Цирковое преступление

Дни были долгими и одинаковыми – Феликс через силу вставал, так же через силу тянулся на работу, где мало чем помогал коллективу, который готовился к передаче дела следственному комитету. И проблемой было не то, что он так много думал о Хенджине. Казалось, что он не думал вообще. Пока он сидел и смотрел пустым взглядом в монитор, к нему подкрадывались мысли о том, что возвращается состояние, из которого Хенджин вытаскивал его на пару с его психотерапевткой долгие восемь месяцев. До того, как все случилось, Феликс и не задумывался, как он сильно ему нужен в жизни. Квартира почти все время пустовала – в свободное от работы время Ли был либо в больнице, либо бездумно бродил по улицам. Домой он приходил ради жалкого подобия сна, которого достигал только после нескольких таблеток снотворного. Он, вероятно, не передвинул ни одну вещь за все это время – все лежало так, как они оставили, когда были тут вместе в последний раз. В больнице состояние Хвана характеризовали как стабильно тяжелое на протяжении уже недели. Феликс обменялся телефонами с медсестрами на случай, если тому станет лучше или хуже, но это время ему ни разу не набрали. Радоваться этому или нет он не знал. Ли несколько раз пересекался с родителями Хенджина, которые предпринимали попытки сдерживать слезы в приемном покое, пока говорили с врачиней. Один раз Феликса пустили посмотреть на него через стекло реанимационной палаты – та самая любезная медсестра, имя которой он так и не выучил, наврала руководству, что он Хенджину младший брат, и Феликс смог, наконец, хотя бы глянуть на него. Увиденное совсем не успокоило его – Хван без сознания лежал на больничной койке, от шеи и рук тянулось невероятное множество проводов. Феликсу показалось, что лицо у того осунулось, а кожа приняла бледный зеленоватый оттенок. Тогда он узнал, что у Хенджина начал развиваться сепсис. Он тогда ничего не сказал, да и сказать было нечего – его познания о сепсисе ограничивались тем, что это не предвещает ничего хорошего, и остается только ждать и готовиться ко всему. Через несколько дней, когда он уже собирался покидать офис после очередного бесполезного дня, ему позвонили. Это была та медсестра, которой он был признателен, но имя которой он не знал. Сердце пропустило несколько ударов – учитывая стабильно тяжелое состояние Хенджина и развивающийся сепсис, он понимал, что хорошие новости вряд ли сейчас услышит. – Феликс?.. Это Сола, медсестра из больницы, где сейчас находится господин Хван. Скажите, Вы можете сейчас подъехать? – Ч-что случилось? Он жив? – голос ломался, пока он пытался озвучить такие простые вопросы, ответы на которые он боялся услышать. – Господин Хван жив, но с Вами хочет поговорить его лечащий врач. Это важно и срочно. Он сбросил звонок, когда мчался вниз по лестнице к парковке. Был осенний темный и холодный вечер, в который он умудрился попасть в пробку и истратить свои последние нервные клетки, размышляя о том, что он может сейчас узнать. Ухоженная женщина средних лет в белом халате как раз была у стойки регистрации, когда он запыханный влетел туда. – Вы Феликс Ли? – он кротко кивнул, и женщина продолжила. – Вам лучше присесть. – Что, черт возьми, происходит? – Господин Хван, он… Он пришел в себя, но мы боимся, что… Это называется предсмертное улучшение состояния. В какой-то момент, когда организм понимает, что больше не способен бороться, он направляет все свои последние силы на физическую и ментальную активность. Это происходит из-за выброса эндорфина. После этого наступает смерть. С большой вероятностью это то, что сейчас испытывает господин Хван. Мне жаль. – Что? Вы же не говорите мне, что он умрет?.. – Феликс, до этого стоявший, неосознанно осел на рядом стоявший диван. – Подождите, это точно? Тут наверняка какая-то ошибка, не может же он… Если он чувствует себя нормально, то он не может просто взять и умереть, да? – К сожалению, может. Его организм, как и мы, сделал все, что было в его