Цирковое преступление

Феликс бегал глазами от расслабленной обколотой руки к такому же расслабленному осунувшемуся лицу. Потом глянул на монитор, который уже успели выключить и откатить в сторону. Врачей в помещении заметно поубавилось, и шум, который они издавали переговариваясь и на который до этого Феликс обращал мало внимания, перестал звучать. Стало пугающе тихо. Феликс все так же сидел и держал холодную руку в страхе ее отпустить. Мышление провело неприятную параллель – если он сейчас отпустит руку Хенджина, то он признает факт его смерти и вычеркнет его из своей жизни. Ли не признавал и не вычеркивал. Хван был прекрасен, как и всегда, даже со всеми изменениями, которым подвергся его организм. Он напоминал Феликсу Спящую Красавицу, которую нужно поцеловать, чтобы оживить. Поэтому Ли, все так же не отпуская руку, подошел поближе, рассматривая в очередной раз черты лица Хвана. Оно выглядело… Умиротворенно?.. Это было первое, о чем подумал Феликс, когда подошел поближе. Он больше не мучился, что радовало Ли, но не очень сильно. Темные волосы растрепались еще сильнее, и Феликс свободной рукой провел по ним, укладывая их поаккуратнее. Хенджин все еще был теплым, и Феликс, будто пытаясь взять от момента все и все запомнить, оставил руку покоиться на чужом лбу. Он поглаживал волосы, как часто делал это Хвану перед сном, когда тот укладывался ему на грудь. – Вам нужно время наедине? – аккуратно спросила средних лет женщина, стоя у двери палаты. Феликс лишь кивнул, даже не смотря в ее сторону. Он услышал, как закрылась дверь, и кроме его собственного дыхания и шмыганья носом ничего слышно не было. Он переместил руку с волос на щеку, поглаживая и стирая чужие слезы, которые еще даже высохнуть не успели. – Любовь моя… Неужели все в самом деле закончилось так?.. – он низко наклонился и коснулся лба Хвана своим. – Господи, Хван, как много ты еще должен увидеть… Прости меня, умоляю. Я так виноват перед тобой… Знаешь, ты хотел стать только приятным воспоминанием в моей жизни. И ты им станешь. Ты самое светлое и приятное, что было в моей жизни. Я не забуду тебя никогда. Никогда. Тебя, может, и покинула жизнь, но ты точно не покинешь мою, – Феликс уже почти не плакал и озвучивал все, что приходило ему в голову. Лоб, которого он касался, начинал ощутимо остывать. – Я обязательно научусь жить без тебя, но с тобой. Я люблю тебя вечно. Я люблю тебя больше жизни. Нет таких слов, которые способны описать то, как сильно я люблю тебя. Мне жаль, что так вышло. Прощай, моя любовь. Одинокая слеза все-таки успела сбежать по опухшей щеке и приземлиться на щеку Хенджина. Феликс прикрыл глаза и оставил невесомый поцелуй на лбу, покрепче сжимая руку, которую держал все это время. После чего пришлось приложить титанические усилия, чтобы эту руку отпустить. Он разжал кисть и позволил холодной конечности мягко выпасть из его хватки и так же мягко приземлиться на простынь. Феликс, прежде, чем разорвать контакт, провел по длинным тонким пальцам и красивой формы ногтям. Он отпустил руку, давая себе сигнал, что все на самом деле закончилось. Задержал на секунду взгляд на мертвом лице, быстро развернулся и вышел в коридор, где тут же обмяк и сполз на пол по стене. Тут же рядом оказалась какая-то медсестра с какими-то вопросами, на которые он был бы рад дать ответы, только вот не был способен понять, что же ему говорят. – Он в самом деле умер?.. – с надеждой заглянул он ей в глаза, перебивая болтовню. – Да, господин, мне жаль. У Вас есть номер кого-нибудь из его родителей? Феликс предоставил все необходимые номера, но сам говорить с родителями Хвана сил не было совсем – не хотелось наблюдать за еще чьими-то страданиями. Он не помнил, как его поднимали с пола и садили на диван, в руках опять оказался стаканчик с успокоительным, только теперь его концентрация была много выше, и он чувствовал это по запаху. Состояние было до ужаса странное, так он себя никогда не чувствовал. Феликс часто по работе сталкивался с людьми, у