёт без именинника. Так уж сложилось, что перед своим пятнадцатилетием Пашка сбежал, своё шестнадцатилетие тоже провёл не пойми где и с кем, а перед семнадцатилетием так и вовсе в какую-то дурную компанию попал, дал о себе знать и вновь исчез, словно никогда его и не было, а на память оставил записки дурацкие и чувство вины за то, что Костенко никогда не было рядом, когда маленький Вершинин так сильно нуждался в нём. Вот Сергей теперь и пожинает то, что посеял, а винить только себя и может, запивая эти чувства вином одиннадцатилетней выдержки, которое про запас на важный случай оставлял, а теперь так просто с ним расстался, но зато в голову ударяет быстро и точно. Так и получается, что все свои законные выходные жалко пропивает в гордом одиночестве, вчитываясь в Пашкины записки так часто и упорно, что через пару дней в местах заломах краска стирается полностью, но Костенко их все уже наизусть знает, потому на пятый день запоя откладывает их куда подальше и пускается во все тяжкие: забивает на Новый год, работу свою и вообще на жизнь в общем и целом. В ход идут виски, коньяк, водка какая-то и даже самогон, который ему перед выходными приятель на работе подкинул с заговорщическим: «Отметишь со своей девушкой на все сто, с моей женой действует безотказно. Бокал — и она готова на всё что угодно!» Сергей как-то скомканно благодарит, а сейчас бутылку открывает и хлещет прям из горла по-грязному, потому что девушки нет, зато есть Пашка, да и тот пропал куда-то и находиться вовсе не собирается. За такими мыслями его и настигает неожиданный ночной звонок на домашний телефон, который он вроде как никому особо и не давал, но тем не менее трель повторяется вновь и вновь, пока Сергей не снимает трубку с жалким стоном. — Какого чёрта вы звоните так поздно?! По ту сторону сначала тихо так, словно и нет никого, но затем Костенко слышит шумное дыхание и такой родной голос. — И тебя с Новым годом, Сергей, — шепчет Паша, а после замолкает как-то тоскливо и вновь продолжает: — как отметил? Я вот неплохо. Одиноко, правда, но я частенько вспоминаю тебя. Хоть у меня и не было никогда нормальной семьи, разве что в раннем-раннем детстве, но с тобой… С тобой мне на пару мгновений показалось, что я действительно дома, представляешь? Костенко поражён, и все невысказанные слова замирают на его искусанных губах, так с них и не сорвавшись. — Жаль только, что не судьба, правда? — дышит шумно в трубку и сглатывает. — Ты знал, что охана — важная оставляющая гавайской культуры? Охана значит «семья», а в семье никогда никого не бросят и не забудут. Иными словами, я всегда помню тех, кто ушёл. Так что я не знаю, зачем вообще звоню тебе, но просто… — Сергей хочет его перебить и задать все-все вопросы, пока у него есть на это время и возможность, но почему-то тоже молчит и вслушивается в каждый шорох по ту сторону телефона. — Просто пусть твой новый год будет счастливым, хорошо? — Паш, подожди, — шепчет не своим голосом Костенко и шумно сглатывает, — не бросай, пожалуйста, трубку, слышишь? Не бросай меня, — и спешно-спешно шепчет заплетающимся языком: — Только скажи, где ты, и я найду тебя. Обязательно тебя найду и верну домой, чтобы было как раньше, помнишь? Чтобы… По ту сторону раздаются до омерзительного отвратительные гудки, оповещающие о том, что никого на проводе больше нет, и Сергей впервые не может сдержать в себе удушающую злость: разбивает все бутылки с выпивкой о стену, и в ход идут даже те, что он открыть не успел, а потом под руку попадаются тарелки, стулья, недопитая кружка растворимого кофе без сахара и, наконец, пошарпанная рамка с фотографией семилетнего Пашки, когда он только-только пошел в первый класс. Её Костенко от злости чуть в крошку не бьёт, но вовремя останавливается и впервые плачет, вспоминая, как маленький Вершинин на День рождения Сергея эту самую фотку ему и притащил, нацепив на неё красный бант. Вручил с гордым видом и такими словами: «Это тебе, чтобы ты меня никогда-никогда в жизни не