силах. Сейчас он чувствует себя хорошо и проживает, вероятно, последние часы своей жизни, и мы подумали, что вам обоим бы захотелось провести их вместе. – Сколько? – Мы не можем знать, но где-то от нескольких часов до суток. – Он уже знает? – Нет. Оставляем Вам право решать, говорить ему или нет. – Хорошо. Дайте мне пару минут, и я приду к нему. Отчаяние, испытываемое в этот момент, нельзя было сравнить ни с каким, испытываемым ранее в жизни. И уж тем более никогда в жизни ему не приходилось принимать такое, на первый взгляд, сложное решение. После услышанного он сразу понял – Хенджин должен знать. Он не имеет никакого морального права смотреть любимому человеку в глаза, когда тот, вероятно, будет с ним говорить, зная, что жить ему осталось какие-то несколько часов. Это нечестно. А помимо этого, Феликс просто-напросто не сможет скрыть от него того, что сейчас чувствует, и Хенджин раскусит его в первые же минуты. Теперь стоял вопрос лишь о том, как это сказать. Он не мог предугадать его даже приблизительную реакцию, плохо понимает, какие слова нужно подобрать, а более того, Хван точно будет помнить последние слова в свой адрес, слетевшие со рта Феликса, мерзкие, ложные слова, не имевшие ничего общего с реальностью. Феликс пришел к тому, что чем дольше он сейчас сидит и думает об этом, тем меньше у них двоих остается времени и тем тяжелее дастся ему приговор, который ему нужно озвучить. Взявшись за ручку, он сделал очень глубокий вдох, поправил халат, выданный ему как посетителю, и толкнул дверь перед собой. В помещении было тепло, но не душно, вовсю работал увлажнитель воздуха. Стоял резкий запах медикаментов, более резкий, чем в коридоре. На большой больничной койке в полусидячем положении находился его Хенджин. От синеватых вен на тыльных сторонах ладоней тянулись тонкие прозрачные нити капельниц и датчиков, рана на шее сбоку была плотно заклеена, а прямо между ключиц чуть ниже кадыка торчала трубка. Хван выглядел плохо: до этого медового оттенка кожа приняла сероватый оттенок, на котором хорошо выделялись впалые скулы и синяки под глазами. Гематомы с лица так и не сошли до конца, и только приняли желто-фиолетовый цвет, но по крайней мере он уже мог открывать оба глаза. Волосы давно никто не мыл и не расчесывал, и сейчас они свисали на лицо жирными прядями, лишенными блеска. Хенджин, до этого сидевший с прикрытыми глазами, резковато дернулся и уставился на только что вошедшего Феликса. – Привет, Феликс, – он слабо улыбнулся уголками посохших губ и кивнул головой на стул, стоящий возле кровати. Голос звучал хрипло и сухо, так, будто ему понадобилось много усилий, чтобы это сказать. Феликс предположил, что это связано с дыхательной трубкой. – Присядешь? – Конечно. Как ты себя чувствуешь, Хенджин? – Феликс придвинулся поближе к кровати, робко поглядывая на Хвана снизу вверх. Его заметно потряхивало, пока он предпринимал попытки делать телодвижения, что вряд ли останется незамеченным от Хвана, даже в таком состоянии. – Странно. Когда я только проснулся, болело абсолютно все. Но мне что-то вкололи, и стало получше. Голова, правда, до сих пор кружится, – произнес он тихо и с придыханием, но посмотрев на растерянного Феликса, все-таки понял, что что-то не так. – Ликс?.. Ты чего? – Хенджин, кое-что случилось. Случится. Можно взять тебя за руку? – Можно, – он протянул ему холодную руку с приклеенным сверху катетером. Феликс опять глубоко вздохнул и прикрыл на секунду глаза в попытке отогнать слезы. Открыл, расправил плечи и аккуратно, едва касаясь взял хенджинову руку в свою. Ли, ощущая дикий страх, все-таки решил, что стоит смотреть в глаза Хвану, озвучивая смертный приговор. Сжав легонько ладонь, он неуверенно начал: – Хенджин… Ты пришел в сознание не потому, что тебе лучше, – Феликс выдержал небольшую паузу, чтобы перевести дух, и продолжил: – Ты умираешь, солнце. У твоего организма не осталось сил бороться. Так мне сказала твоя лечащая врачиня. Чужие карие глаза беспорядочно