которых умер близкий человек, и это было поистине ужасной картиной, но он не думал, что когда-то и ему придется побывать на их месте. В то, что больше он Хенджина не подержит за руку, не услышит его смех и почувствует запах его волос, верилось очень слабо. Но, когда эта мысль хотя бы на секунду посещала его, становилось жутко, холодно и одиноко. Прямо как их квартира, в которой он теперь вряд ли сможет жить. Феликс понятия не имел, что теперь делать. Ощущалось так, будто он лишился части себя. Части, без которой жить не сможет, хоть и пообещал Хенджину меньше часа назад. Он не знал, ни к кому обращаться, ни какие действия предпринимать. Вероятно, он позвонит Чану, с которым он так сильно хотел встретиться уже долгое время. Ему ужасно не хотелось, чтобы поводом их встречи стало такое событие, но он прекрасно понимал, что если рядом не будет никого, то он загнется и самоуничтожится за считанные дни. Он решил, что поговорит с родителями Хвана чуть позже, когда немного придет в себя и сможет хотя бы формулировать предложения. Поэтому сейчас он вышел на парковку, где стояла машина. Было невероятно холодно, еще и моросило – казалось, природа понимала, что он чувствует. Феликс глянул на небо – из-за туч ничего не было видно, лишь луна тускло просвечивалась через темное облако. Он ненароком вспомнил, как Хенджин любил наблюдать за ночным небом – говорил, что это приносило ему душевное равновесие и вдохновение. У Феликса на телефоне галерея была забита фотографиями того, как Хван задумчиво разглядывал звездные полотна в полутьме. Он глубоко вздохнул, закурил и оперся о капот машины. Сильный ветер обветривал руки, от чего они легонько покалывали, и сдувал пепел с сигареты. Плакать пока что не хотелось – стадия отрицания еще не прошла. Ли ехал домой с одной мыслью – Хенджин что-то ему оставил. Тот всегда отличался своей предусмотрительностью, но в этот раз его предусмотрительность пугала. Улицы пустовали, только изредка навстречу ехали машины. Феликс хоть и быстро ехал, как показывал спидометр, но время ощущалось, как вечность. Он не был уверен в том, что готов увидеть или прочитать то, что настрочил ему Хенджин, но эта неуверенность глушилась странным тоскливым предвкушением. Квартира теперь казалась какой-то тюремной камерой, которая была слишком хорошо обставлена. Хенджин как дизайнер интерьера и просто творческая натура до ужаса любил заниматься их собственным гнездышком. Поэтому повсюду стояло много растений, висели фотографии, совместные и не только, фонарики. И все напоминало о нем. Каждая комната и каждая дверь. Даже запах его еще витал в воздухе. Феликсу даже в какой-то момент показалось, что он увидел его в проеме двери спальни, где Хван часто его встречал с работы, улыбчивый и уставший. Ли испуганно вздрогнул и крепко зажмурил глаза. «Тебе показалось. Тебе просто показалось, черт возьми. Так бывает». Он быстро повключал свет во всех комнатах, как делал в детстве, когда еще боялся темноты, и на ватных ногах подошел к балкону. Его личная, как Хенджин это называл, студия, которой тот очень дорожил и гордился. Здесь он проводил невероятное количество своего времени, когда был дома, часто и работал тут. Творческий беспорядок был неотъемлемой частью этого помещения, и хоть Феликс и ценил порядок, по поводу порядка в студии никогда не говорил ни слова – это личная территория Хвана, где правила устанавливал только он сам. На невысоком столике, приделанном к стене, лежал обещанный скетчбук черного цвета. Где-то из середины выглядывал желтоватого цвета конверт. «Господи, Хван, ты даже конверт купил для такого дела». Феликс дрожавшими онемевшими руками неаккуратно его открыл, доставая содержимое. – Блять, ты же не… Твою же мать. Он начал часто прерывисто дышать, чувствуя, как глаза наполняются слезами. В конверте было два листка, вырванных из этого же скетчбука. На одном из них было много текста, написанного мелким хенджиновым почерком. На втором был рисунок. С его собственным лицом, о котором Феликс