Трескается, трещит по швам, молчит

— Наш родной язык гораздо красивее, — прокомментировал Итэр, выписывая очередное определение, — и куда практичнее. Вкуса у этой цивилизации точно не было, поэтому, думаю, крах её ждал при любом раскладе, — шорох страниц. — Нет, кто в здравом рассудке решил, что эти звуки сочетаются? Морщась от едкого зловония гуталина, он штудировал затёртые справочники, один за другим, делал пометки карандашом, останавливался на минуту-две и невольно косился на пряжки, в которых отражались зелёные маячки кислородных баллонов. Люмин полировала свои сандалии-гладиаторы с потрёпанными ремешками. Она не отвлекалась, почти не шевелилась — лишь водила щёточкой вверх-вниз, вправо-влево, по часовой стрелке — против часовой, затем критично изучала результаты работы, хмуря светлые брови. И молчала. Вместо неё говорил ливень. Капли барабанили по жестяным днищам вёдер, расставленных по залу хижины, где погреб кишел крысами; гудели фильтры, собранные на скорую руку, а ржавые трубы обогревателей — они давно вышли из строя, — казалось, вздрагивали от писка, такого жалкого, печального. Возможно, предсмертного. — Про архитектуру я вообще молчу. Она такая непрактичная, — в конце концов, отозвалась Люмин и потёрла подошву. — Цивилизация неудачников, — проворчал Итэр, — не только язык у них убогий, так ещё и здания они строить не научились. — По-моему, в нашей жизни полно злой иронии. Ведь ты до сих пор учишь этот убогий язык, а я — сижу на полу этой развалюхи. Итэр тяжело вздохнул, отстранившись от стопки книг с отсырелыми обложками. Ошмётки посланий и фотографий, которые он выскоблил из каждой, устилали весь стол: там — половина туловища, тут — размытая улыбка; были и платья, были и прототипы ручных протезов, странные звери с толстой шкурой и ртами-змеями длиной в несколько метров... владельцы домашней библиотеки определённо не умели экономить плёнку. Либо они же её и производили, в обход государственным обложениям. По обшарпанным обоям стреляли серебряные молнии: окна вспыхивали ослепительно-белым, и за слоем разводов на внутренней стороне стекла плакали трещины, заделанные наспех. — А если бы ты соизволил воспользоваться моим методом для изучения языков, мы могли бы растопить котлы этими справочниками, — Люмин самодовольно усмехнулась, примеряя правый сандалий, левый и затягивая ремешки, медленно и бережно. — Знаешь, ведь ещё не поздно всё исправить. — Мой способ ничуть не хуже, сестра, — Итэр сбросил фиолетового слизня с верхушки литературной башни. Люмин встала на цыпочки, опустилась и с удовлетворением собрала наконец-таки волосы в коротенький, похожий на полёвочный, хвостик. На её ногах плотные ремни, натёртые гуталином, казались бурыми водорослями, которые оплетали изящные икры. Эти сандалии Итэр выторговал у сварливого старьёвщика, не способного оторваться от драной кушетки, ибо ноги его покрывали гниющие язвы и кожа на них, блестевшая от пота, свисала подобно драпированной тафте. Навес его располагался неподалёку от складов. В том порту вода вокруг причалов давным-давно помутнела из-за бурых водорослей, стала в точности как болотная жижа, а воздух над бесхозными галерами и вовсе вызывал тошноту: местные жители избавлялись от отходов — не только рыбных внутренностей — двумя основными способами. Первый — это когда потроха и трупы животных нагромождали на широкой платформе и падаль медленно разлагалась на солнце сама. Второй — это когда те же потроха сбрасывали в море. Должно быть, таким образом ублажали и морское божество заодно. Итэр определённо хотел напомнить о бурых водорослях и — отчасти — о потраченных монетах, но Люмин, пригладив макушку, хмыкнула первее: — Твой способ, конечно, не хуже, но он лишает нас рабочих котлов. Итэр из чистого упрямства ткнул в очередное слово, мысленно повторив его, и задал вопрос: — Что ж, тогда скажи, какую ассоциацию ты предлагаешь выбрать для слова «колибри»? Люмин перевела взгляд на него и смотрела так несколько минут, не моргая и не произнося ни единого слова. В её фамильных золотых глазах промелькнуло неясное выражение: оно явило себя во второй раз после их прощания с отцом. Точнее, после бегства из родительского дома. Итэр склонил голову набок, протянув нетерпеливо-язвительное «ну?», когда крысы запищали ещё громче, а шифер на крыше надрывно затрещал. — «Колибри» — это мы, брат. — Да что ты? — Итэр не смог сдержать смеха. — Неужели тоже поверила в местные байки, что, если эта птичка остановится, то мгновенно умрёт? Люмин начала постукивать большим пальцем по эфесу своего меча, хотя моментом позднее одёрнула себя, и впервые за весь день приблизилась к столу, опустив тонкую ладошку на плечо Итэра. Голос её стал немного тише. Он практически смешался с гулом шторма за дверью. — В каждой байке есть доля правды. Колибри действительно умирают не от остановки, а от голода, — она помедлила, непроизвольно стиснув наплечник Итэра. — Мы же умрём не от голода, а от самой остановки.