забегали по его лицу, на котором напряглась каждая мышца. Хенджин нахмурил темные брови и освободил руку из хватки Феликса. – Ч-что ты сказал? – спросил он серьезно, вернув взгляд Ли в глаза. – Ты умираешь, Хенджин, – Феликс все-таки опустил взгляд на свои руки и позволил своему голосу надломаться. – Что за шутки? Это неправда, лучше не ври мне, – он стал чаще дышать – воздух выходил из трубки с громким свистящим звуком. Об этом свидетельствовал и монитор, стоявший рядом. – Я больше всего на свете хочу, чтобы это было шуткой, солнце, – оставив все попытки сохранить самообладание, Феликс издал громкий всхлип, который приглушил рукой. – У тебя развился сепсис. – Но… Как?.. Такое вообще может быть? У меня почти ничего не болит, я почти нормально себя чувствую. Как я могу из-за этого умереть? – Хенджин, кажется, тоже перестал справляться, глаза мокро заблестели, и он заговорил очень быстро, часто хватая воздух. – Я не хочу, Феликс. Я хочу остаться с тобой, мы же столько еще не сделали, я не хочу… Феликс не выдержал – выдал еще один громкий всхлип, вытер сбежавшую слезу ладонью, резко вскочил со стула и подошел к окну. Улица сегодня выглядела необычайно темно и холодно, но зато луна светила ярче обычного. Ли глубоко вздохнул – в который раз за последнее время – и повернулся к Хенджину, который нервно теребил пальцы. – Сколько мне осталось? – Не больше суток. Хенджин… Что я могу для тебя сделать? – Я… Дай мне пару минут наедине с собой. Пожалуйста. – Хорошо. Позови, когда нужно будет. Я буду в коридоре. Ему не ответили, лишь кротко качнули головой и отвели взгляд. Он вышел в больничный коридор, где туда-сюда ходили люди, и осел на ближайшую скамью. Откинувшись на спинку, он впервые за неделю понял, как сильно на самом деле устал. Сон за это время давался тяжело, как и попытки поесть. Феликс и не помнил, когда он ел нормально в последний раз. Раньше ему с этим помогал Хенджин, который постоянно напоминал о еде. Хенджин позвал его через минут пятнадцать слабым голосом из-за неплотно закрытой двери. Он теперь выглядел спокойнее, если это можно было так назвать, но лицо выглядело припухшим. – Раз у меня осталось совсем мало времени, то я не хочу тратить его впустую. Садись ко мне, мне есть, что тебе сказать. И что спросить тоже есть, – выдал он Феликсу с порога и похлопал возле себя по кровати. Тот не смел ослушаться и аккуратно присел с краю. – Я тебя слушаю. Хенджин потупил взгляд и поджал губы, после чего произнес: – Феликс… Я почти ничего не помню с того, что было, но… Есть одна вещь, которую ты сказал. И ее я запомнил хорошо. Феликс, ты сказал, что не любишь меня. Что это было? Он знал, что они будут про это говорить, они просто должны были. Феликс набрался смелости и посмотрел Хенджину в блестящие глаза. – Нет. Я люблю тебя так же сильно, как любил в первые месяцы наших отношений. Самой чистой и искренней любовью, на которую я способен. Я люблю тебя очень сильно, Хван Хенджин, – он говорил твердо и уверенно, ни на секунду не сомневаясь в своих словах и прикладывая все усилия, чтобы убедить в этом Хвана. – И, Хенджин… Прости меня, пожалуйста. Сейчас, наверное, мои извинения уже не имеют смысла, но очень перед тобой виноват. Это могли стать последние слова, которые ты бы от меня услышал. Я должен был заметить, что с ним что-то не так, должен был защитить тебя, а по итогу… Господи, это смешно. Я буквально лишил тебя ж… – Достаточно. Не смей так говорить. Я ни разу и не подумал о том, чтобы тебя в чем-то обвинить. Ты ни в чем не виноват, слышал меня? Ни в чем. Ты не мог знать. Ты сделал все, что было в твоих силах. И когда… Когда я умру, пообещай мне, что не будешь себя в этом винить, не будешь закапывать себя в чувство вины. Пообещай мне, – Хенджин смотрел так серьезно и проницательно, что хотелось спрятаться. Голос все еще звучал слабо, но это не помешало произведенному впечатлению. – У тебя остался номер твоей психотерапевтки? Возьми те деньги, что мы откладывали на поездку в