так давно его просил. Допросился. Хенджин простым карандашом срисовал свою фотографию, которую Феликс сразу же узнал – это он ее сделал, когда они летом гуляли по цветочным лугам за городом. Хенджин сильно щурился – то ли от солнца, то ли от того, как сильно он улыбался. Феликс плакал, не напрягая ни одной мышцы на лице, слезы свободно скатывались по щекам, и Ли отложил рисунок, который потом поставит в рамку, чтобы капли его не испортили. Он взял в руки листок с текстом и присел на всякий случай на стул, стоявший рядом. Глубоко вздохнул и начал читать. «Моя любовь, Все мы знаем, что я ужасно драматичная личность, и крайне я надеюсь, что потом мы с тобой посмеемся над этим, но все же. Если нет. В последние дни я очень много думал о смерти. Извини, что не делился с тобой этими мыслями – тебе и так сейчас нелегко. Она мне никогда не казалась такой близкой, какой стала казаться. Поэтому я решил написать тебе это. Хочу выразить свои чувства к тебе здесь, если не выйдет сделать это вживую. Я понятия не имею, как все разрешится, ровно, как и ты. Я также не имею понятия, когда ты найдешь этот конверт и найдешь ли вообще. Феликс Ли, ты – смысл моей жизни. Знаю, звучит до ужаса пафосно, но это правда так. Ты стал для меня таким партнером, о котором кто угодно может лишь мечтать. Ты действительно лучшее, что случалось со мной за эту недолгую жизнь, лучший подарок вселенной. Ты для меня – определение комфорта и поддержки. И сейчас я не могу представить свою жизнь без тебя. И я знаю, что ты бы сказал, что тоже не представляешь без меня жизни. И, мой милый, я знаю, что тебе будет ужасно тяжело. Но умоляю тебя, не бросай эту жизнь из-за меня. Ты невероятно сильная личность, которая способна на многое. Поэтому, пожалуйста, приложи все усилия, чтобы устроить свою жизнь без меня. Улети жить в другую страну, заведи собаку, найди любящего человека, в конце концов. Я очень хочу, чтобы у тебя сложилась счастливая жизнь, хоть меня в ней и не будет. Вспоминай меня время от времени, но не закапывай себя в этом. Солнце, твое ментальное состояние. Я знаю, что ты испытываешь чувство вины, хоть и не говоришь мне об этом. Конечно, сказать намного проще, чем сделать, но, Феликс, не предавайся ему. Ты сделал все, что в твоих силах, за что я тебе премного благодарен. Но если со мной в самом деле что-то случится, то я не хочу, чтобы ты винил себя. Ты сделаешь только хуже. Начни опять ходить к психотерапевтке, деньги ты знаешь, где лежат. И по этому поводу тоже не смей загоняться, если ты это читаешь, то скорее всего они мне больше не понадобятся. Ты всегда просил меня нарисовать себя. Я плохо понимал, как люди это делают, да и зачем тоже плохо понимал. Я ни разу этого не делал, и вышло хуже, чем думал, но все же. Эта та маленькая частичка, которую мне бы хотелось тебе оставить. Храни его, даже если ты найдешь себе нового партнера или партнерку. Честно, не знаю зачем. Мне почему-то будет проще, если я буду знать, что после меня что-то осталось, даже если это какой-то вшивый рисунок. Что касается остальных моих вещей, то можешь делать с ними все, что тебе пожелается – оставь себе, продай, отдай родителям, выкинь, только оставь эту бумажку. Феликс, люби себя так же сильно, как любишь меня, как я люблю тебя. Ты самый невероятный человек, которого я встречал. И последнее, что мне бы хотелось – найди уже свое дурацкое созвездие на небе. И хорошо ешь. Я люблю тебя до луны и обратно, мой милый. Спасибо, что был рядом все это время. Я верю в тебя, поверь и ты. С любовью, солнце». – Какого черта ты такой предусмотрительный, Хван?.. – отчаянно произнес Феликс, переходя на крик. Он опять плакал, сильно и надрывисто, хаотично хватая воздух. Для испытываемых эмоций не было определения. Хотелось кричать так, чтобы от голосовых связок не осталось ничего, хотелось ударить что-то или кого-то, хотелось с разбегу вылететь из окна вопреки всем просьбам Хвана. Но Феликс продолжал сидеть на балконе, правда, уже на полу – он не помнил, как