Трескается, трещит по швам, молчит

— Изумрудный нефрит... а! Это тот, который мы искали для бабули? Да? — Паймон хлопнула в ладошки и обернулась, гордая за себя. Однако Итэр никак не подтвердил её догадку — не кивнул, не улыбнулся, не подколол даже. Всего-то почесал горло, сузив сильнее глаза. Будто внезапно и рубаха цвета кедровой коры, и лёгкая жилетка, практически с нею сливавшаяся, стали отражать глубинный тейватский замысел. Внимание его плавно путешествовало от истёртого воротника до линии низа с прорехами — результатом кропотливого труда целой колонии моли. Потом оно спускалось ниже — к мешковатым штанам (те слишком заметно сползли без ремня). Образ довершали туфли-разини, у которых не то что дырки были тут и там — местами их подошва вовсе отслаивалась. Подобно струпьям. «Из-под какого бы камня он ни вылез, портных или, по крайней мере, сапожников там не нашлось, — Итэр нахмурился. — Жаль, по пятнам грязи мне не определить, откуда именно этот оборванец выполз». Владелец по степени запущенности не уступал своему облачению: теперь, когда темнота больше не прикладывала лапы к миру, многое всплывало на поверхность. Новые детали, подробности, шероховатости. Например, насколько те засаленные тёмно-русые волосы казались жидкими при свете. Пожалуй, подумал Итэр, богаче была и соба в захолустьях Инадзумы. Или другое. В действительности пурпурные пятна поразили не только шею: они, такие бледно-бледно лиловые, на руках собирались в целые архипелаги; особенно развитые системы окружали локти. Чешуйки кожи временами осыпались на пол камеры, стоило поджигателю забыться и заскрести горло усерднее. «Хотя — очевидно — с едой у него дела обстояли гораздо хуже. Грыз, скорее всего, кору вместе с зайцами». По белкам вокруг радужки, точно подёрнутой дымом, тянулись лианы лопнувших сосудов. Белый превратился в воспалённо-красный. У разъярённых быков на корриде (в одном из тысяч миров) в точности так же наливались глаза кровью, когда тореадор вертелся перед ними волчком. «Вот зверюга». Надув щёки, Паймон дёрнула Итэра за край белой накидки и возобновила допрос: — Эй! Итэр, так это правда? Это тот самый нефрит? Или... а! Тан Учоу! У Тан Учоу был такой же, да? Ну Итэ-э-эр! Улыбнувшись немного шире, Яньфэй возобновила своё погружение в удивительный мир законов, в их хитросплетения и тысячи тысяч пунктов, подпунктов, сносок и поправок после детального рассмотрения. В такт её кивков покачивалась мора-монетка на красной шапочке. Из стороны в сторону, из стороны в сторону. Итэр упорно не называл эту шапочку «сечжи гуань», формально. Миллелит, сгибавший и разгибавший пальцы до хруста, прервал своё занятие, осмотрелся — и на его узкие светло-карие глаза сильнее наплыли брови. Редкие, едва различимые. Может, ему не понравилось, как от высокого голоска Паймон задрожали стёкла, а может, травяная настойка наконец-то подействовала. Тем не менее говорили по-прежнему другие: господин Ванг Лао и второй — похожий на филина. Поджигатель стискивал чёрные прутья и, судя по гримасе, скрипел зубами, периодически выплёвывая брань и проклятия. Они, те проклятия, обязательно содержали в себе нечто вроде: «Вы за всё поплатитесь! Будете в ногах у меня ползать, когда ваши халупы испепелит молния! А потом и сами сгорите с потрохами!». Его угрозам уже никто не придавал значения. — Паймон, неужели ты запомнила что-то про изумрудный нефрит? Ничего себе, — Итэр дёрнул уголком губ: несмотря на рой мыслей в голове, он не сумел промолчать. Да и не захотел. Паймон сердито засопела. — Ну знаешь! Паймон тебе не какая-то рыбка в аквариуме, чтобы обо всём забывать через... через пять секунд! — Но я тебя тоже поймал на крючок, поэтому... так ли много различий между тобой и аквариумной рыбкой? — Итэр пожал плечами и, игнорируя волну недовольства, снова взглянул на Ванг Лао. — Вы, господин Ванг Лао, выяснили имя задержанного? Ничего не ответив, тот вжал в висок спасительный узел со льдом: вниз по скуле побежал тоненький ручеёк. Румянец просочился сквозь кожу на его щеках, усыпанных белыми пятнышками. Не слишком свойственная миллелиту реакция: те, по долгу службы, заставляли краснеть окружающих, а не наоборот. «Покажите-ка разрешение на торговлю», — излюбленная рабочая фраза, от которой холодный пот проступал на лбах купцов из Снежной (хотя Иванович был «тёртым калачом», как