Японию, и начни опять к ней ходить. Я не хочу, чтобы ты убивался до конца жизни. Считай, что это мое последнее желание. Феликс, не ожидавший такой тирады, снова виновато опустил голову и рассматривал чужие руки, думая, что на это ответить. – Ты думаешь, я смогу так?.. Я не представляю своей жизни без тебя, Хенджин. У меня нет человека ближе, чем ты. – Я знаю, Феликс. Тебе будет тяжело, но прошу тебя… Живи. И учись радоваться жизни снова. Я хочу, чтобы ты прожил долгую, счастливую жизнь. Да, меня в ней не будет, но ты способен на большее, чем можешь себе представить. Я хочу остаться приятным воспоминанием в твоей жизни, а не стать источником клинической депрессии. Поэтому, пожалуйста, помоги себе это осуществить, – голос Хенджина плаксиво дрогнул, и он перешел на полушепот. Его рука нашла чужую рядом и мягко обхватила. – И по этой причине, Феликс... Я хочу тебя еще кое о чем попросить. Я понятия не имею, как умирают люди, но не думаю, что это приятная картина. Когда все случится… Я не хочу, чтобы ты на это смотрел. Хватит с тебя травм. Выйди отсюда, уйди куда-нибудь. Не хочу, чтобы ты видел меня в последний раз… таким. По его бледной побитой щеке быстро сбежала мокрая дорожка, которую тот проигнорировал, и лишь сильнее сжал маленькую ладонь. Плакали оба. И оба тихо. Хенджин часто шмыгал носом и прятал глаза, сдерживая рыдания, и поглаживал чужую руку большим пальцем. Феликс внимательно изучал чужое лицо мокрыми глазами, будто стараясь запомнить каждую черту, каждую мелочь, которую он в теории может забыть, но, конечно же, не забудет. Его лицо, даже в предсмертном состоянии, достойно быть изображенным на самых дорогих и искусных полотнах. – Т-ты точно хочешь справляться с этим сам?.. Хенджин… Не думай обо мне сейчас. Если мое присутствие хотя бы немного облегчит тебе страдания, то я готов сидеть с тобой тут столько, сколько нужно. – Не нужно, солнце. Кажется, у меня нет выбора, умирать или нет. Но мы можем хотя бы избавить тебя от еще одного неприятного зрелища. Я скажу, если передумаю. Ли вытирал непрекращающиеся слезы, задыхаясь в жалких попытках восстановить дыхание. Слова давались тяжело, и он лишь покачал головой на это. Теперь они молчали, и Феликс осторожно придвинулся ближе, приобнимая Хвана за талию. – Хочешь, чтобы я позвонил твоим родителям? – выдал Ли после недлинного молчания. – Нет. Мама, конечно, очень хорошо устраивает драмы, но пока что я справляюсь сам. И я не хочу, чтобы она тоже меня таким видела. Лучше пусть вообще не знает, что я приходил в себя. Не скажешь ей? – Не скажу, если ты не хочешь. – Спасибо. И, солнце… Ты, возможно, не захочешь про это говорить, но все же. Что теперь сделают с ним? – Хенджин заинтересованно наклонил голову вбок, насколько ему позволяла рана на шее. Феликс тяжело вздохнул полной грудью и взволнованно посмотрел в карие глаза напротив. – Ты правда хочешь знать? – Да. Скажи мне. У Феликса шла внутренняя борьба касательно того, стоит ли это говорить, но терять было абсолютно нечего, и он озвучил: – Скоро будет суд, но за решеткой он уже сейчас – ждет вынесения приговора. Пока неизвестно, сколько ему дадут, но я сделаю все, чтобы эта дрянь гнила там как можно дольше. – У него же семья адвокатов, я ничего не путаю? – Да. Это может стать проблемой на защите в суде. Они будут стараться оправдать его всеми силами. Дело обещает быть сложным, солнце. – Такое тяжело оправдать, – серьезно произнес Хенджин, ошеломив своими словами Феликса. – Стой, ты… Помнишь?.. – Ли оторвался от теплого тела и обеспокоенно заглянул Хвану в глаза. Он бы предпочел, чтобы тот вообще ничего не помнил и провел свои последние часы без тревожных и гадких мыслей. – Как много? – Совсем не много. Я только помню, что было больно. И как крепко он меня держал. Не встречал такой сильной хватки, – тихо сказал Хенджин, нервно перебирая пальцы. – Да и я, наверное, не хотел бы вспоминать. Какой сейчас в этом смысл? – Ты прав, извини. Они опять замолчали и сидели, прижавшись