забыл!» Отходит Костенко день на четвёртый только, постепенно входя в колею и начиная лечение своего ментального здоровья с уборки квартиры, в которой знатно так наследил: порезался о разбитое стекло и не смог выскребсти кровь из разломов в старой плитке, но это по итогу оказывается не самым страшным событием в его жизни. Сложнее всего оказывается вновь вернуться к расследованию, где Пашка играет хоть и не главную роль, но точно не на фоне маячит для вида. Он в этом деле замешан по самое не балуй, и Сергея это знатно коробит, но он всё же от своего не отступает и на пятом месяце вдруг просекает фишку этой банды. Так уж получается, что всё на поверхности лежит, а он, Костенко, отчего-то замыленным взглядом на всё это смотрит и не видит сути, а она вон, рукой подать, и Сергей рукой тут же и подаёт, да только правда по вкусу не приходится: он по идеологии этой банды неуловимой — раб системы, где всё диктуемое иллюзорно и очень сложно досягаемо. Так или иначе, исходя из этих умозаключений, объяснить весь этот хаос вполне возможно: рушат не затем, чтобы уничтожить, а затем только, чтобы построить. С нуля создать новую систему, где гораздо большее значение будет придаваться людям, а не вещам. Где авторитетов не будет так же, как и современных технологий — останется только общество со всеми своими грехами один на один с природой, как когда-то это было ещё в древности. Так-то Сергей и просекает наконец, к чему Пашка стремится — в семью вернуться, как когда-то было, будто в далёком-далёком прошлом, да только путь его неисповедим, и дорожка за Вершининым тянется из крови людской, где каждый убитый другого хуже. Это и становится отправной точкой для более кропотливой работы Костенко: тот пытается накопать на Пашу как можно больше, — вдруг зацепка какая будет? — да только пока всё без толку. Неделю тратит на сбор информации, ещё неделю копошится над протоколами и отчётами разными, а когда в силу вступает неделя третья, Сергей вдруг чудным образом находит счёт Паши, с которого тот как по часам снимает деньги каждый месяц, причём делает он это всегда в городах разных, чередуя их по кругу, чтобы не привлекать к себе внимания много, но порядок всегда один и тот же: Орёл, Саратов, Волгоград, Ростов-на-Дону, Курск. Так-то Костенко и выходит на его след, никому об этом не сообщая, но под конец холодного января собираясь съездить в Волгоград, когда Паша вновь снимет там деньги в новом месяце, остановившись в отеле неподалёку от банкомата, где карточку и обналичивает. Когда же числа в январе за половину переваливаются, Сергей наконец оживает. На сбор у него уходит час, потому что брать Сергею особо и нечего — плащ потеплее да выдержки побольше, потому что под ложечкой сосёт постоянно и дурное предчувствие не покидает, но он всё же сообщает капитану о своей вылазке, подстраховать просит в случае чего — Пашку ведь упустить никак нельзя! — и наконец выезжает. Едет туда на машине полсуток под опасное завывание зимнего ветра, а по приезде прямо так и заваливается в тот же отель, где, по его расчётам, должен Вершинин поселиться, чтобы деньги вновь снять и на месяц залечь в этом городе. На ресепшене спешно предоставляет корочки и спрашивает о номере, в котором этот мальчонка поселиться должен, даже фото показывает — вдруг паспорт поддельный сделать успел? — и с облегчением выдыхает, когда ему взволнованно говорят: «Номер 311, заселился вчера и пока не покидал отель». Сергей несётся туда в спешке, лишь бы успеть — не ждёт лифт целых полминуты и по лестнице пускается, в пролётах даже для передышки не останавливаясь, а перед номером 311 так и застывает с самым виноватым выражением лица, потому что облажался Костенко знатно. И хотя прямой вины его во всём произошедшем явно не было, косвенную он чувствовал и по сто раз на дню корил себя за всё это, но поделать не мог уже абсолютно ничего. Поэтому только и стоял под дверью долгие три минуты, прежде чем постучаться и так и замереть с поднятой рукой в воздухе, потому что по