Верю, не верю

      Лора проваливается в болезненную дрему снова и снова: темнота камеры не исчезает, густеет разве что с наступлением ночи. Резкая боль волнами накатывает и отступает, постепенно превращается в тупую, обволакивающую и занимающую собой каждый миллиметр гудящей головы.       От беснующегося в гневе и голоде зверя ее отделяет жалкая каменная перегородка, и нет полной уверенности, что кирпичная кладка выдержит. Но Лоре, с трудом удерживающейся на грани сна и бодрствования, в какой-то момент становится ровным счетом все равно.       Она слишком устала.       Предрассветные лучи прокрадываются через решетку узкого окошка, лениво касаются светлых волос. Лора закрывает здоровый глаз снова, укладывается набок, но желаемое беспамятство на этот раз словно на зло не идет. И даже тварь, что заняла место Макса, наконец затихает — вероятно, тоже устала лезть на стену и биться о железные прутья. В прохладном воздухе слышится лишь натужное, отдающее хрипами дыхание и редкие перекрики птиц из темноты леса.       Где-то в глубине девушка все еще надеется, что все это — жуткий кошмар, от которого она рано или поздно, но все же проснется. Ноющая тяжесть и подпекающие края глазницы под повязкой говорят об обратном.       Щека под следами когтей онемела, и потому Лора понимает не сразу, что что-то не так: в тишине ночи и собственных мыслей она не услышала тяжелых шагов. Кончики чужих пальцев неправильно теплые; они не замирают над кожей, но касаются едва уловимо, задерживаются у скулы на лишнее мгновение — Бога в «Хэккетс Куорри» давно не встречали, а потому одному только Дьяволу может быть ясно, какие мысли роятся в голове шерифа.       Чему Трэвис удивлен больше, — хорошо обработанным глубоким следам или тому, что девушка все еще здесь — он, вероятно, не сформулировал бы и сам. Но что-то ему подсказывает, что Лора и не станет уточнять: девушка отшатывается, усевшись на койке, спешит отодвинуться и с сомнением рассматривает кровь на его лице.       Волком смотрят друг на друга, цепляются взглядом за детали и не спешат разорвать напряженную паузу.       Кровь на шерифе кажется чужой, но от того как-то совсем не легче: стоит сам как загнанный погоней зверь, и в чёрных глазах Лора ловит знакомое ей желание спрятаться от оживших кошмаров в какой-нибудь норе поглубже, чтобы перевести дух.       Такой роскоши как безопасность, даже минутная, у них нет.       — Что здесь произошло? — вопрос для их ситуации скорее риторический, и стоило бы оставить его без ответа, но Лора лишь тихо хмыкает:       — Это скорее тебя стоит спросить.       Шериф не сводит глаз с повязки еще несколько мгновений, после чего бросает взгляд на камеру, спеша сфокусировать внимание на чем-нибудь еще. Лора замечает пару свежих царапин на его шее, и ночь на дороге к лагерю всплывает в памяти сама собой: словно когти повторили пятна крови, осевшие на коже месяц назад при первой встрече.       Думать о том, почему она так точно запомнила этот след, девушка не очень-то хочет.       — Ты не сбежала.       — Я не брошу Макса.       Трэвис ухмыляется. Горько так, едва оттянув уголки губ, потому что прекрасно понимает: если собака предана до конца, ее в случае бешенства остается лишь пристрелить — от близкого в своем увядании она не отойдет и на шаг, вцепившись зубами в конечность.       Знает. Сам такой.       — Я все равно не верю тебе.       — Плевать, — лжет Лора, с упрямством глядя в черноту чужих глаз. — Я его спасу.       Она хорохорится, держит подбородок вскинутым и правда пытается верить, что ей не страшно до дрожи в коленях. Что она со всем справится, спасет Макса от этой заразы. И что обязательно выберется из клетки полицейского заключения.       Лора думает, что это глупо и как-то по-детски.       Шериф думает, что стоят они у одного и того же колодца, удерживая со скрипом соседние веревки.       — Повернись, — кивает Хэккет коротко, — руки на стену.       — Серьезно?       — Не спорь, — и впервые за проклятый месяц за решеткой в чужом голосе девушка не слышит прямого приказа, лишь утомленную просьбу. — Я устал.       Доверять целиком и полностью Трэвис не начнет ей никогда, и Лоре от этой мысли почему-то становится до зубного скрипа обидно.       — Я тоже, вообще-то, — отрывается девушка с возмущенным вздохом, уложив ладони на холодную стену. — Адский был вечер у всех, чтоб ты знал.       На какое-то мгновение ей кажется, что слышит приглушенный смешок. Но мысль исчезает, на ее место приходит другая, совсем Лоре не понятная — глухая и бессвязная, когда чужие ладони прикасаются к спине, проводят по ней, слегка похлопывая.       От его рук идет такое сильное и живое тепло, что приходится с трудом прогнать прошедшие по лопатками мурашки.       Лора думает, что в четырех стенах постепенно едет крышей.       Трэвис думает, что они оба вляпались по самое не балуйся, когда едва удерживает руку — не убрать разметавшийся по плечам хвост пшеничных волос в сторону, чтобы открыть доступ к шее.       Обоих собственное положение порядком злит.       Шериф отстраняется, делает добрых два шага назад — скорее автоматически, чем осознанно, и от того жест мысленно окрещает комичным. Цепляется взглядом за целый голубой глаз, замирает на пару секунд, чтобы сформулировать что-то для себя — и отбросить мысль в долгий ящик как ненужную черновую папку.       — Сварю кофе, — говорит Трэвис зачем-то, и Лоре кажется, что паузы-взгляды в их диалогах делают намного больше, чем то немногое, сказанное вслух.