друг к другу, насколько это позволяло медицинское оборудование, звук которого был сейчас единственным в комнате. Он был ритмичным и размеренным, что немного успокаивало Феликса, будто из-за этого надеясь на другой исход ситуации. Он уткнулся носом Хенджину куда-то в область груди, слыша его сердцебиение теперь не только на мониторе. Тот уже не пах собой – этот запах заменился на запах медикаментов, стерильности и немного пота. Ли нашел рукой руку Хенджина, свободную от катетеров, и ласково переплел их пальцы. Он не знал, сколько времени они провели в таком положении, но в какой-то момент начало немного клонить сон – Феликс будто вспомнил былые времена, когда они могли засыпать в обнимку каждую ночь. Младший одернулся – поспать он потом еще успеет. – Феликс, – прервал тишину на этот раз Хван. – М? – Ли обеспокоенно приподнял голову, посмотрев на того. – А там… На небе, в смысле. Видно звезды?.. – Видно. – А ты можешь… Помочь мне добраться до окна?.. Я хочу посмотреть на них, – он будто смутился от своих же слов и, произнеся это, сразу же опустил взгляд. – Да, конечно… Подожди буквально пару минут, я попрошу у медсестр коляску, – он быстро слез с кровати и пулей вылетел в коридор на поиски. Вопрос очень быстро решился при помощи медсестры, которая так часто ему здесь помогала последнее время. Феликс так же молниеносно вернулся в палату с инвалидным креслом, боясь впустую потратить хоть одну секунду. Он со всей бережностью и аккуратностью помогал Хенджину встать с довольно высокой кровати, придерживая того за талию и поправляя задравшееся больничное платье, которое слишком сильно подчеркивало то, как сильно он изменился за последнюю неделю. С такой же бережностью усаживал его в кресло, распутывал нити капельниц и укрывал ноги одеялом. Хенджин с невероятным интересом разглядывал ночное небо с россыпью звезд, а Феликс, сидевший рядом на стуле, который поднес сюда же, рассматривал его, такие утонченные черты лица, темные широко открытые глаза, приоткрытые губы. Они выключили свет, чтобы было лучше видно, и в темноте Феликсу казалось, что он выглядит так же, как и раньше, как и всегда. Таким же молодым и здоровым, полным еще не раскрытого потенциала и жаждущим жизни и любви, которую он ему давал. А давал ли достаточно? – Феликс, смотри! Ты видишь? Там твое созвездие. Там Дева, – Хенджин восторженно указал пальцем куда-то в непонятную точку на небе, на единственное созвездие, кроме Медведицы, которое он научился различать. Феликс проследил за его жестом, однако ничего не увидел. Хван не один раз до этого пытался ему помочь увидеть это злосчастное созвездие, но результатов это не давало. Ему приносил удовольствие сам процесс разглядывания ночных полотн – он абсолютно не смыслил в астрономии – а еще увлеченное лицо любимого человека рядом. Так и сейчас – глаза Хенджина блестели, но уже не от слез. На момент они забыли, где находятся и почему, полностью отдаваясь интимной атмосфере и компании друг друга. – Ни одна звезда на этом небе, никакая луна не сравнится с тобой и с тем светом, который излучаешь ты, Хенджин, – эти слова пришли в голову внезапно, и Феликс решил их озвучить. Хван негромко засмеялся, тут же схватившись за шею и пожалев о таком решении. Он слегка повернул голову в сторону Ли и, резко изменившись в лице, проницательно заглянул тому в глаза. – Поцелуй меня, пожалуйста. Феликс грезил об этом уже не один день, представляя, как Хенджин здоровый вернется домой, и жизнь станет такой, какой была прежде. Он быстро сократил расстояние, приблизившись к чужим губам и осторожно их коснувшись. Ли провел по ним, сухим и холодным, языком, пробираясь внутрь и углубляя поцелуй. Хенджин активно ему отвечал, периодически перенимая инициативу и кусая за нижнюю губу. Они жадно тянулись друг к другу, не успевая набирать в легкие воздух, из-за недостатка которого пришлось в какой-то момент оторваться. Вышло мокро и долго, после чего довольный Хван улыбнулся и еще раз невесомо поцеловал