Наше совместное завтра

Дом — это место, где живет любовь, где рождаются воспоминания, где всегда есть друзья, где никогда не кончается смех.

В этот день все с самого утра пошло наперекосяк. Будильник, прозвеневший в пять, рассек гробовую утреннюю тишину и развеял чудные сны Марка и заставил его очунуться и вернуться в реальный мир, чего он категорически не желал. Одеяло и подушка показались ему до жути приятными и близкими, тёплыми и даже обжигающими, когда Кондратюк вылез из постели, недовольно жмурясь и зевая. Далее он, встав с кровати, тут же упал, споткнувшись о брошенную вчера вечером толстовку. Больно ушибся коленом и, обругивая все предметы, попадающиеся на глаза, поднялся и медленно, с трудом передвигая ватными ногами, поплелся в ванную. Зацепил мизинцем деревянную тумбочку, стоящую у двери, согнулся пополам и схватился за палец, ой-кая и ай-кая. Все травмы, всю боль перетерпит, кроме утреннего удара мизинцем о тумбочку. Рука как на зло трижды соскочила с ручки двери, а когда наконец удалось нажать на нее, дверь никак не открывалась. Через 5 минут тщетных попыток он выяснил, что открывается дверца вовсе не внутрь, а наружу. В ванной он долго не мог настроить теплую воду — включалась то ледяная, то горячая. Затем выяснил, что кончилась паста. Направился за новым тюбиком, не забыв предварительно удариться все тем же несчастным мизинцем о проклятый порожек, обматерить стиральную машинку и вышедшего из спальни соседа — Женю, который, кстати, был изумлен столь «теплым» приемом и в долгу не остался. Когда, к его огромному счатью, зубы были тщательно (или не очень…) вычищены, он направился на кухню, уже более счастливый, до тех пор, пока не ударился вновь мизинцем о дверной косяк. Третий раз. Бог троицу любит, может, на этом и кончатся его утренние неприятности? О, если бы. Он обжёгся, готовя яичницу, разбил два яйца до этого, резанул по пальцу, делая салат и разлил чай. Неплохое утро, отличающееся от прочих своей непривычной, так сказать, эксклюзивной рутиной. Поэтому Марк не удивился, когда в четвертый раз задел мизинцем тумбочку в коридоре, направляясь открыть дверь, лишь выругался под хохот друга Семененко — Отменили вылет ваш. Уедете с девочками.- Марк отчаянно простонал. Мог поспать в мягкой, теплой постели, а вместо этого пятый раз ударился мизинцем. Он болел так, что складывалось впечатление о серьезном переломе… — И чего ради я в такую рань вставал? — разочарованно протянул Семененко, присвистнув — Ты как хочешь, а я на боковую. Если Анька зайдет — разбуди. Через час, однако, зашла не Анька. Направляясь вновь к двери, он обходил каждый уголок, каждый предмет мебели, дабы сохранить мизинец в покое и здравии. Прокрутил замок и к своему огромнейшему изумлению увидел на пороге ни Аню, ни Камилу — а Сашу. Она молча, будто не заметив его — возможно, и в правду не заметив — двинулась к кухне. Подхватила какую-то бумажку, которую корякал Женя и так же быстро и бесшумно, словно призрак, покинула номер, оставив недоумевать Кондратюка. Он закрыл дверь и, не осматриваясь и не озираясь, двинулся к спальне, погрузившись в свои грустные и утомляющие думы о Трусовой, однако, по закону подлости слегка перепутал направления и неудачно врезался в стену, ударив и голову, и проклятый мизинец, так ещё и сбив цветок, что, кстати, также по закону подлости успешно задел ногу, самый маленький палец которой и так уже посинел и покраснел одновременно — Да твою мать! — крикнул Марк, вкладывая в это высказывание всю накопившуюся боль — и за утренние неудачи, и за Сашу. За ссору с ней, за неофициальное расставание, за тот холод, что выдерживает к себе, за ту ненависть, что она к нему питает и за ту тягость, что она выносит. Об этом он думал с самого начала его дня, и, может, именно это послужило началом всех сегодняшних неудач и совсем маленьких, по сравнению с остальными, страданий? Смотреть произвольные программы девушек было нелегко. И единственной тому причиной была Саша. После каждого проката он ожидал увидеть ее, но когда объявляли совсем другого человека, он отчаивался и неимоверно расстраивался, но был вынужден смотреть прокат фигуристки другой страны. Так было каждый раз, пока Женя не ткнул ему в нос расписание выступлений и не показал, что через один прокат наконец выйдет Саша. Марк напрягся, посильнее сжал кулаки и стиснул челюсти, когда услышал знакомое «Александра Трусова» и увидел близкое сердцу лицо. Да, это была и вправду Саша. Он с замиранием сердца наблюдал за прокатом, за каждым ее прыжком, за каждым элементом, за каждой дорожкой, ща каждым каскадом, волнуясь искренне за фигуристку, переживая, что сейчас та сорвётся. Она была на четвертом месте, однако произвольная стремительно выводила ее все выше и выше. Он восторженно выкрикнул «Есть!» когда та встала в финальную позу, музыка прекратилась, и девушка рассекла кулаком воздух, осознавая, что одна из ее целей выполнена Она смогла. Смогла. Пять квадов ее. Победа, наверняка, ее. Грёзы рассеял идеальный прокат Ани. Семененко скакал в прямом смысле от радости, а Марк