переместился туда. Глаза стеклянно смотрели на эскизы на стенах, которые он видел каждый раз, когда оказывался здесь, но которым до этого он не придавал особого значения. Сейчас каждая деталь этого злосчастного помещения наносила неизгладимый урон моральному состоянию, от чего хотелось выть еще сильнее, что он и делал, сидя на ледяном полу гордо провозглашенной студии и захлебываясь собственными слезами. В квартире было страшно и тихо – слышались лишь посторонние звуки с улицы. Подуспокоившись, Феликс встал с пола и вернулся в когда-то его с Хенджином спальню. Взгляд упал на их фотографии на полке возле кровати, потом на одежду Хвана, которая так и лежала на кресле с того момента, как тот сам ее оставил, когда был здесь последний раз. И к горлу подступил сильный приступ тошноты, спазмы становились сильнее, и Ли понял – его сейчас вырвет. Путаясь в своих же ногах, он кое-как доплелся до ванной комнаты, где в унитаз оправилось немногочисленное содержимое желудка вперемешку с желчью. Феликс стоял на коленях, вспотевший и опухший, слезы так и не перестали сбегать по щекам. Волосы спутались и мешали, из-за чего их приходилось резким движением откидывать назад. А сам он, издавая утробные звуки на пару со всхлипами, думал о том, как жалок в данный момент. В кухне красивая посуда, которую так тщательно выбирали в свое время, летела вдребезги на пол. Тарелки резко ударялись и разлетались на множество осколков по всей кухне, за ними туда же отправлялись и чашки. Феликс нещадно замахивался и швырял все, что попадалось под руку, эмоции быстро вышли из-под контроля, когда он, проблевавшись, вышел, чтобы попить воды, и увидел идиотскую желтую чашку, которую он когда-то подарил Хенджину без повода. Она оказалась на полу первой. Злость на себя и вселенную затмевала остальные чувства, из-за чего хотелось просто раствориться на месте, исчезнуть с белого света и никогда больше ничего не чувствовать. Не зная, куда себя деть в тесной душной квартире, где все кричало об обитании здесь любимого человека, Феликс, направился ко входной двери, не утруждаясь переступать мелкие осколки, которые резали ступни и отдавали острой болью. «Заслужил» ¬ ¬– проскочило у него в голове. Феликс, оставляя кровавые следы на светлом полу, поднял пальто, валявшееся на полу в прихожей, обулся и вышел, громко хлопнув дверь, кажется, даже не закрыв ее на ключ. На улице все еще шел мелкий дождь и стоял собачий холод. Первым делом он закурил, глубоко затягиваясь. В голову быстро пришло осознание – ему некуда идти, кроме как к Чану, с которым они виделись последний раз, когда заходили с Хенджином к нему на работу. Они жили не очень близко друг от друга, но Феликс быстро шагал, игнорируя и дождь, и ветер. Порезы на ногах болели нещадно при каждом совершенном шаге, однако не побуждали Ли шагать медленнее. Через сколько он оказался на пороге чужой квартиры, Феликс вспомнить не мог. Заспанный Чан встретил его, мокрого, заплаканного, со стеклянными глазами, с нескрываемым удивлением. – Феликс?.. Господи, что ты тут делаешь, что случилось? Вы с Хенджином поругались? – севший после сна голос звучал крайне обеспокоенно, и Чан отошел от двери, пропуская Феликса внутрь. – Хенджина больше нет, Чан, – полушепотом произнес Ли, оседая на пуфик в прихожей. – Что? В смысле? – в замешательстве глупо переспросил Чан, не до конца осознавая услышанное. Он присел на колени перед Феликсом, осторожно заглядывая в глаза, взгляд которых был устремлен на свои руки, нервно теребящие кольцо на пальце. – Его убили. – Что сделали?.. – Чан, все еще не уверенный до конца, что это не шутка, говорил негромко и почти спокойно, применяя все свои навыки психолога. – Он умер от моих рук, Чан. Человек, его убивший, оказался возле него из-за меня, – Феликс стыдливо прятал глаза, все так же сидя на пуфике в верхней одежде. Чан устроился у него в ногах и внимательно слушал. – Эй, я уверен, что это не так. Ты не мог знать, – вопросов назревало множество, но глядя на состояние Ли, Чан