Поймаешь?

После поцелуя с Пашей Сергей много думает и ещё больше спит, просто потому что мысли навязчивые терзают его до нервных срывов, а ночью он вроде как жить спокойно начинает: ему часто снится деревня, в которую он когда-то с мамой ездил к бабушке, а ещё во снах Костенко видится бушующая река и столпы искр над нею, но это тоже почему-то успокаивает, да только длится это затишье, к великому сожалению Сергея, всего лишь до поры до времени. Как-то раз, когда он засыпает в девять вечера от усталости и тоски, ему вновь снится Пашка, и сон этот вообще-то никакой не сон — забытое воспоминание из детства, которое Сергей помнить не хочет, но вспоминает всё равно до самого утра, пока стрелка старых часов с тиканьем не отбивает восемь утра и вновь не затихает до обеда. Сергей резко подрывается с подушек, ладонью вытирает со лба капельки пота, а после вновь валится в кровать и зажмуривается до цветных пятен в глазах, но перед собой всё равно видит это чёртово воспоминание из далёкого-далёкого прошлого. — Мои очки! — нелепо пищит маленький Вершинин и начинает потерянно кружиться вокруг своей оси в пустынном коридоре школы. За этим занятием его и находит Сергей, когда прогуливает сраную химию и перед звонком с урока спешит покинуть туалеты, чтобы учителя не спалили его за куреньем. Он как раз отряхивает форму и принюхивается, лишь бы запаха кто не учуял, а потом слышит знакомый голос и как-то заторможенно фокусируется на Пашке. Тот всё крутится и крутится, руками худыми цепляясь за воздух вокруг себя, но спустя минуту вдруг как-то весь скукоживается, губу нижнюю выпячивает и собирается горько-горько заплакать. — Опять гандон этот стащил? — злится Костенко и тут же подходит к Вершинину, за руку того сжимая и на плечо опуская свою ладонь, лишь бы успокоить мальчишку. С гандоном он, конечно, горячится, потому что Пашка тут же ойкает и удивлённо спрашивает: «А что такое гандон?» Сергей под гандоном имеет в виду дурацкого Лёшку, который несколько раз маленького Вершинина бил по лбу, отбирал у того вещи и — что самое обидное вообще-то, по мнению Костенко, — отбил как-то подружку у Паши. Тот, конечно, вообще не расстроился, потому что «Она глупой была, сама лезла, а ещё на английском у меня списывала!», но Сергей считает иначе: «Но она же твоё мужское достоинство задела, малышня!» Маленький Вершинин на это как-то глупо жмёт плечиками и спрашивает: «А что такое мужское достоинство?» Костенко хочет сказать более чем прямолинейно: «Ну, хуй!» В итоге молчит и машет ладонью, потому что если Пашка не расстроился, так и ему смысла нет из-за этого разоряться так. По итогу на Лёшку забивает он уже дня через два, а теперь вон, поглядите, опять о себе напомнил, паршивец такой! — Ну и дела, — посмеивается Сергей и качает головой. — Паш, ты без очков хоть что-то видишь? — Немного, — пищит потерянно Вершинин и слюни всё-таки подтирает, потому что, во-первых, он уже в третий класс перешёл, во-вторых, тут Сергей рядом, а перед ним плошать Паша вовсе не хочет: он же взрослый уже, сам Костенко это не раз с пеной у рта доказывал! — Ты не ссы, — успокаивает его Сергей и присаживается перед ним на корточки, — я этому Лёшке так уши надеру — мало не покажется! А сам смотрит на взъерошенного, словно котёнка, Пашу и даже Лёшке этому респект отправляет, просто потому что маленький Вершинин очень-очень забавный: жмётся к Костенко ближе, словно спасёт его это от слепоты временной, а сам всё равно нос кверху задирает, как будто взрослый уже и независимый. Длится всё это, правда, недолго, потому что потерянные очки находятся быстрее, чем Сергей себе может представить: они просто лежат на подоконнике рядом с Пашкиным рюкзаком, а эта малышня ни слуху ни духу. — Паш, ну ты и дурачок какой! — усмехается Костенко и за очками тянется, с