***

Слово «смятение» как нельзя лучше подходило к опустевшим коридорам здания миллелитов. Пока улицы Лиюэ стряхивали с себя песок после ночного сна, здесь утреннее торжество увядало, осыпалось беззвучно, и на его место приходило нечто иное — тишина. Никого. Трепетала от шагов одна копировальная бумага на полу и даже на ящиках, которые нуждались в перестановке; нетронутые тарелки с бутербродами — три — занимали стол, а лопнувшие ремни от нагрудников пылились в углу, дальнем и особенно тёмном. По стенам ползли тени. Ползли неторопливо, важно. Этакие муравьиные цепи. Они бросались врассыпную, стоило солнечному мареву пробиться через скорлупку облицовки. Следы от пыльных миллелитских сапог затмевали орнаменты на ковровых дорожках. Кое-где, вокруг плошек из глины, расплылся жёлтый воск, будто фитили горели до последнего, выедая кратеры в сердцевинах свеч три-четыре часа подряд, без остановки. Итэр припомнил, как однажды они с Люмин считали каждую лампу, отцеживали топливо для горелок. Такие свечи, которые растратили столь беспечно, были и вовсе у них на вес золота. Не задержавшись дольше секунды возле горчично-коричневой накидки в брызгах крови, Яньфэй двигалась прямо уверенной походкой. В отличие от неё, Паймон успела вся известись: она вертела головой туда-обратно, туда-обратно и озвучивала тихонько вопрос за вопросом. «А где все?» «Почему так тихо? Паймон это не нравится...» «Они даже бутерброды не доели?..» «Хлеб ведь совсем размякнет от горчицы...» Большую их часть Итэр пропускал мимо ушей — словно комариный писк во время вечерней рыбалки. Лимонно-жёлтая иволга, лежавшая кверху лапками в клетке, заботила его гораздо больше. С каждым шагом усиливалась вонь байцзю, из-за чего Паймон перешла на дыхание через рот. Заполненные до краёв чашки млели в ожидании первого глотка, но ни один миллелит не сидел, развалившись, за столом с бутербродами на тарелках; медный луч изредка щупал своими ладошками горлышко бутыли из чёрного стекла. Итэр — по знакомому обычаю — не разжимал эфеса. Он не бегал кругами, не тревожил лишний раз пыль, не суетился — запоминал, однако, как небрежно бросили связку ключей, как бликовал кинжал под скамейкой... Бардак. Яньфэй притормозила у двери, высокой, тёмной, очевидно из песчаного дерева, и повертела ключ от кладовой, едва слышно протянув фирменное «хм». «Хм», которое означало старт слушаний у неё в голове. — На мой взгляд, будет куда более благоразумно вначале побеседовать с пострадавшими, поскольку позднее подобной возможности не представится. К тому же, — Яньфэй спрятала ключ в кармашек с бронзовой застёжкой, — именно сейчас вы выясните больше. Инцидент произошёл недавно, и память их по-прежнему свежа... не без нюансов, конечно. — Яньфэй, говори конкретнее! Паймон понятия не имеет, что это за «инцидент» такой, и... «Да что вы все такие трусливые, а?! Думаете, я вас тут всех прирежу? Правильно!..» — за дверью будто разбушевался шторм: голос, сорванный до хрипа, гремел, ему вторили освисты, звон, скрип. Тесёмка света скользила по истоптанным доскам. — Всего через мгновение вы услышите всю необходимую конкретику, — Яньфэй надавила на дверную ручку. Пристанище арестантов, «изолятор временного содержания» или, по-мондштадтски, каталажка — любое название противоречило действительности, представшей перед Итэром: в просторной комнате чернели прутья решёток, сундуки с надёжными замками, пара стульев, столько же столов и змееподобные крючки на стенах, обшитых деревянными панелями. В центре замерли четыре фигуры, точно шуты на арене. Трое миллелитов — один из них, помоложе, прикладывал лёд к затылку — мялись перед камерами и растерянно смотрели либо на потолок, либо на мысы своих тяжёлых сапог: потолок-мысы, мысы-потолок. Никто из них не говорил. Зато в клетке метался зверем некогда перепуганный до смерти поджигатель. Он скалился, вскидывал брови, потрясал кулаками и хохотал, хлопая себя по коленям. На лице, вытянутом и