Феликса в нос. – Феликс, такое дело… Блять, это смешно… Наверное, ты подумаешь, что я слишком драматичный, но все же, – Хенджин какое-то время собирался с мыслями перед тем, как это озвучить, и сейчас серьезно смотрел на реакцию Феликса. – С того самого дня, когда я получил первое сообщение на телефон, я представлял, что все закончится так. Не специально, это были какие-то навязчивые мысли. И я решил… Что на случай, если что-то случится, хочу выразить свои чувства тебе каким-либо образом. Ты должен был сам найти это когда-нибудь потом, но я, пожалуй, скажу. У меня на балконе на рабочем столе лежит черный скетчбук. В нем я кое-что оставил. Тебе. Сейчас у меня не очень хорошо формулируются мысли, а там я старался. Феликс долго смотрел в упор на него, после чего резко разрыдался, напугав тем самым Хенджина. Его трясло, глаза застилала мутная пелена, из-за которой он едва мог разглядеть лицо напротив. В это время его лицо охватили ледяные руки, поглаживая мокрые щеки. – Мы все умрем, Феликс. Мы все равно все умрем. Почему ты плачешь, милый? – Это не должно было быть так, Хенджин... Не должно было. Ты должен прожить долгую, счастливую жизнь, со мной или без меня, неважно. Живи, Хенджин. Я не хочу с тобой прощаться. – А теперь ты проживешь за меня эту долгую, счастливую жизнь, солнце. У тебя все будет хорошо. Все… Будет хорошо. Хенджин, глядя на Феликса, сам начал плакать в очередной раз, осознавая плачевность ситуации. Он тихонько хныкал, коснувшись чужого лба, все так же держа припухшее заплаканное лицо Феликса в своих руках. Они сидели и, как пожилая пара, вспоминали положительные моменты своей недолгой совместной жизни, тихонько посмеиваясь, пока у Хенджина не начало путаться сознание и он резко не замолчал. Феликс испуганно подскочил и посмотрел на того. Он терял сознание, закатывая глаза и роняя голову, через пару секунд приходил в себя и начинал шептать что-то неразборчивое. – Хенджин?.. Хенджин, в чем дело? – Феликс в панике несильно тряс того за плечо, однако осознание того, что происходит подкрадывалось стремительно. – Х-хенджин, ответь мне. Тебе плохо? У тебя что-то болит? Блять, Хенджин! Он быстро включил свет в помещении, и теперь при свете увидел, насколько сильно изменилось лицо у Хвана по сравнению с тем, каким оно было, когда он его увидел пару часов назад. Цвет стал каким-то землистым, а черты лица осунулись еще сильнее. Только сейчас Ли услышал, как бешено пищал монитор, оповещая, что пульс значительно превышает норму, достигая отметки 130 ударов в минуту. Паника накрывала быстрее, чем хотелось бы, у него у самого, казалось, сердце сейчас выскочит из грудной клетки. Он явно не был готов к тому, что это может произойти так скоро. – Помогите, ему плохо! Кто-нибудь! ¬¬¬– Феликс на ватных ногах выскочил в коридор, забыв про существование кнопки вызова врача в палате. Он орал изо всех сил, на которые были способны его бедные прокуренные насквозь за последнюю неделю легкие, привлекая внимание вообще всех находящихся здесь людей, о чем он, правда, думал сейчас в последнюю очередь. За дверью любовь всей его жизни настойчиво пыталась умереть, и он, на самом деле, слабо понимал, чем ему могут помочь врачи, когда все уже было известно заранее. Казалось, что шокированный сознание упрямо пытался убедить его в том, что все обойдется, что вот, врачи подбегут к нему, несколько раз ударят током в профилактических целях, чтобы успокоить работающее на опасной скорости сердце, после чего вколят какую-нибудь жижу в вену, и Хенджин проснется, живой и здоровый, такой, каким Феликс знал его всегда. В палате быстро неизвестно откуда взялись несколько человек в белых халатах, там же появились какие-то приличных размеров приборы, из которых Феликс узнал только дефибриллятор. Возможно, они были здесь и до этого, просто он не обращал внимания. Хвана, который все еще обитал на грани сознания, быстро переместили на кровать, переведенную в лежачее положение. И начался какой-то жуткий хаос, за