кряхтением их раскладывая и вручая Вершинину прямо в маленькие ладошки. — Ты мой герой! — ещё более придурковато улыбается мальчишка и вдруг тычется Сергею своими мокрыми губешками прямо в губы, с громким чмоком отскакивая и очки водружая на своё законное место — тонкую переносицу с крапинками предвесенних веснушек. — Ты чего это? — хмурится Костенко и как-то сконфуженно облизывает свои мокрые губы языком — на них ощущаются вкус карамели и слюни маленького Вершинина. Пашка сначала совсем не понимает, что Сергей имеет в виду: сам хмурится похлеще Костенко, даже руки в бока упирает для пущего эффекта, а потом и вовсе заламывает брови и фыркает. С этой реакции сам Сергей как-то сражённым наповал оказывается, а потом Вершинин всё же вдруг понимающе ойкает и улыбается во все свои зубы. У него их, правда, пока только шестнадцать постоянных, а ещё прорезаются верхние и нижние резцы, но это ему совсем не мешает быть очень даже милым — ему сам Сергей так сказал, вы не подумайте: «Все девчонки, небось, твои, Пашка!» Маленький Вершинин только плечами пожал, потому что Лёшкины они на самом-то деле — тот в классе вечно всех вокруг своей парты собирает и начинает всякую хрень молоть без устали, — но перед Костенко плошать не хочется, поэтому Пашка эту тему как-то нелепо старается замять, а потом вдруг осознанно понимает: девчонок ему не надо вообще-то — Сергей у него есть, и этого более чем достаточно! — Так взрослые делают, когда показывают свою любовь, — просто улыбается по итогу мальчишка и спешно накидывает на плечи рюкзак. — Но у нас с тобой другая любовь, понимаешь? — тушуется Костенко и шумно выдыхает. — Мы с тобой так делать не должны, Паш. Мы друзья, — скомканно подытоживает и смотрит выжидающе на мальца. — А вот и нет, я люблю тебя как взрослая тетенька любит взрослого дяденьку! — упрямится Пашка и пихает зло Сергея в плечо, а потом несется по коридору школы и исчезает за углом. — Во дела, — Костенко ударяет себя по лбу и, пока в класс на следующий урок плетётся, только и думает, как же всё-таки Вершинину объяснить, что делать так нельзя, и вообще его в тюрьму за такое посадить могут! В итоге решает, что разберётся с этим позже, и вновь отвлекается на школьную ерунду, потому что одиннадцатый класс, мать его, и экзамены пока никто не отменял. Сейчас Костенко двадцать пять уже, экзамены давным-давно сдал и не раз, а проблему эту, как оказалось, так и не решил, потому что грань между друзья-любовники стирается, и стирается по каким-то абсолютно непонятным для Сергея причинам. Сначала вроде всё в порядке, а потом по пизде летит быстро и без всяких сожалений, потому что Костенко на эмоции растратиться не успевает, как конечную объявляют: «По уши в Паше Вершинином, и всё тут!» Так и живёт с этим, пока на работу ходит, а оттуда домой и снова на работу. В отделении полиции, правда, ничем не лучше оказывается: там какой-то кавардак полный из-за банды этой неуловимой, которая под банду девяностых косит, ведь продвижений в этом деле мало: единственного подозреваемого Сергей просто взял и упустил, а больше он ни на чём не попадается, гадёныш такой! Как по часам со своей шайкой громят здания, поджоги устраивают, а на Костенко со всех сторон осуждающие взгляды только валятся, потому что «Как ты мог этого паршивца маленького упустить?» А что Сергею им ответить? «Он меня поцеловал, я ответил, а потом он меня вырубил?» То-то и оно, потому Костенко упорно молчит и продолжает рыть дальше, да только к концу месяца понимает, что роет себе могилу. — Может, тебе в отпуск сходить? — спрашивают его коллеги одним таким пасмурным утром, а Сергей рычит на них пуще прежнего. — Нет, — копает дальше в надежде, что что-то дельное из этого наконец выйдет. По итогу дельного мало: на второй месяц изнуряющей работы проваливается