Альманах и много специй

      Соломенные сандалии ступали по золотистому песку, оставляли неглубокие следы. Лазурные волны приветливого моря неспешно падали на берег. Малахитовые листья пальм качались на ветру, лаская слух идущего. Тонкое, хмурое лицо с недельной щетиной, чёрные, как смоль, волосы, завязанные в длинный, пышный конский хвост. На серой, похожей на халат одежде грязь, местами протёртости и дыры. Широкие, чёрные штаны покрылись мокрым песком, заимели пятна от еды и питья. Отшельник смотрел перед собой, опустив вниз длинные, жилистые руки. Кулаки стиснулись так, словно мужчина что-то держал в руках.       Или хотел держать. Остановившись недалеко от берега, светлокожий и мрачный человек развернулся. Жаркое, оранжевое солнце медленно опускалось к горизонту, приобретало алые черты. Отрешённое лицо вдруг дрогнуло, карие глаза посмотрели на пейзаж, который проплывал уже не один месяц, но только сейчас наблюдающий ощутил всю красоту этого жаркого, экзотического и далёкого края. Именно здесь, вдалеке от дома, вспомнил, что такое — быть собой.

Красный глаз опускается в лазурь. Волшебная птица слушает речь Вскрыта старая рана

      Произнесённое сказано на языке, которого никто не понимал в Лежбище Акулы. В порту, где собирались различного вида джентльмены удачи, головорезы и беженцы, этот потрёпанный чужак — единственным носителем языка. Сначала его приняли за китайца, но неразговорчивость, свирепый взгляд и одежда никак не сочеталась с азиатскими завсегдатаями Лежбища Акулы, любившими коротать время с темнокожими женщинами и распитием алкоголя. Контрабандист по прозвищу Ли Пороховой Бочонок позже открыл, что перед ними житель Японии, при том не вако, а самый настоящий самурай. Вернее то, что от него осталось. Незнакомцу дали прозвище Кошачьи Глаза.       Молодой человек сторонился смуглых каперов и чернокожих пиратов, вёл себя скрытно, ловко залезал на деревья и прекрасно ориентировался в темноте. Поначалу Кошачьи Глаза вёл себя, как отшельник, и совсем сторонился людей, чем вызывал диковинный, но всё же осторожный интерес. Ходили слухи, что человек с востока, скорее всего, дикарь, который не понимает никакой речи. Кто-то утверждал, что японец ночью обращается в кота и пьёт кровь у женщин. Но со временем Кошачьи Глаза стал больше показываться на людях, вежливо кланялся и знаками, как только мог, просил работу за еду и кров. Доверия к чужаку было немного, но отшельник достаточно быстро заслужил его. Сначала упорной работой, мытьем и готовкой странных блюд из риса. А затем, спустя месяц, один из капитанов решил проверить навыки японца в море.       Капитан оказался крайне удивлён, напуган и доволен. Как он сам выразился: "Этот маленький человечек сражается, как сам дьявол. Слава морю, что они никого не впускают в свою страну".       Чем больше иностранец привыкал к жаркому острову и морским рейдам, тем больше ощущал пустоту внутри. Чем ярче и веселее жизнь, тем сильнее лезвие совести пронзало сердце. С каждым днём взор японца угасал, лицо становилось хмурым. Человек с востока перестал бриться и следить за собой, избегал людей. Вина ходила по пятам, и даже сейчас Кошачьи Глаза чувствовал осуждающие взгляды за спиной.       — Я помню о долге, — сказал он морю громким и стойким голосом. — Каждый день я представляю свою смерть с предельной ясностью.       Лицо исказили боль и сожаление. Глаза смотрели на дрожащие пальцы, держащие невидимый клинок остриём к себе. Рука стала предельно твёрдой, лезвие вонзилось в живот. Самурай мужественно терпел боль, пока ритуальный нож двигался от одного бока к другому. Да, это хорошее, почётное сэппуку. Так умирают с честью.       — Но я не могу, Ватанабэ, — с горечью произнёс Кошачьи Глаза. — Я не могу умереть, пока вы не отомщены.       Мужчина перед ним одет в аккуратное и чистое кимоно бирюзового цвета. На поясе справа висели два меча. Выбритая голова венчалась аккуратно завязанным пучком. Японец ничего не говорил, лишь молча смотрел на Кошачьи Глаза. Красная линия на горле становилась всё толще и толще. Голова самурая медленно сползла с шеи и упала ему в руки. Подле находились другие воины, молчаливые, спокойные. У одного вскрыт живот, второй раздулся. Из пустой глазницы выполз краб. У японца справа отсутствовала половина лица. Другой без челюсти. Обезображенные мертвецы, разрубленные и опухшие смотрели на брата по оружию, трясущегося от гнева и ярости. Пальцы схватили ткань на коленках штанов и потянули вверх, пока не раздался треск.       — Не смотрите на меня так! Я один из вас! Я не трус! Я не виноват, что выжил! Это карма! Проклятая карма! — хрипел Кошачьи Глаза в ярости обрушив руки на мокрый песок. — Я тоже хотел умереть!       Чьи-то ноги упёрлись прямо в спину Кошачьих Глаз. Невыносимая тяжесть, что не позволяла выпрямиться. Маленькие стопы в таби до хруста вонзились в позвоночник самурая, трясущегося от страха. Запах гвоздики и бергамота, такой острый, такой сильный и до боли узнаваемый. Руки глубже погружались в берег, маленький нос окатила холодная вода, но аромат вины и сожаления уже наполнил тело. Мальчик над ним молчал и улыбался, пока воин зарылся в темноту. Ни воздуха, ни света, никого.       Японец резко поднялся и замахал головой. Проклятые песчинки попали в нос, вода — в уши. Кошачьи Глаза кашлял и сплёвывал, напуганный, яростный и отчаянный, бил по щекам и ругался. Ноги налились тяжестью и приходилось прилагать огромные усилия, чтобы отойти от берега прочь. Запах преследовал самурая до конца дня.       — Господин... Ватанабэ... — невидимые слёзы текли по щекам трясущегося мужчины. — Почему вы оставили меня?

***

      Хлипкие деревянные двери открылись с неприятным, тихим скрипом. Морской бриз залетел в тёмное помещение, коснулся различных бутыльков на полке. Сушёные саламандры, черепашьи панцири и морские ежи закачались на верёвках. Глаза в банке разом обратили внимание на вошедшего человека. Инкрустированные изумруды в пустых глазницах сверкнули, поймав уходящие лучики солнца. С потолка на длинных, чёрных волосах свисали маленькие косточки, крошечные аметисты, рубины и другие драгоценные камни.       Иногда попадались крошечные, сушенные головы, с зашитыми ртами и глазами. Огромный питон поднял морду, вытащил наружу язык и медленно потянулся к горячей, чёрной, похожей на топлённый шоколад, коже. Тёмно-зелёная, полосатая чешуя медленно обвивала тонкое плечо, раздвоенный язык двигался в воздухе, а затем нос уткнулся в мягкую шею. Женщина улыбнулась синими губами, коснулась тонкими пальцами подбородка змея, вызвав тихое, довольное шипение.       Ольга-Мария являлась самой уважаемой женщиной в Лежбище Акулы и самой важной фигурой, что стояла после градоначальника и хозяев таверн. Улыбка чернокожей колдуньи сочетала в себе хитрость столетней ведьмы и чистоту ребёнка. Волосы сплетены в толстые дреды открывающие широкий, гладкий лоб. Глаза не большие и не маленькие с двумя чёрными зрачками, что становились горячими и широкими, как магма, то сужались и холодели, словно могильная земля. Гибкие изящные руки провидицы, казалось, жили отдельно от тела, двигались, как змеи, хватая пестики, горшочки, кульки, ножи и иглы. Ноги чародейка всегда оголяла чуть выше колен, крупные бёдра двигались восьмёрками, а ступни, крохотные и изящные, с маленькими пальчиками всегда обнажены, чтобы лучше чувствовать землю.       