ту сторону слышатся вдруг настоящие шаги, а потом дверь распахивается с противным скрипом и сквозняком по полу. — Привет, — просто как-то нелепо говорит ему Пашка, не пытаясь даже дверь захлопнуть — всё равно отступать некуда, а выход из номера целым и невредимым только один — через дверь. — А ты постарел, знаешь ли. — Как же с тобой не постареешь, малышня, — и щемит под рёбрами так сильно и отчаянно, что взвыть хочется, но Сергей только в холоднющий номер заходит, дверь закрывает на ключ, что в замочной скважине остался, а после его себе в карман забрасывает и плюхается на незаправленную кровать без спроса, не имея возможности взгляда оторвать от этого мальчонки. Тот уже рослый такой, что выше Сергея скоро будет на целую голову, да и из волос у него всё тот же ёжик, на стуле выцветший бомбер отца, а на тумбочке, прямо рядом с кроватью, — старое-старое фото Костенко и Пашки, где они в песочнице сидят и кулич лепят под умиляющийся взгляд матери Сергея. Это по больному бьёт, но Сергей смотреть всё равно продолжает: цепляется взглядом за угловатое лицо, чтобы осмотреть то на наличие травм-царапин-синяков, потом на костяшки целехонькие смотрит и наконец взглядом поднимается выше. Глаза в глаза, а за зрачком теперь даже радужки карей с зелёными крапинками не видно — одна обречённость какая-то и тоска. — Арестуешь меня теперь? — Паша смотрит на него сверху вниз и остаётся на расстоянии вытянутой руки рядом с кроватью. — Должен, Паш, чтобы ты глупостей не наделал больше. А под глупостями Пашкиными никак нельзя подразумевать ни грабежи, ни драки, ни поджоги, ни взрывы, ни уж тем более бега от полиции в течение чёртовых двух лет, за которые Сергей знатно успел известись весь от нервов и волнения за это несуразное нечто, которому даже пятнадцати не было ещё на момент побега. Да вот только сейчас Вершинину уже семнадцать, маленьким назвать едва ли можно, но Костенко смотрит на него и одно только и видит, что всё ещё маленький, добрый и очень-очень надоедливый. — А можно мне ещё одну поблажку? Сергей смотрит вопросительно и хочет встать с кровати, чтобы не чувствовать себя таким маленьким перед таким большим Вершининым, но тот спешно пресекает его попытку встать: шаркающими шагами подходит к краю кровати, коленом в неё упирается между разведённых ног Костенко и так и замирает, рукой невесомо проводя по колючей щеке мужчины и застывая перед чуть открытыми губами. — Я просто хочу сделать последнюю глупость, ведь лучше пожалеть, но сделать, чем не сделать вообще и опять же пожалеть, — а затем Паша наваливается на него полностью и целует. Руками своими вездесущими прямо в русые волосы Сергея зарывается, что мокрые после снежинок, растаявших на тепле, а губами горячими сначала делает движения неуверенные, да только после вдруг смелости откуда-то набирается и языком своим раскрывает шершавые и холодные губы Костенко, чтобы контур зубов очертить, нёба коснуться и столкнуться языками в чавкающем звуке из-за слюней, что по их подбородкам текут и исчезают в вороте плаща Сергея. — Что ты… — начинает было Костенко, но его с шумным выдохом затыкают вновь, и он наконец подаётся вперёд сам с ещё большим напором: слизывает Пашкины слюни по его острому кадыку, а потом язык его лижет-засасывает и вновь за губы кусает, проникая в чужой рот самозабвенно и с волнительным предвкушением. Руками Сергей очерчивает впалые бока, под футболку забирается и кусается так, чтобы наказать за всё, да только всё равно по итогу укусы свои нежно зализывая и вновь остервенело проникая в горячий рот Вершинина, лишь бы запомнить, как там может быть тепло, мокро и грязно. Воздуха не хватает почти сразу же, и он руками отодвигает Пашино лицо за щеки, лбами с ним соприкасаясь, а сам дышит загнанно в рот чужой и остановиться не может — ему Вершинина попросту мало и хочется всего его одному лишь ему так эгоистично неправильно. — Неважно, как мы будем жить, — шепчет ему горячо в губы Паша, а сам вновь подаётся вперед и мокрым языком по носу