испытывал смешанные чувства. Он был безумно рад за подругу и за девушку его лучшего друга, однако ему было больно за Сашу. Когда объявили результаты, ему словно ножом по сердцу провели. Он представил, как внутри Трусовой рухнуло все. Представил, что сейчас происходит внутри нее. И его предположениям соответствовали дальнейшие кадры. Не мог. Не мог он смотреть на это спокойно. Женя стушевался. Он смотрел на растерянную Аню на экране и писал ей, когда Кондратюк сорвался с места и принялся натягивать на себя все, что под руку попадется — С ума сошел? — Посмотри на нее. — коротко бросил Марк — Посмотри. Она сорвалась. Представь, что она чувствует — Ещё хуже будет, если ты явишься Кондратюк, не колеблясь, отрицательно качнул головой и выскочил из номера, будучи цверен, что делает всё правильно. Ему казалось, что девушка сейчас и правда в нем нуждается. И ему было плевать, чем это может обернуться. Он не думал, как проберется через охрану. Он вообще не думал. Просто делал так, как подсказало ему сердце. А оно не врёт. Не должно. Ведь все это время оно продолжало биться в такт с Сашиным. Все это время они чувствовали одно и то же. Хоть по-разному, но одно и то же. Сердца их бились в унисон, чувства были одинаковы. Отчаяние, горе, несчастная любовь, которую разбила одна неаккуратная ложь и неумение говорить и слушать друг друга. Марку и вправду уже было наплевать на все. На камеры, на кучу журналистов, на сплетни, которые проявятся позже, на ковидные и охранные ограничения и на то, что его здесь и подавно быть уже не должно. На все — кроме Александры Трусовой. Его волновало одно — плачущая Саша. Саша, которая была сейчас разочарована, разбита. Мысли полностью заполнились ею одной. Хотелось одного — утешить ее, спасти, укрыть ото всех. Он бежал. Бежал быстро, как не мчал ещё никогда. Дыхание участилось, сердце бешено колотилось, вот только неясно, отчего именно. Он почти достиг цели. Кондратюк, не долго раздумывая, безрассудно рванул из глубины зала в толпу спортсменов. Он пробирался сквозь них, расталкивая, тем самым освобождая себе дорогу. Камеры постепенно переводились на него — и плевать. Плевать на то, какие завтра будут заголовки везде, что будут говорить люди, тренера — на все плевать. На все и на всех, кроме нее. Кроме его Александры Трусовой. — Саша! — крикнул он, привлекая к себе внимание и тренеров девушки, и оставшихся репортёров, что ещё не обратили на него внимания, и самой рыжеволосой — Саша! — в этот миг он оказывается напротив нее, а за ним появляются ещё и двое вооруженных охранников. Дудаков поднимает руку, останавливая их и бормочет что-то на английском, отчего оба мужчин кивают друг другу и отходят в сторону, позволяя всем журналистам устремить камеры на двоих русских спортсменов — Саша, ты умница. Ты прыгнула пять квадов. Ты слышишь? Пять квадов, Саша! Это рекорд. Мировой рекорд. Твой рекорд. Ты молодец. — хватая ее за руки, тараторит он тихо-тихо, шепотом, так что слышит лишь она, находясь максимально близко к его лицу, так, что оба чувствовали горячее, сбитое дыхание друг друга. Он хотел, горячо хотел, чтобы она почувствовала, как он желает ее успокоить, поддержать, помочь ей, спасти ее. И она почувствовала. — Что ты здесь делаешь? — шепотом спрашивает она, не способная ни на что большее — Что ты всё ещё здесь делаешь? — отвечает вопросом на вопрос Кондратюк — Тебе нужен покой. Уйти тебе нужно, Саша. — бормочет он, ещё крепче сжимая ее ладони и гладя костяшки пальцев. А потом, подавшись неясному ему самому порыву, целует одну ее щеку, по которой стекают слезы горя и боли. Во рту появляется соленоватый привкус. Он касается губами второй мокрой щеки, потом кончика носа, межбровной складки, лба и наконец губ. Саша, что все ещё всхлипывала, обнимает его, овивая шею руками и зарываясь в густые волосы пальцами. Вдыхает знакомый аромат. Она наконец вновь ощутила его рядом. Ее Марка рядом с ней. Стало также тепло, уютно, прямо как дома. Дома, где он был с ней. Дом — это убежище от бурь, от всех видов бурь. Стало спокойнее, хоть и не унялась буря внутри нее. Хотелось рвать и метать. Но он рядом помог. Помог почувствовать себя защищённой от всех этих чужаков. Помог почувствовать себя дома. Дом — это ведь не место, это чувство… Стоит переступить порог дома, и на душе всегда становится легче. Она обняла его и почувствовала тепло, разлившееся по всему телу, заполняющее ее. Сашу не беспокоили все те, кто сейчас ее окружают. Они не близкие ей люди. Они делают ее не счастливой. Они делают ее разбитой. Наносят раны, делают больно. А Марк… Марк тоже. Но иные. Совсем другие раны. Но в отличие от всех он их залечивает. Залечивает своим присутствием, теплом, поддержкой. Самый страшный враг — сомнение. Из-за него мы теряем то, что могли бы получить, но даже не попробовали! Обида на него куда-то исчезла, хотя, Саша понимала, что ненадолго, когда он шепнул, что будет ждать ее у себя после церемонии. Она кивнула, дала согласие на разговор, который столько избегала, хоть и предполагала, что это может сделать лишь больнее