однажды между прочим отметил Чайльд). В кармане тикали орихалковые часы, с точностью отсчитывая секунды промедления. Итэр с трудом поборол желание проверить их циферблат и повторил: — Господин Ванг Лао, так вы знаете его имя? — Э-э-э... кажется, нет. — Нет имени — нет дела, — с наглой ухмылкой вклинился поджигатель, не отлипая от решётки. — Вообще-то, — Яньфэй отвлеклась, — насколько мне известно, у людей, связанных с криминальной деятельностью, в частности в среде наёмных убийц, бытует несколько иное выражение. Кажется... «Нет тела — нет дела». Однако преступные жаргонизмы не входят в сферу моей деятельности. — Если позвать Сяо — думаю, не будет и тела, — Итэр на ту ухмылку ответил ничуть не менее нахальным прищуром. Это нисколько не подействовало. Это даже раззадорило интерес, судя по тому, как заострились скулы с вкраплениями угревой сыпи. Аника-воин. — А, того коротышку с копьём? Ну зови-зови, белобрысый. Паймон искоса поглядела на наглеца и, подлетев чуть-чуть ближе к Итэру, шепнула ему почти на самое ухо: «Ты же не собираешься звать сам-знаешь-кого?». Прикрыв веки, Итэр позволил себе усмехнуться, от души, и высказался в обычной манере, не понижая тона: — Вряд ли ты хочешь знать ответ на этот вопрос, Паймон. Яньфэй, сдвинувшая бордовую закладку, пробормотала (не без одобрения): «Всё верно. Ваши слова могут быть использованы против вас. С ними необходимо быть осторожнее в столь деликатных делах». На столешницы, крышки запертых сундуков сыпались янтарные крошки — и липли к наконечникам копий, до сих пор не поднятых. Ещё стылый после ночи ветерок кое-как пробился между оконными щелями. Полосы от занавесок, проржавевших до последнего волокна, то становились длиннее, то таяли до чёрных линий, не шире ногтевой пластины. И, подобно тем янтарным крошкам, копились презрительные оскалы, фырканье, ядовитые смешки. Будто в поджигателя торкнули иголочкой — словно запущенную рану — и из него хлынула вся застарелая желчь, грязь, гной. Итэр слышал, в медицинской практике при гангренах и заражениях подобной степени в Тейвате брались за пилы — и с хрустом, под стоны несчастных, избавлялись от безнадёжных конечностей. Жаль, думал он, без последствий нельзя было схожим образом «ампутировать» вот таких «поджигателей». Ради всеобщего блага в том числе. В противном случае никакое звание «спаситель Лиюэ» не уберегло бы его от длительных разбирательств. А беспристрастный блюститель законов, что сейчас продолжал водить указательным пальцем по строкам, сделал бы те вероятные разбирательства незабываемыми. Долгими. Полными эмоций, взлётов, падений и — в конце концов — сроком в городской тюрьме. «У правосудия нет фаворитов — и у меня их нет. Ничего личного. Впрочем, по поводу отдельной камеры вопрос остаётся открытым». Частенько Итэр улавливал тихое бормотание: «Хм, а вот здесь формулировка слишком изобилует конкретикой... с другой стороны, её можно обернуть в свою пользу». — Ну давай, отправляй уже почтового голубя тому недоадепту! — задирался поджигатель, стараясь всячески ковырнуть Итэра, словно никчёмный, тщедушный парнишка-хулиган, у которого тёк нос и дырки были в карманах. — Вот договоришься ты, — Паймон погрозила пальчиком, — и будешь жевать всю оставшуюся жизнь капусту. Итэр хмыкнул: «Ага, правда, нечем будет ему эту капусту жевать». Бахвалиться подстрекатель не прекращал, более того — он плюхнулся на пол камеры, скрестил ноги и стал похлопывать ладонями себя по икрам, растягивая губы более ехидно, более широко. Очевидно, чтобы все видели, какой он смелый, бесстрашный, отважный... и ещё сотни синонимов из общего тейватского разговорника. Ванг Лао стёр воду со лба, огляделся и застыл, не выпуская из руки талый лёд. Миллелит-филин сдвинул брови: он внимательно следил за тем, как с полосатого узелка падали капли, разбиваясь о дощечки, — и спустя мгновение поверх узоров на древесине вспыхивал налёт из вездесущих янтарных крошек. Третий, прекративший мучать свои суставы, теперь топал сапогом: с носка на каблук — и обратно, потом — каблук, носок... остановка. — Действительно, не выяснить имени задержанного — серьёзная оплошность, которая может повлиять на успех разбирательства в целом, — заговорила Яньфэй, поднялась со стула, повесила справочник обратно на пояс и отряхнула одежду, — однако в данном случае сделать это не составит труда: