Цирковое преступление

Находясь в машине скорой помощи, Феликс, кажется, прошел все стадии стресса: начиналось все с гипервентиляции, потом он умудрился блевануть аж два раза – благо, какая-то молодая фельдшерка вовремя снабдила его ведром, чтобы он не загадил весь салон и бедных врачей, которые сейчас были заняты другим делом. Хенджин потерял сознание быстро, и сейчас неподвижно лежал на кушетке. Последней стадией было мнимое принятие ситуации, когда Феликс, уставившись в одну точку, рефлекторно отвечал на вопросы врачей о группе крови и аллергиях Хвана. Всепоглощающее чувство вины разъедало нервную систему с того самого момента, когда ему пришлось лицезреть полуживого Хвана, а сейчас, периодически поглядывая на его разрезанную и насквозь пропитанную кровью футболку и бледную вскрытую шею, это чувство достигло вселенских масштабов и росло в геометрической прогрессии. Того уже подключали к проводам и трубкам, врачи громко передавали друг другу плохо понятные Феликсу термины, диспетчер в экстренном режиме искал ближайшую больницу с сосудистым хирургом, способным провести операцию. Машина ехала быстро, но плавно, внутри раздавался глухой вой сирен, что с серьезными и громкими переговорами врачей, находившихся по пояс в крови, создавал звуковой хаос, из которого Феликс мало что понимал. Единственный звук, который он различал – неритмичный писк мониторинга сердцебиения, свидетельствовавший, что Хенджин еще жив. Феликсу казалось, что он впервые поверил во Всевышнего. Он каким-то образом вспомнил молитву, которую ему в детстве часто читала мать, и прокручивал ее в голове, пока подрагивающие руки теребили бумажный стаканчик с разбавленным водой успокоительным, заботливо ему предоставленным все той же молодой фельдшеркой, что подставила ему ведро. Больницу нашли быстро, но понадобилось время на транспортировку. Хенджин все так же неизменно лежал без сознания, но по крайней мере, уже не так сильно истекал кровью, как показалось Феликсу. Хвана сразу же увезли в операционную. Ли смог добежать только до приемного отделения – дальше его не пустили медсестры на стойке регистрации. Он потерянно стоял в коридоре, смотря на дверь, за которую только что увезли Хенджина. Чувство вины так никуда и не делось, только теперь он еще вспомнил, что последнее, что Хван от него услышал было то, что он его не любит. И меньше всего на свете ему хотелось, чтобы это был последний раз, когда они говорили. Только в тот момент, когда он стоял в этом коридоре со стерильно-голубыми стенами и резким запахом медикаментов, он осознал, насколько сильно Хенджину нужно жить. Тот хоть и был довольно драматичным, но все же старался оставаться оптимистичным, когда это нужно было. И сейчас Феликсу явно не хватало этого оптимизма – в голову лезли самые жуткие сценарии, которые он не мог контролировать. – Мы сообщим Вам, как станет что-то известно. Пока что Вы можете посидеть здесь или съездить домой, – негромкий женский голос, наполненный холодным сочувствием, свойственным врачам, заставил Феликса вздрогнуть от неожиданности и обернуться. Молодая симпатичная девушка в белом халате натянуто ему улыбалась, держа руки в замке. – Что с ним будет? – он осознанно подал голос впервые за некоторое время, от чего тот звучал непривычно громко и грубо, как ему показалось. – Пока что сложно сказать, мы мало что можем прогнозировать. Сейчас многое зависит от него самого. Постарайтесь не нервничать пока что – он все еще жив, и в больницу был доставлен живым. – Что с ним делают сейчас? – Сейчас необходимо в экстренном режиме зашить артерию и перелить кровь, чем и занимается наш сосудистый хирург. Он профессионал, один из лучших в городе. – Скажите… Если все пройдет хорошо, когда можно будет его увидеть?.. – Тяжело прогнозировать, все зависит от того, как быстро он будет восстанавливаться, это очень индивидуально. Но обычно мы разрешаем посещения через полторы-две недели. Такой вопрос, господин… – Можно просто Феликс. – Феликс, кем Вы приходитесь господину Хвану? – Парнем. Я его парень, – Феликс впервые сказал об этом постороннему человеку. И, возможно, Хенджин бы им гордился, только вот радости это не приносило, особенно когда он вспоминал, что тот может вообще не испытает никаких эмоций больше. Девушка от услышанного замялась, но помолчав, ответила: – Феликс, Вы только не