в свои воспоминания далеко и надолго. — Ты всё портишь, и ради чего? — хнычет маленький Пашка и бьёт кулачком Сергея прямо в грудь. — Чтобы целоваться с какой-то тупой девкой! Костенко знатно так на этом выпадает, но вины своей в упор не видит: ну, да, появилась у него девчонка, и что с того? Он в одиннадцатом классе уже, вполне себе может это позволить, да только упускает из виду маленький такой факт — Вершинин его ревнует и очень даже не по-детски! Злится вечно, на контакт с Аней — девушкой Сергея — упрямо не идёт, хотя Костенко правда-правда пытался их познакомить, а в итоге вообще такой скандал закатывает, что мама не горюй: ругается, дерётся и даже умудряется Сергея за запястье укусить, когда тот пытается Пашу поймать, чтобы по-мужски поговорить наконец. — Аня не тупая, — качает головой Костенко и вновь старается Вершинина приобнять, но тот пуще прежнего злится и отходит от Сергея на три шага назад, — не моя вина, что тебе не нравятся девушки. И после этого вроде как даже жалеет, что такое Паше сказал — у того всё-таки Лёшка девчонку увёл, а вдруг его это очень-очень задело? Да вот только слова обратно взять нельзя, а упрямству Вершинина позавидовать можно, поэтому Костенко замолкает резко и ждёт, что мальчишка обязательно скажет ему на это: «Все девчонки дуры!», потому что тому палец в рот не клади — откусит. Однако неожиданно между ними повисает очень тревожная тишина, а потом Паша как-то обиженно сопит — но сопли не распускает! — и просто разворачивается, от Сергея уходя. — Паш, подожди, я не хотел тебя обидеть, — тушуется Костенко и мальчишку догнать пытается, а потом вдруг останавливается в пяти шагах от того и наконец понимает, что маленький Вершинин оказывается вовсе не маленьким. Раньше бы он такую истерику тут закатил, что Сергея тут же арестовали бы за растление малолетних, а ещё бы заплакал для пущего эффекта ради жалости, однако теперь вот просто ушёл. Взял и ушёл, ни слова Костенко не сказав, и это вдруг заставляет Сергея почувствовать себя очень-очень виноватым. Ему семнадцать лет, у них с Вершининым восемь лет разницы, в конце концов, но только сейчас Костенко чувствует себя так, словно он очень-очень маленький, а Пашка очень-очень большой. Не в том смысле, что рослый, потому что от горшка два вершка вообще-то, но в смысле, что очень-очень рассудительный и умный, как и говорил: «Не по годам!» Так Сергею и вспоминается вдруг, как сам Вершинин ему когда-то очень важные слова сказал, хотя только-только второй класс окончил. — Если кто-то говорит тебе что-то ужасное, — поучительно начинает Паша и крепко-крепко держит Костенко за ладошку как будто в знак поддержки, — значит, ужас у него в сердце. Не принимай это близко к своему сердцу, даже если это сказали твои родители. И Сергей правда-правда старается не плакать, да только всё равно щемит где-то под рёбрами и ноет. Так уж получилось, что экзамены провалил, с девчонкой расстался, родителей перед всеми опозорил и стал никому не нужным. Кроме маленького Вершинина, конечно, потому что тот в гости к себе позвал, как увидел, что Костенко какой-то грустный сегодня, а потом чаем напоил — он, конечно, холодный был и с большим количеством сахара, но Сергею всё равно очень-очень тепло от этого стало — и обнял: крепко-крепко и очень искренне со всеми этими детскими соплями, жалостливым взглядом и детской наивностью. Костенко это тоже очень-очень хорошо помнит, потому что только после этого в руки себя наконец-то взял: кое-как пересдал, поступил в академию своей мечты и из этого пропащего города уехал. Сейчас, конечно, всё равно сюда вернулся и старается хоть как-то такое печальное положение дел исправить, да вот только где-то между своей мечтой и несбыточным будущем про Пашку маленького забывает, хоть и обещал никогда-никогда, фотку