достаточно лишь присмотреться. Многое можно сказать по внешности человека... и не только человека. — Опять ты своими намёками говоришь! Почему никто не может выражаться прямо, как делает это Паймон? Что тут сложного? Итэр заглушил смешок кулаком. Яньфэй ровненько, быстро, уверенно подобралась к клетке и, подбоченившись, едва-едва наклонила голову набок. Её нагруженное смыслом «хм» опять повисло в воздухе, словно гирька над чашей весов. — Я узнаю покрой жилета, — протянула она, пока поджигатель хрипло посмеивался, показывая почти бескровные дёсны над верхним рядом зубов. — Судя по орнаменту на карманах, эта работа госпожи Линь Мейфен, хм... примерно шестилетней давности. — Напомни-ка, когда ты начала в этом разбираться? — Паймон моргнула. Яньфэй быстро перевела на неё взгляд, загадочно улыбнувшись, а затем вернулась к изучению жёлтого узора, искусно вышитого в форме ящериц на карманах, и ответила не менее расплывчато: — Моя деятельность сопряжена с различными аспектами повседневности. — В Лиюэ портных можно по пальцам пересчитать, поэтому я ничуть не удивлён, — Итэр тоже остановился напротив решётки, зацепившись большим пальцем за пояс. Хохот поджигателя смазал птичье совещание за окном. — Ну и что же ты, девчонка, по рисуночкам на карманах можешь моё имя определить? — потешался он, захлопав по икрам громче. На впалых щеках, заросших неряшливой щетиной, лежали тени от металлических прутьев. — Вперёд, удиви меня. «Его поведение за эти несколько часов, конечно, изменилось, но вот догадливее он явно не стал», — вздохнул Итэр и приготовился слушать разоблачительную речь, сложив руки на груди. Яньфэй выразительно зажала подбородок между пальцами и лишь потом, пожав плечами, приступила: единственный такой тёмно-коричневый жилет, по её словам, долгое время не мог найти своего покупателя. Трижды его уценивали — и перед тем как госпожа Линь Мейфен планировала уже оставить его пылиться на складе до удачного случая, нашёлся заинтересованный человек. Единственный, кому и досталась, в конце концов, эта вещь. Им оказалась дама преклонных лет по имени Ву Зэнзэн. Та покупала жилет для своего старшего внука. Госпожа Линь Мейфен хорошо запомнила, что «старший внук» — парень был талантливый, мозговитый, но повеса-повесой, во всяком случае так всё преподносила покупательница с целой сумкой ценных бумаг, почёсывая иногда свою морщинистую шею... Яньфэй выдержала паузу, а поджигатель зачесал активнее шею, на которой отчётливее проявились пурпурные пятна. — Удивительно, что мы, в конце концов, встретились лично, господин Ву Цзымо, — она оправила дутый рукав у запястья, — исходя из статьи 173 (она основная в данном случае), поскольку ваша семья за эти пять лет, пока вы сами были в бегах, не выплатила компенсацию госпоже Линь, вы лишаетесь свободы на срок длительностью в три года и права заниматься торговлей, тоже в течение трёх лет. Однако к этому мы ещё вернёмся, — по её глазам Итэр сразу догадался, что они уж точно к этому вернутся. — Сейчас не могли бы вы рассказать, каким образом в ваших руках оказался этот медальон? Паймон закивала часто-часто, мол, да, и мы бы не отказались услышать объяснения. Она не имела ни малейшего понятия о статье, на которую ссылалась Яньфэй — Итэр не подвергал это сомнению, — да и не особо её интересовала очередная выдержка из сборника всех-всех-всех законов Лиюэ, ведь куда более любопытно узнать кое-что иное. Откуда взялся изумрудный нефрит у поджигателя, чьё имя выдала злосчастная жилетка с жёлтыми ящерицами на карманах? Подорвавшись с места, Ву Цзымо вновь по-звериному обнажил зубы. — А вам-то какая разница? Ну скажу я — а толку? Итэр не удержался от комментария: «Сяо определённо был прав», — и Паймон толкнула его кулачком в плечо. — О, вас должно интересовать лишь то, что за предоставление требуемых сведений мои коллеги, вероятно, могут смягчить ваш приговор. Разве такое предложение вас не устраивает? — Яньфэй, ты же не собираешься?.. — Паймон охнула, замахав ручками. — Не надо его освобождать! Он не в себе! — Паймон, спокойно, никто не собирается его освобождать, — вздохнув, успокоил её Итэр, — просто, возможно, сократят срок в тюрьме. — Правда? — она выжидательно посмотрела сначала на бордовую обложку, источавшую всю суть города луны и глазури, а позже — на саму Яньфэй, слегка изогнувшую губы в торжествующей