Ольга-Мария обладала невероятными талантами, и колдовство — лишь одно из них, но самое используемое. Все капитаны привыкли считаться с Любовницей Мёртвых, а потому её маленькая казна никогда не была пустой. Все любили знахарку, а знахарка любила всех, кто с ней честен, добр или, по крайней мере, мил. Это не означало, что она спала со всеми, о нет. Спать с Ольгой-Марией — это роскошь, прерогатива самых смелых, отважных и честных капитанов. Любить эту женщину означало, что духи не только будут благосклонны к тебе, но что и Лежбище Акулы не станет последним пристанищем.       И так получилось, что Ольга-Мария любила Кошачьи Глаза. Когда он только появился в Лежбище Акулы, кошки поведали знахарке о чудном иностранце, что не говорил ни на одном языке, избегал жителей и прятался в лесах. Как мужчина не спешил показываться жителям, так и чернокожая женщина следила за ним через глаза птиц, зверей, отражений воды и зеркала. Наблюдала и изучала светлокожего чужестранца с забавным акцентом.       Когда же он всё-таки решил встретиться с людьми, исхудавший, обросший, но гордый и немного дикий, Любовница Мёртвых покинула хижину и поприветствовала гостя лично, поразив своей экзотической красотой. Местные посмеялись, посвистели, кто-то даже приревновал знахарку, но никто не возражал, если самая могущественная женщина и самый странный мужчина побудут вместе. Кошачьим Глазам нравилась Ольга-Мария. Как она двигалась, смотрела, говорила, одевалась. Голос ведуньи мог быть сладким, с нотками, как у кошки, а мог сравниться с рёвом земли и повергать в ужас. Твёрдость и мягкость, непостоянство и изменения в ней поражали самурая. Темнокожая терпелива, учтива и страстна. Ведьма учила японца говорить на языке живущих здесь и всегда улыбалась, когда тот пытался произнести её имя:       — Оруга-Мария! Хай?       — Ольга. Л.       — Р. Прошу простить! — низко кланялся Кошачьи Глаза. — Трудно! Оруга, хай?       — Хай, Кошачьи Глаза, — пальцы тонули в чёрных длинных волосах. — Оруга.       С японцем она чувствовала себя живой и защищённой. Ни один мужчина не дарил такое чарующее ощущение целостности и понимания, как восточный человек, который не мог правильно назвать имя. Самурай слушал внимательно, улыбался, учился, занимался любовью так, словно готов завтра отдать жизнь. И медленно угасал. Ольга-Мария видела мертвецов в отражениях глаз любовника, но не могла ничего с этим сделать. Не могли и лоа, ведь духи Кошачьего Глаза слишком сложны и далеки даже для такой мудрой и умелой знахарки, как она. Близился тот день, когда кривозубые, краснокожие чудовища и лисицы-оборотни придут за восточным любовником, и Любимица Мёртвых ничего не сможет поделать. И сейчас иностранец стоял в дверях, поникший, обросший и уставший.       — Здравствуй, Оруга-Мария-сан, — устало поклонился Кошачьи Глаза и вошёл в хижину. Удивительно, но при всём обилии тысячи и тысячи фетишей, тотемов, сушённых тел, запах отсутствовал напрочь. — Я рад видеть тебя, Чёрная Госпожа.       Широкая улыбка ведьмы обнажила белые, почти снежные зубы с маленькими, выступающими клыками. Пламя в жаровне разгорелось сильнее, заимело лиловые оттенки.       — Мой восточный мужчина, — Ольга-Мария отложила питона на полку, толкнула бёдрами дверцу. Маленькие ножки застучали по дереву, гибкие руки обвили шею азиата. Синие губы встретились с алыми. Ведьма прикрыла глаза и подарила тепло самураю. Ответом стала горькая соль и мелкие песчинки. Удивлённо захлопав глазами, чернокожая колдунья отстранилась. — Что ты пытался сделать, мой далёкий друг? Песок и вода везде одинаковы и нет нужды пробовать самому.       