его с первого класса в бумажнике храня. Как оказалось, бумажник не особо-то и нужен ему оказался, потому что фото Вершинина без единой складки там лежало до поры до времени, без единого залома даже, а потом Сергей всё же фотографию в рамку поставил и на самое видное место водрузил: в спальню, рядом со старой лампой с красным абажуром. Пашке хотел поклясться, что про него никогда-никогда не забывал и на фото то и дело смотрел, но когда вернулся в свой город родной, Пашке оказался и не нужен уже. «Сам виноват», — просто говорит себе Сергей, а больно всё равно. Мальчишке ведь этому непоседливому четырнадцать на тот момент уже было, в класс девятый перешёл, и до Сергея только тогда доходит, что соврать, как он это в детстве частенько делал, уже никак и не получится вообще-то. Вершинин дураком-то никогда и не был: всегда всё понимал, когда нужно было помалкивать — помалкивал, а когда улавливал, что за грубые высказывания не получит, — только так истерил, паршивец такой! В общем, пользовался этим умением довольно-таки часто и мог очень, кстати, подлизаться. Подлизывался, к слову, чаще всего: то так намекнёт, то так, а потом довольный ходит, потому что чупа-чупс купили, разрешили до двенадцати не спать и вообще по головке перед сном погладили, сказку рассказали и на поцелуй расщедрились. Сергей это очень хорошо помнит — проходили, да только то, что соврать больше не получается, очень-очень расстраивает, ведь извиняться не научился толком, а выкручиваться как-то надо, вот и ищет-свищет теперь, а Вершинина и не видать — как сквозь землю провалился, а воспоминания гложут и гложут, пока не съедают Костенко с потрохами окончательно. — Что ты ищешь? — он присаживается рядом с Пашей и внимательно смотрит: тот роется в кустиках клевера и что-то упорно выискивает серьёзным взглядом. У него язык высунут изо рта, брови сведены к переносице, и упорства хоть отбавляй — сто раз проверяет одни и те же стебельки, а когда искомое не находит, опять к ним возвращается и ещё усерднее просматривает. — Я ищу редкий клевер с тремя лепестками, — нехотя отвечает, головы не поворачивая, потому что на новый кустик переходит и опять всё сначала: пальчиками в него зарыться, цветочки мешающие выдернуть и просмотреть каждый стебелёк с листиками по несколько раз — авось повезёт? Сергей долго не думает: первый попавшийся стебелёк с лепестками берёт — он четырёхлистный и совсем не счастливый — и лишний лепесток без всякого сожаления выдирает. Долго на свою работу любуется, улыбается шире, а потом с улыбкой этой гордо выдаёт: — Пашка, а я нашёл! — Ого, как ты его нашёл? То тут же с места подрывается и стебелёк выхватывает, осматривая со всех сторон: он и впрямь с тремя лепестками, слегка помятый какой-то, но всё равно очень-очень важный для Пашки, потому что на удачу! У него ведь контрольная скоро, без удачи тут никак не обойтись. От этого, считай, вся судьба его маленькая теперь зависит, поэтому он не может улыбаться перестать и пищит как-то по-кошачьи, пока в стебелёк получше не всматривается. — Ты меня надул! — и дуется сам, потому что он тут дела серьёзные решает, а Сергей ему тут всю малину портит: мало того, что от дела отвлёк, так ещё и соврал, а ведь это не шутки вам какие-то! Он ведь, Пашка-то, если хорошо сдаст, так в зоопарк с мамой и папой пойдёт, а он там сколько не был! А этот Костенко только лезет тут со своими шуточками и с толку сбивает. — Дурак ты, Серёж! Костенко смеётся и не сразу понимает, как они вдруг с Вершининым ролями поменялись: дураком в их компании вдруг становится Сергей, и даже он сам с этим спорить не будет — так а правда если, почём зря воздух тратить? На том и сходятся. Да только сейчас Сергею двадцать пять, а он всё равно чувствует себя полным дураком. Хочется Пашке позвонить и обратное до