Сергея проходится, тут же отстраняясь, — ведь, так или иначе, в конце мы оба умрём, — и целует так, будто в последний раз это делает. Зубами с Сергеем сталкивается, кусает до саднящих ранок с кровью, а пальцами своими тонкими путается в русых волосах и вдруг с каким-то остервенелым чмоком мокрыми губами в лоб бьёт Костенко коленом в пах, а после, пользуясь его замешательством, вырубает того с локтя точным движением в висок. — Прости, моя охана, — как-то затравленно и виновато, а затем ключ из кармана, поцелуй на прощание в мокрые от снега волосы и последний брошенный взгляд под щелчок закрывающейся двери. Когда Сергей в себя приходит, он, конечно, оказывается уже один в номере этого злосчастного отеля, а на улице затемно: вьюга ужасная за окном, в открытое окно снег нападал горстями, а у него как будто тупая боль где-то в теле, и сначала он думает, что виной всему голова, по которой его Пашка знатно так огрел, но только спустя пять минут осознаёт, что болит далеко не она — под рёбрами трещит сильно и беспрестанно, пока он в себя прийти пытается, а на щеках застывшие слёзы из-за мороза, просто потому что он доверяет, а его предают. Это оказывается больнее, чем он думал, но всё же заключение Сергей делает однозначное и не требующее никаких отлагательств: «Поймать наглеца, а после отыскать в доме армейский ремень, чтоб его, а то совсем распустился и страх потерял!» Да вот только как не шутит, пытаясь устроиться поудобнее на кровати, чтобы ночь эту отвратную тут переждать, меньше болеть под рёбрами всё равно не становится. Уже ночью, когда он то проваливается в тревожный сон, то вновь просыпается от завывания ветра за окном, на Сергея вдруг находят воспоминания из далёкого-далёкого прошлого. — А включи мне мультик про взрослых дяденьку и тётеньку, — канючит Пашка и для пущего эффекта даже ладошки в молящем жесте складывает, не переставая носиться за Костенко по всей квартире. Сергей старается не думать, что маленький Вершинин имеет в виду и откуда этого вообще понахватался, и гонит от себя восьмилетнего Пашку, пытаясь заварить себе ромашковый чай, чтобы хотя бы чуть-чуть успокоиться, а то эта мелкотня весь вечер продыху не даёт, а как спать ложиться надо, так и вовсе взбунтовался так, что мама не горюй: носится по квартире туда-сюда, что-то всё выпрашивает, будь то конфетка, хотя зубы уже почистил, или же объятия Сергея, а потом и вовсе руки в бока упирает и в позу встаёт: «Спать не буду, пока мультик не включишь!» Костенко на провокации не ведётся всё равно и находит компромисс спустя четыре минуты нытья этой малышни: «Читаю тебе сказку, а ты слушаешься и тут же засыпаешь, идёт?» Маленький Вершинин кивает часто-часто, тут же тянет Сергея в свою спальню за ладошку, крепко своей маленькой его обхватив, а после резво под одеяло прыгает и приглашающе хлопает по свободной половине кровати. Костенко долго не думает — присаживается аккуратно рядом, треплет Пашку по макушке и берёт в руки первую попавшуюся книгу. Ей оказывается «Алиса в Стране чудес», и он начинает читать сначала неохотно, а потом с большим энтузиазмом, потому что Вершинин слушает внимательно и вдруг и впрямь успокаивается: причмокивает своими губами, ладошкой маленькой изо всех сил держит свободную ладонь Сергея, чтобы тот не ушёл, а затем и вовсе перелазит головой с подушки на его колени и слюнявым лицом утыкается ему в штаны. — Какой же ты приставучий, Пашка, — шепчет Костенко со смешком, а после гладит того по вихрастой макушке и улыбается, просто потому что чувствует себя как дома, хоть и квартира эта не его вовсе — родители Паши присмотреть попросили, так как работают в ночную смену, и Сергей противился долго, а по итогу всё равно здесь и рад даже, что этот вечер провёл с малышнёй этой. И снятся Костенко эти воспоминания до самого утра, а в одиннадцатом часу он поднимается с холодной постели и отправляется в родной город, чтобы наконец поймать того, кто задолжает ему целый долг за все эти бега, погони и удар в самое сердце.