Кошачьи Глаза улыбнулся, когда Ольга-Мария рассмеялась. Юмор чародейки был грубый и простой, и такой правдивый, что не вызывал ничего, кроме истинного наслаждения. Не приходилось проявлять лишнее подобострастие и лишнюю учтивость. Азиат научен начинать разговоры долго и осторожно, обсуждать что угодно, кроме дела. Белые и чёрные люди так не поступали. Они торопились, спешили, были честны и прямы. Это казалось резко для самурая и непозволительно для японца, но Кошачьи Глаза научился этому.       — Я делал это не ради забавы, чёрная хозяйка, — улыбка Кошачьих Глаз погасла достаточно быстро. Светлые пальцы легли на чёрные руки и немного впились в запястья. — Я больше не могу оставаться здесь. Я должен уходить, Оруга-Мария, — тише произнёс самурай. Затем брови угрожающе сдвинулись, японец поднял голову и произнёс громко, с нотками ярости. — Таково моё решение, прощу прощения.       Хоть это сказано с излишней вежливостью для обитателя Лежбища Акулы, но обязательным для любого жителя Страны восходящего солнца. Кошачьи Глаза продумывал реакцию знахарки наперёд. Мужчине предстояло быть каменным и непоколебимым, а женщине — яростной. Ольга-Мария взмахнула руками и принялась крутиться в стороны, ругаться на четырёх языках. Глаза в банках бешено вращались, головы тряслись, кости гремели. Пламя в жаровне заимело тёмные оттенки. Японец молчал и смотрел на чернокожую красавицу, слушал проклятья в свой адрес. Мяукающий голос приобрёл железные нотки, сложные и длинные слова становились твёрдыми и резкими. Затем она перешла на один из языков, что самурай понимал лучше других.       —... проклятый мужлан! Я выходила его, откормила, стригла, спала! Как ты смеешь?! — карие глаза вспыхнули. — Как можешь ты уходить от меня? Разве тебе здесь не рай? — покачала головой и бёдрами ведьма. — Разве здесь ты не счастлив? Пища, вода, огонь, тепло, свободные люди. Я! У тебя есть я! Я твоя женщина, а ты мой мужчина!       Ольга-Мария подняла голову, чтобы заглянуть в глаза японцу. Пусть тот был немногим выше, она всегда чувствовала себя меньше.       — Ты остаёшься!       — Нет, Оруга-Мария, прощу прощения. Остаться нельзя. Мой долг — повиноваться! — громко, с акцентом и яростью сказал Кошачьи Глаза. — Мой долг требует уйти!       — Я твоя госпожа! — вскричала чернокожая. — И я велю тебе остаться!       — Это не так! — разозлился японец. — Я ухожу, вакаримас ка? Я должен исполнить свой долг, иначе моя жизнь навеки будет опозорена! Настоящий воин принимает судьбу с честью! Я не достоин тебя, покуда прячусь, словно трус!       От услышанного Ольга-Мария остановилась. На чёрных щеках заигрался румянец, глаза дрожали, кулачки стиснулись. Синие губы сжались, чтобы не выпустить проклятье. Ведьма немного успокоилась, нахмурилась и произнесла холодным, ледяным голосом:       — Ты умрёшь, когда вернёшься домой, Кошачьи Глаза. Тебя там не ждёт ничего, кроме верной погибели.       — Я знаю, — чуть тише, но так же твёрдо сказал он. — Но такова судьба самурая, Оруга-Мария-сан. Остаться киндзиру. Есть долг.       — Тогда зачем ты пришёл сюда, Кошачьи Глаза? — хмыкнула ведьма. — Ты ведь мог уйти на верную смерть! Знаешь, что погибнешь, тебе не нужно моё разрешение, и всё равно пришёл. Зачем? Что ты хочешь, странник с востока!       — Хочу быть живым, когда умру. Недолго, — глаза самурая сверкнули. — Хочу знать, что месть свершится, когда голова спадёт с плеч.