посинения доказывать, как тот сам когда-то в детстве Костенко доказывал, что он, Вершинин-то маленький, не по годам умён, да вот только месяц уже с того дурацкого дня, когда Сергея так позорно облапошили, проходит, а мальчишка так и не объявляется: не звонит, не следит, на фоне на маячит и вообще как будто со всех радаров пропадает. Костенко волнуется из-за этого очень-очень — а вдруг случилось что? — но всё равно работу свою продолжает на последнем издыхании выполнять: валит себя всевозможными отчётами, потому что с бюрократией у него всегда проще выходило, чем с людьми, а потом и вовсе с головой во весь этот кавардак зарывается и наконец решается съездить до своей старой квартиры, которую давным-давно продал, просто потому что от работы она далеко слишком находится. Собирается туда в конце февраля, когда снег не валит уже — лужицами грязными тает под ногами, потому что зима нынче холодная, но короткая какая-то. Берёт с собой разве что недопитую бутылку шампанского после рабочего дня, в машину свою закидывает и несётся по улицам с какой-то шальной мыслью: «Лишь бы успеть!» Торопиться, правда, вроде как и некуда, но Сергей всё равно на красный проезжает несколько раз под сигнальные гудки других водителей, сворачивает от волнения не туда, из-за чего приходится возвращаться, и тратит на это ещё лишних десять минут, но, когда к дому своему старому подъезжает, наконец-то понимает, что торопился вовсе не зря. Сюда, по его расчётам, патруль должен минут через шесть приехать, потому что он решает перестраховаться, чтобы не было как в прошлый раз — его ведь тогда и отстранить позорно от дела хотели! Костенко, правда, долго их уламывал за ним поехать, потому что все к его словам с недоверием относились: «А доказательства где?», «В тот раз ты оплошал вообще-то, помнишь?», «А точно не ложный вызов?» Сергею вроде как страшно, что он ошибся, а вроде как страшно, что нет. Ему вообще в последнее время почти всегда страшно: страшно, что с Пашей что-то случиться могло, страшно, что город он разнесёт со своей компашкой малолетних дебилов к чертям, страшно и то, что Сергей сказать ему ничего о своих чувствах не успеет, — и последнее вообще-то страшит больше всего. Когда он из машины выходит и видит какого-то слишком маленького Вершинина на фоне этой разваливающейся громадины, страшно Костенко больше всего за то, что его предчувствие оправдалось и Пашу повяжут уже через пять минут — минуту он смелости набирался и в машине сидел. И причины для страха есть, поверьте: теперь этого дурачка никак не отмазать, какие бы связи ни были, но Сергей думает, что подождёт. Столько, сколько надо, ждать этого мальчонку будет. Главное, что нашёлся, что поймал его Костенко наконец, а всё остальное решаемо. — Я ждал тебя, — шепчет ему Паша и неторопливо поворачивается к Сергею лицом, — каждый день сюда приходил и до вечера торчал. Помнишь наше обещание? А Костенко помнит всё, что с Вершининым связано, потому что в Пашке он по уши, и это уже не лечится. — Ты меня всё-таки поймал, — и улыбка кончиками сухих губ, но очень-очень мягкая и искренняя, с ямочками по-детски забавными. И вроде снега уже недели две не было, но он вдруг зачем-то идёт и крупными хлопьями оседает на ёжике Паши, а потом тает на кончике его носа и краснющих от мороза щеках. Сергей на это просто залипает и медленно-медленно подходит, чтобы не спугнуть, своими горячими руками эти щёки красные накрывая и грея всё лицо Пашкино собственным дыханием: сначала кончик носа поцелуем, затем лоб тремя колючими и сухими, а после в самые-самые губы с шумным выдохом и языком. Выходит мокро, горячо и очень-очень вкусно: у Вершинина во рту какая-то очень-очень приторная конфета, но Костенко думает, что дело далеко не в ней. Так уж просто получается, что Паша сам по себе