подумайте ничего такого… Дело в том, что в нашей больнице мы не пускаем к пациентам кого-то, помимо близких родственников, мне жаль. – И… Нельзя ничего сделать?.. – Я могу обсудить этот вопрос с руководством потом, если Вы хотите. – Я… Не знаю, извините. Но если Вы поможете мне увидеть его хотя бы один раз через стекло, я буду крайне признателен. – Посмотрим, что можно будет сделать. – Спасибо. *** Время тянулось необычайно медленно – Феликсу казалось, что прошел как минимум час, но стрелка на циферблате в приемной, где он все еще сидел в ожидании, сдвинулась лишь на двадцать минут с предыдущего раза, когда он на них смотрел. К ощущению тяжести в груди и вязкому неприятному предчувствию за эти два часа он успел привыкнуть, а успокоительное, которое он выпил в количестве, явно большем нужной дозы, медленно, но верно клонило в сон. В помещении в час ночи никого, кроме него и дежурной медсестры, не было. Ли сидел на диванчике, глядя пустым взглядом в стену, и слушал угнетающую тишину, которая изредка разбавлялась клацаньем по клавиатуре медсестрой. Вдобавок к тишине на нервы действовал тусклый холодный свет и лампа, в которой постоянно моргала перегорающая лампочка. Феликсу даже в какой-то момент показалось, что все это сделано специально, чтобы он чувствовал себя еще более подавленным. Его бессмысленное пребывание прервала та самая девушка в белом халате, с которой он говорил ранее. Он подскочил, в тот же момент вырывая себя из размышлений, и мысленно попытался себя убедить, что готов услышать любые новости. – Феликс… Операция прошла успешно, но… Хотелось бы Вас предупредить, что с большой вероятностью все самое страшное еще впереди. Ему установили трахеостому и гастростому – первое время ему нельзя будет самостоятельно дышать и питаться из-за отека. Помимо этого, у него много внутренних травм и большая кровопотеря. Это огромный стресс для организма, и сейчас Вам стоит только надеяться, что все обойдется. С нашей стороны мы сделаем все, что в наших силах. Феликс осел обратно на диван так же быстро, как до этого с него вскочил. Нет, он не был готов это услышать. И даже если бы он просидел тут еще полдня, день, неделю, все равно был бы не готов. Меньше, чем сутки назад, Хенджин тревожно смотрел ему в глаза, просил быть осторожным и целовал на прощание, а сейчас жизнь ему обеспечивают многочисленные трубки в теле. – Какие шансы? – тихо спросил он, не поднимая взгляда. – Приблизительно тридцать процентов. Ли вздохнул настолько глубоко, насколько это было возможно, и прикрыл глаза. Происходящее было похоже на какой-то сюр с их участием, из которого, казалось, можно было выбраться, если ущипнуть самого себя. Ущипнул. Не помогло. – И в каком он сейчас состоянии? – Состояние тяжелое. Его перевезли в реанимационное отделение, он все еще без сознания и находится под ИВЛ. Больше он ничего не сказал. Просто встал и молча направился к выходу по пустому коридору. Хотелось курить, спать и биться головой о стену. Последнее он решил оставить на потом, а пока он полез в карман брюк, чтобы достать пачку, но понял, что оставил их вместе с пальто внутри больницы. Пришлось вернуться, и сейчас он, наконец, смог втянуть в себя едкий дым, сползти по стене на землю и уродливо разрыдаться. Слезы быстро стекали по щекам, образуя мокрые дорожки. Он шумно выдыхал, заливаясь всхлипами и мало думая о том, что его могут услышат. – Как же так, солнце?.. Ты не можешь закончить все так, просто не можешь, – едва разборчиво шептал он сам себе, дрожащими руками поднося к губам сигарету. Как он оказался дома, вспомнить не вышло. Их квартира всегда была довольно маленькой по всем меркам, но сейчас Феликсу казалось, что он в каком-то дворце. Все осталось нетронутым с момента, как они на рассвете уехали отсюда. Давило и напоминало о Хенджине все – его одежда на кресле, открытый балкон-студия, даже запах в квартире был его. Феликс, стараясь не оглядывать это все, сразу направился в кухню, где достал из шкафа литровую бутылку виски, сделал несколько огромных глотков и пошел в спальню к кровати. Выглядела она так пусто и холодно, как никогда. Он и не помнил, когда засыпал здесь один. Не снимая ничего из верхней одежды, он лег на пахучие чистые простыни, свернувшись в позу эмбриона и прижав бутылку к груди, и предпринял все попытки, чтобы уснуть хотя бы на чуть-чуть.