грубом, пылал нездоровый, слишком яркий румянец, затрагивавший кончик и крылья носа. Место колючего зловония байцзю занял запах настойки, который пристал даже к коврикам под подошвами. — Итак, начнём, — Яньфэй деловито раскрыла справочник, заложив нужную страницу. — А... а что с ними?.. — Паймон поёжилась, когда миллелит, щёлкавший костяшками пальцев опять, и опять, и опять, всё-таки повернул голову в её сторону. Его светло-карие глаза слегка помутнели, будто он пребывал во сне. — Пожалуй, крабы после варки выглядят куда презентабельнее, — Итэр тронул подбородок, довольный тем, что не забыл новое слово. Оно не давалось ему неделю. Паймон возмущённо фыркнула: «Ну и сравненьице!» — и снова поёжилась стоило ей поймать на себе взгляд второго миллелита. Поджигатель, вжавшийся лицом в решётки, принялся корчить рожи и проклинать всех, всех вокруг, требовать честной драки, требовать того, сего, третьего, десятого... будто ночью вовсе не он молил о пощаде Сяо и скулил, скулил, осыпая слушателей обманом. Итэр воспользовался известным в Тейвате жестом — покрутил пальцем у виска, намеренно уставившись на безумца в камере, а потом, кашлянув, продолжил: — Разве эти парни смогут прояснить произошедшее? — Разумеется! По крайней мере, господин Ванг Лао почти... в состоянии связно говорить. Он с большей вероятностью сможет предоставить вам полезную информацию, — перелистнув страничку, Яньфэй воодушевлённо кивнула. — Господин Ванг Лао? — Итэр снова тёр подбородок. — Это который? Яньфэй сделала несколько шажков. «Звяк-звяк» её пряжек, заклёпок, подвесок — сплошной бронзы — перемешался со скрипом половиц, и пожарище рассвета, которое ранее кралось между копьями, валявшимися в хаосе, заиграло новыми красками. Раскалилось, флиртуя с чёрными пятнами под столами, — осмелело. Оно, цепляясь к алым рукавам, по-кошачьи ластилось к нечеловечески-идеальным запястьям. Молодой миллелит сильнее прижал узелок со льдом к затылку. Бритая голова его качнулась. — Господин Ванг Лао, не изволите ответить на парочку вопросов? — Яньфэй щёлкнула пальцами у его носа. Ванг Лао хлопнул белёсыми ресницами, моргнул второй раз и немного оживился, а поджигатель чуть ли не пеной стал плеваться, мол, а его-де не желаете расспросить, а ему-де допрос разве не предусмотрен, но в сторону камеры не посмотрел ни Итэр, ни — тем более — Яньфэй, не прекращавшая обаятельно щурить нефритово-зелёные глаза. Одна Паймон шикнула: «Угомонись уже, псих!». — Такое странное чувство... — наконец, пробормотал Ванг Лао себе под нос. Яньфэй отступила и вновь кивнула, как бы подавая знак: можно начинать расспросы. Итэр постучал по навершию меча и вышел вперёд. — Начнём, наверное, с самого простого, — он прислушивался к элементарной энергии, которая никак не могла найти здесь покоя, — что с вами произошло? — Ага, Паймон тоже хотела бы знать! Кто в здравом уме оставляет бутерброды на столе? С горчицей! — Да, нет ничего хуже хлеба, пропитавшегося горчицей. Это затмевает даже падение Каэнриа'ха, — Итэр прочистил горло, снова принявшись изучать миллелита после недовольного: «Да хватит, горчица — это важно!». — Так, мы вас слушаем, очень внимательно. Прикрыв тёмно-серые глаза, Ванг Лао беззвучно выдохнул и сказал лишь ёмкое: «Что?». — Желательно, добавлять прямое обращение. Таким образом господину Ванг Лао будет легче сосредоточиться на вопросе, — подсказала Яньфэй, присевшая на отодвинутый стул, и продолжила листать справочник. Иногда она отрывалась от текста, чтобы мимолётно скользнуть взглядом по поджигателю, который не прекращал бесчинствовать за решёткой ни на секунду. — Хорошо, — Итэр перестал стучать большим пальцем по навершию, — господин Ванг Лао, будьте добры, расскажите, что случилось. Ванг Лао переместил лёд с затылка на широкий лоб, ненадолго зажмурившись. Плечи его заметно напряглись. — А... как бы... тот чудак... гм... Паймон от нетерпения покачивалась в воздухе, из стороны в сторону, то пряча ручки за