очень-очень сладкий на языке и тает подобно шоколаду, стоит его руками горячими потрогать, а если губами, так он вообще млеет, дрожит и отвечает неуверенно, но очень-очень грязно отчего-то. Цепляется своими холоднющими ладонями за щёки Сергея, кусается мстяще, а потом рот шире открывает и лижется подобно маленькому котёнку, которого против шерстки сначала погладили, а потом всё равно молока налили и похвалили за просто так. — Прости меня, моя охана, прости, пожалуйста, — шепчет Вершинин между кроткими поцелуями, язык свой просяще выставляя и слюнями капая прямо на чужую щеку, но его за это не ругают — целуют более напористо и мокро, язык засасывая и сталкиваясь нелепо зубами. — Это ты, — задыхается Костенко и целует вновь, — ты меня за всё прости, Пашка. За всё-всё прости, меня, малышня! Сергей сильнее куртку Вершинина запахивает, чтобы не простудился тот, в глаза карие-карие с отражением звёзд с неба заглядывает и обещание встречать Новый год всегда-всегда вместе в старой квартире своей сквозь слёзы вспоминает, потому что ни одно обещание не сдержал и очень-очень облажался. — Я виноват перед тобой, — просто сознаётся и теряет счёт времени, когда за спиной слышит шум машин, чужие шаги и звук, обозначающий только то, что там, позади него, его же люди уже наготове: дашь знак, и они выстрелят, просто потому что работа у них такая — в людей стрелять, какими бы эти люди ни были — даже если маленькими, очень-очень добрыми и по-детски надоедливыми. — Это я облажался, — как-то виновато пожимает плечами Паша и Сергея на себя тянет, чтобы спиной к своей груди прижать и резко нож раскладной из кармана достать — он в свете жёлтого фонаря переливается всеми цветами радуги, и Костенко чувствует его острие на своей шее, но страха впервые не ощущает: в груди разливается какое-то спокойствие и тепло, просто потому что сейчас зима, он у своей старой квартиры, за углом этого самого дома песочница, где он впервые двухлетнего Пашку и увидел, а сам этот Пашка рядом-рядом — рукой подать. Наверху синее-синее небо с мириадами звёзд, и каждая звезда — какой-то человек, который Землю покинул, но всё равно на неё смотрит из далёкого-далёкого космоса. — Опусти оружие, или мы стреляем, пацан! Паша рыпается и прижимает лезвие к шее Сергее сильнее, но Костенко только на звёзды смотрит и думает, что когда-нибудь они с Вершининым тоже там непременно очутятся: прям рядом-рядом друг с другом и уже точно навсегда-навсегда. Кто-то снимает оружие с предохранителя, и Сергей отчётливо слышит чей-то истошный крик, Пашу собой прикрывая, когда первая пуля пробивает его сердце на поражение и он наконец понимает, что кричит он сам: до боли в горле и кровоподтёков на лице, потому что по губам течёт горячая-горячая кровь, его собственная, между прочим. — Ищи меня где-то в небе, — на последнем издыхании шепчет Костенко, чувствуя вкус приторной конфеты вперемешку с кровью на губах, а сам смотрит в карие-карие глаза напротив и звёзды считает: раз, два, три, четыре, пять, шесть… Седьмая меркнет с каким-то гулом и бешеным биением его собственного сердца, которое в какой-то момент биться просто-напросто перестаёт. Сергею кажется, что он очень-очень виноват и наказание вполне справедливое получил, но кто-то шепчет ему перед самой остановкой сердца: «Во Вселенной виноватых нет». Так что, умирая в тёплых руках в конце морозящей зимы с большими хлопьями снега в жёлтом свете старого фонаря, он надеется, что это был Паша Вершинин, который его за всё, за всё простил. Надеется он, к слову, и на то, что Пашка его в небе непременно найдёт, пока он будет смотреть на него из далёкого-далёкого космоса и ждать, потому что такого человека грех не дождаться: всю жизнь за ним, считай, бегал, так что сейчас непременно дождётся — никуда, в конце концов, не денется.