решил пока что от них воздержаться – если Феликс не говорит сам, значит, не хочет или не может. – Я мог понять, что что-то не так. – Раз не понял, значит не мог, Феликс. Разве ты, подозревая, что ему что-то угрожает, не предпринял бы ничего? Конечно нет, – Чан перехватил не находящие покоя руки, обхватывая их большими ладонями. – Можно мне остаться у тебя сегодня, пожалуйста?.. Я… Там невозможно находиться, все напоминает о нем. – Конечно, я постелю тебе на диване. Или хочешь лечь ко мне? – Нет, диван то, что нужно. Спасибо. – Снимай мокрую одежду, а то заболеешь, – старший поднялся с колен, утягивая Феликса за собой и помогая снять пальто. – Вот так, теперь разувайся. Ты… Блять, Феликс, что с твоими ногами? – Чан ошарашенно уставился на пропитанные насквозь кровью белые носки. – Я случайно порезался, наверное. Не помню точно, – неуверенно озвучил Феликс, виновато глянув на Чана, которому он сейчас пачкал в кровь пол. Физическая боль хоть и ощущалась, но хорошо глушилась душевной, и Ли почти успешно забыл про ее наличие, пока Чан не обратил на это внимание. Они сидели в гостиной на уже расстеленном диване, Чан предоставил младшему чистую сухую одежду и сейчас старательно обрабатывал глубокие сильно кровоточащие порезы на ступнях, пока Феликс молча наблюдал за его действиями, периодически отрываясь от реальности. Ночь была долгая и тяжелая, дождь на улице довольно точно передавал настрой Феликса, который так и не смог уснуть хотя бы на полчаса. Мысли были тревожные и хаотичные – с завтрашнего дня нужно было засунуть свои переживания куда подальше и активно принимать участие в организации похорон. Несколько раз он подскакивал, потому что казалось, что видел знакомый силуэт в дверном проеме, но каждый раз отчаянно падал обратно на подушку, понимая, что его сознание играет с ним злые шутки. Обсудив на следующее утро с родителями Хенджина все за и против, все пришли к тому, что тело будут кремировать. Такое желание изъявил сам Хенджин, вкинув об этом как-то ненароком, когда они с Феликсом философствовали на кухне до самого утра. Феликс тогда нервно усмехнулся, лежа на чужом плече, не придав большого значения такому высказыванию, но сейчас очень кстати вспомнил и настоял на кремации, исполняя желание покойного, хоть родители и планировали предать тело земле. На кремации было мало людей, только самые близкие. В качестве поддержки Феликс взял с собой Чана, который периодически поглаживал по спине, а когда в зале появился темный закрытый гроб, сам пустил одинокую слезу, которую быстро смахнул, пока Ли не видел. Феликс тоже плакал – это стало привычным занятием буквально за пару дней. Им разрешили подойти к гробу в последний раз попрощаться, и он, подавляя в себе желание разнести тут все на свете, лишь подошел к ленте и коснулся холодной лаковой поверхности, отдавая себе отчет, что ближе, чем сейчас, они больше не будут. Говорить ничего не хотелось, да и нечего было – за эти несколько дней он так часто обращался к Хенджину, что казалось, что он уже достал его на том свете. Все, на что его хватило – это коснуться треснувшими губами темного дерева, прежде чем Чан отвел его в сторону, и лента утянула его Хенджина за собой в темную пасть печи. Феликс стеклянными глазами отслеживал ее движение, пока не закрылась тяжелая ставня, упрятав за собой любовь всей его жизни. Послышался какой-то сигнал и сильный гул, смешанный с треском огня и рыданиями родственников в помещении. Счет времени уже давно потерял значение, но в какой-то момент этот шум прекратился, и все люди из одного зала повалили в другой. Феликс, до этого в упор смотрел на табличку «горит», не отводя взгляд, среагировал только на всеобщее движение, и Чан слезно умолял Ли не идти за всеми и не смотреть, как те кости Хенджина, которые не сгорели, будут измельчать и собирать в одну урну. Феликс быстро уговорился, оставшись сидеть в одиночестве в полной тишине без единой мысли в голове и с единственным пока что понятным ему чувством – пустота.