улыбке. И облегчённо перевела дыхание. Яньфэй сделала четыре шага влево, вернулась назад — и вновь двинулась влево, пока миллелиты постепенно приходили в себя: точнее, приходил в себя филиноподобный. Он приблизился к копьям и, под молчаливое одобрение Итэра, принялся их расставлять по подставкам из древесины цуйхуа, тихо бурча что-то про пари, что-то про отпуск и что-то про отвратительный вкус травяной настойки, от которой у него, видимо, щипало язык. — Это как-то связано с многократно упомянутым «Владыкой Грома», не так ли? — уточнила она, погладив корешок справочника. Ву Цзымо фыркнул, не дав определённого ответа. Молчание продлилось не дольше минуты. — Раз вы отказываетесь сотрудничать, ни о каком смягчении приговора речи быть не может. И поверьте, ваш младший брат вряд ли сможет на это повлиять. Даже если бы у него возникло подобное желание. — Подумаешь. — Увы, в таком случае вам придётся год пребывать в крыле, предназначенном для опасных элементов, — легко бросила Яньфэй, будто они обсуждали море, погоду и цветение глазурных лилий. — Решила поставить вас в известность. Итэр запоминал её формулировки и интонации, подобно губке, а довольная Паймон наблюдала, как стискивал челюсти Ву Цзымо, по-рачьи выпучивая мутные глаза. Слова, колышек за колышком, вбивались в его показную самоуверенность. Расшатывали эту самоуверенность и наверняка вынуждали задуматься о компромиссе, наименее унизительном. — А, так вот куда вы отправляете всех похитителей сокровищ, кого мы с друзьями приводим, — поддельно удивился Итэр и вскинул брови для пущего эффекта: он ведь точно не представлял, куда исчезают те потерянные души, от которых разило за милю потом, костром и давно не чищеными зубами. — Думаю, те ребята никогда не бывают против новых лиц в своих рядах. Главное, — он приостановился, — вы мыло не роняйте на пол, в случае чего. Тоже решил поставить вас в известность. — А причём здесь мыло? — Паймон наморщила носик. Итэр невинно повёл плечом. — Какая-нибудь шутка, Паймон нутром чует, — она отвлеклась, не заметив, как Ву Цзымо немного напрягся. — Не болтай больше с Чайльдом, ясно тебе? Он тоже на тебя плохо влияет! — Ага, то есть с Сяо теперь можно говорить, верно? — Итэр специально произносил его имя почаще напротив поджигателя. Или больше потому, что слышал однажды в Мондштадте, будто люди — и не только — начинают чихать, когда про них упоминают? Наверняка чихающий Сяо — то ещё представление, достойное сцены в Нефритовом дворце. Паймон привычно надулась, точно фестивальный воздушный шарик. Разве что воздушные шарики не выглядели оскорблёнными до глубины души: они, ведомые ветрами, всего лишь взмывали к облакам, исчезая там, высоко-высоко... но вряд ли долетая до ворот таинственной Селестии. Та богиня, которая разлучила Итэра с сестрой, скорее всего, взрывала их на подлёте. К чему ей уважать какие-то традиции смертных, если она плевать хотела даже на бессмертных? Яньфэй вытянула ключик от двери кладовой и повертела им перед камерой. Очень близко, чтобы Ву Цзымо мог облизнуться, осознавая, что тропинка, ведущая к мнимой свободе, вот-вот ускользнёт из-под его ног окончательно. — Не волнуйтесь, мы непременно сообщим вашему младшему брату о том, где вас можно будет разыскать в ближайшие три года. Правда, письма до Сумеру идут обычно достаточно долго, — она красиво развернулась и двинулась к двери, не глядя в сторону посветлевшей от солнца решётки. — Увидимся с вами, если решите подавать запрос на досрочное освобождение. Всего хорошего! Итэр последовал её примеру, из вежливости помахав рукой Ву Цзымо, который сильнее заскрёб пурпурные пятна на шее. На его коже оставались алые полосы от обломанных ногтей, забитых грязью. Паймон же показала ему язык на прощание, резко крутанулась и поспешила за остальными. Прежде стучавший по полу ногами миллелит, видимо, утомился и теперь решил открывать-закрывать сундуки. Ванг Лао подошёл к столу, устроив узел с почти растаявшим льдом на заполненных бумагах, а филиноподобный, закончивший складывать копья, вполне осознанно задал вопрос: «А... вы куда?». Уже заскрипела дверь, уже Яньфэй занесла каблук над порогом — и именно тогда Итэр услышал хриплый голос поджигателя, который гаркнул следующее на всю «каталажку» (было в мондштадтских словечках своё очарование): — Я расскажу. Только плесните байцзю перед этим.