спиной, то вновь скрещивая их на груди. Шуршали страницы, хрустел суставами первый миллелит, с мутными светло-карими глазами и распухшим носом. Певчие птицы всё громче подавали голоса. Плотные занавески на двух окнах проржавели от касаний раннего утра. С подначивающим «а дальше?» Итэр ждал продолжения. — Как бы мы обыскивали того чудака... чудака... — Ванг Лао часто моргал и сильно-сильно морщился, точно от любого произнесённого слова ему становилось дурно. — Его ночью начальник привёл... мы... Чжао с Ли ещё партию свою не закончили, а они тут как тут... я проиграл... и байцзю, кажется, не попробовал... наверное. Итэр многозначительно покосился на «чудака» в камере. Паймон же явно сдерживалась из последних сил, чтобы не вставить между паузами свои извечные уточнения. Во всяком случае эти порывы выдавали её глаза, в которых мерцали крапинки звёзд. — Гм... этот чудак тихим был, как окунь, ничего не говорил толком... трясся только и шарахался каждой тени... Итэр молча кивал, облачаясь во мнимую заинтересованность. Так делал Кэйя, когда занимался чем-то тривиальным, рутинным и нисколько не увлекательным. Например, выслушивал долгий-предолгий доклад о подозрительных явлениях: о загадочной пропаже голубей Тимми, о сорванных объявлениях, о незаконной вырубке... о хиличурлах, ловивших крио-слаймов неподалёку от винокурни. Напротив зеркала Итэр несколько раз тренировал фирменную улыбку — да-да, я вас внимательно слушаю, продолжайте, о, как неожиданно. Паймон с этим уже смирилась. А Ванг Лао медленно, но верно приходил в себя. Взгляд его прояснялся. — В общем, мы... обыскали его, изъяли какие-то непонятные бумаги и... да, кажется, серебряную безделушку... — он опять зажмурился, — медальон, это был медальон, точно. Потом... Очередное затишье. Миллелит, средний по росту, средний по телосложению, но с крайне маленькими стопами, бездумно крутил кольцо на безымянном пальце, влево-вправо, при этом издавая нечто похожее на совиное «угу». Целиком он мало отличался от филина: густые брови, глаза-плошки, золотые, нос с горбинкой и губы чуть ли не треугольником; тёмно-каштановые волосы торчали вразнобой — форменные перья. — За решёткой он вёл себя совсем смирно, молчал, пока мы... мы просто хотели посмотреть, что было внутри медальона, а дальше... плохо помню. Голова разболелась — и всё как в тумане. Но мне почему-то вдруг захотелось спаржи, а спаржу я обычно не ем. — А что было в медальоне, господин Ванг Лао? — Итэр подавлял желание поднять копья и установить их на подставку. Чтобы они не лежали на полу, точно пьянчуги в грязном овраге. — Может, какая-то супер-пупер замудрённая штука, от которой они все умом тронулись? — высказалась Паймон, прижав ладошку к щеке. — Так странно! А этот ещё и кричит что-то из клетки, кошмар! — она повернула носик в сторону скорченного лица поджигателя. — Ну хватит уже! Поняли мы, что у тебя крыша поехала, поняли! Визг Паймон заглушил выдох Итэра, когда раздался хлопок. Это миллелит-филин звонко ударил себя по щекам, встрепенулся и тоже, часто моргая, стал всматриваться иногда в тени камеры, иногда — в Яньфэй. Та, вся бархатно-алая, словно живой вихрь огня, лишь изредка отстранялась от страниц, быстро оценивала обстановку и поднимала взгляд к потолку: видимо, обдумывала, сколько обходных путей скрывала за собой прочитанная формулировка. — Там был камень, тёмно-зелёный, странный, — выпалил филиноподобный, пока Ванг Лао задумался, сдвинув лёд теперь к левому виску. — Странный камень... — протянул Итэр. — То есть «чудак» взбесился, когда вы вскрыли медальон? Хм... — То есть кто-то специально всучил психу эту штуку, этот, э-э-э... — успокоившись, Паймон потёрла щёку, потом отняла ручку от лица, — этот камень! Только разве камень может такое сотворить с людьми или?.. Яньфэй не стала долго тянуть и выжидать, пока Паймон своим «или» дойдёт до истины, и, проведя пальцем до самого низа страницы, сказала: — В медальоне был изумрудный нефрит.