которым Феликс наблюдал, стоя в углу комнаты и подрагивая всем телом. Он уже не контролировал поток слез, которые быстро сбегали по щекам. Чувство вины и отчаяния, которое до этого глушилось теплым взглядом и холодной рукой Хенджина, подступило с новой силой. К этому коктейлю добавлялось беспомощность и безнадежность. Он не мог сделать буквально ничего – бесцельно стоял и смотрел, как Хвана покидают жизненные силы. Хенджина уложили на плоскую поверхность, в венах на руках оказалось вдвое больше игл, с трубки в шее сняли клапан, который до этого помогал ему говорить. Током, на который Феликс почему-то возлагал такие надежды, в самом деле ударили, но ситуацию это не спасло – сердце продолжало заходиться в бешеном ритме. Хван, однако, все еще беспорядочно шевелил конечностями и в какой-то момент издал ужасно громкое – по его меркам – то, что должно было быть стоном, но, из-за невозможности больше издавать человеческие звуки, вышло что-то между громким болезненным всхлипом и хрипом. У Феликса подкосились ноги. – Выйдите, сейчас же! – заметив его состояние, крикнула врачиня, которая до этого прослушивала сердце Хвана. Ли вспомнил о том, что его просили выйти, и уже, казалось, собирал все свои силы и самоконтроль, чтобы сдержать свое обещание, пока не обернулся. Хенджин тянул в его сторону руку, будто бы в поисках чего-то, за что можно ухватиться. Самообладание улетучилось мигом. Хенджин передумал. – Нет! Пожалуйста… Можно м-мне остаться? – Феликс говорил как можно громче и увереннее, но выходило плохо – не хватало дыхания и сил. – Он хочет, чтобы я остался… П-пожалуйста, позвольте мне остаться, умоляю Вас… Он не заслужил смерти в одиночестве… – Хорошо, если это поможет ему лежать спокойнее. После услышанного он моментально подбежал к кровати и обхватил крепкой хваткой такую же дрожащую руку. Она была даже холоднее, чем до этого. Он поглядывал на врачей, которые выполняли регламент и безуспешно пытались провести реанимацию. И в упор смотрел на Хенджина. Тот бился в агонии. Он хаотично запрокидывал голову в попытках набрать побольше воздуха в легкие, но не выходило. Тогда он начинал широко открывать рот в тех же попытках и в какой-то момент так и не закрыл его. Он дышал часто-часто, шумно вбирая воздух одновременно через рот и через трубку, но на эффективности это совсем не сказывалось. Только в этот момент до Феликса окончательно дошло, что он в самом деле видит его в последний раз. И Хенджин был прав – это ужасное зрелище. Феликс все так же наблюдал, за тем, как умирает его любимый человек, и тихо некрасиво плакал. – Л-любовь моя, солнце, потерпи еще немного… Скоро все закончится, скоро тебе станет легче… – он осыпал его руку мелкими поцелуями, оцеловывая каждую косточку и смачивая их в своих слезах. Хенджин будто среагировал на голос и повернул к нему голову, заглядывая в глаза. Лицо исказилось от боли и отчаяния. Он тоже молча плакал, будучи неспособным издать ни один членораздельный звук. Его рука уже безвольно лежала в руке Феликса, и тот только сейчас заметил, что кожа Хвана покрылась холодным клейким потом. – Солнце, пожалуйста, не мучайся… Прости меня, пожалуйста… Мне жаль, мне так жаль, Х-хенджин… Я люблю тебя до Луны и обратно. Ты лучшее, что случалось в моей жизни, Хенджин. Только, пожалуйста, не мучайся… – произносил полушепотом Феликс так, чтобы его услышал только Хван, не будучи, однако, уверенным, что, даже если тот слышит, понимает что-то. Он снова начал хрипеть, и это было последнее, что Феликс услышал от него. Он на секунду ощутил силу в холодной влажной руке – она окрепла и обхватила его руку, после чего последовал ровный и непрерывный звук монитора, свидетельствовавший об отсутствии пульса. Хенджин, до последнего смотревший на него в упор, в последний раз закатил глаза и больше их не открыл. Рука полностью обмякла. Хрипы тоже прекратились. – Время смерти 23.56. Время смерти 23.56. Хенджин выбрал красивое время с последовательными цифрами, чтобы умереть.