Верю, не верю

      Стул скрипит, хлипкими ножками поднимает облачка пыли. Трэвис тащит его от батареи к ее камере, и Лора даже голову не поднимает, ожидая, пока шериф усядется лицом к решетке.       Вместо этого он открывает спину.       Устраивается у самой двери, прикладывается к бутылке и звучит настолько разбито, что девушка отвлекается от созерцания собственных ботинок быстрее, чем рассчитывала.       — У вас с Максом те же проблемы, что и у меня, — сипит он, прислонившись затылком к решетке. — Моя семья…       Хэккет поворачивает голову, словно может в таком положении разглядеть сидящую на полу Лору. На деле — нет, но самой его собеседнице угла обзора хватает, чтобы рассмотреть новые тени, залегшие под глазами.       Забавно, она действительно замечает изменения в нем. Вот, что делает месяц бок о бок с тюремщиком.       — Мы просто люди. Мы пытаемся выжить, ты понимаешь?       Лора смотрит на едва зажившие царапины на его шее и ощущает комок, вставший в горле.       — Не очень, — качает она головой. — Но я хотела бы.       Удивительно, но в этот раз она даже не лжет.       Хэккет роняет неосторожное «мы» в своем плане со «справимся», и Лора цепляется за это. Тянет ниточку дальше, и за ней оказывается веревка, ведущая на дно колодца.       Метафора громоздкая в ее понимании, но крайне понятная. Трэвис снова делает несколько крупных глотков, и обычно стойкий запах кофе, идущий от него, сменяется резъедающим грудину ароматом виски.       Зверь, который порой показывается в черных как пропасть глазах шерифа, сейчас забился в самый темный угол и отчаянно лижет свои кровоточащие раны.       Пожалуй, ему повезло, что Лора собирается стать ветеринаром.       Лора и без образования знает, что, если долго держать животное на привязи, оно озвереет, закроется, не подпустит больше близко.       Лора думает, что веревку Трэвиса нужно резать к чертям собачьим.       Она сжимает листок со стихом, читает вслух и делает паузу, увидев краем глаза приоткрытую призывно кобуру. Пальцы впиваются в бумагу, и ей нужно несколько секунд, чтобы все взвесить.       Хэккет чувствует ее взгляд. Вертит в уложенных на колени руках виски, даже не глядя на сосуд, и ждет.       — Продолжай, — прерывает он тишину все еще сипло.       «Я хочу тебе верить. Позволь мне тебе поверить.»       Он не говорит этого. Не думает даже четко и сформулированно, но мысль таким набатом бьет в висках девушки, что она начинает и сама верить, что шериф не лжет.       Лора прикусывает язык, самый кончик, и делает шаг навстречу. Трэвис напрягается, но замирает: через решетку девичьи пальцы осторожно сжимают его плечо, и она дочитывает стих до конца.       «Я верю тебе. И хочу, чтобы ты верил мне.»       Шериф остается на месте еще несколько секунд (Лора ощущает, как едва уловимо он напрягает мышцы в попытке удостовериться — а существует ли касание?), после чего поднимается со стула.       Тихий щелчок закрываемой кобуры почти не слышим в шорохе шагов, пока мужчина переминается с ноги на ногу.       Девушка смеется над стихами, чтобы было не так страшно — улыбается даже искренне, и черные глаза смотрят не так отчаянно и глухо, как казалось ей сначала. Цепляет его словами, взрослого и сурового мужчину, тянет новую ниточку: «почему не убил? почему спас?», и шериф не может подобрать слов, растерянно оправдываясь.       Лоре нравится, как Трэвис запинается в попытке собрать мысли в кучу и тянется, надеясь быть услышанным.       Трэвису нравится, что Лора оказывается лучше, чем он о ней думал, и не цепляется словами-когтями ему в глотку.       «Лора не семья,» — и мужчина не знает пока, в каком из смыслов держит эти слова близко к сердцу.       Виски, кажется, дарит ему немного смелости. Потому что, чтобы зверь попросил помощи у чужого, он должен быть либо очень смелым, либо в отчаянии.       Хотя, пожалуй, Хэккет подходит под обе категории. Наука и оборотни — не это ли последняя капля разума?       Знать, что именно шериф дал посмотреть Максу, Лора не хочет. Отдаленно представляет, что это может быть, и от того становится не легче — одного взгляда на тварь хватило. В конце концов, знание стоило ей глаза.       Дождь заливает узкое пространство подоконника, подтекает по стене к постели. Лора оборачивается, провожает темный развод до самой постели, после чего ежится. Кажется, где-то в стене обнаружились щели, и сквозняк пролезает в них с упорством голодной змеи.       — Я приду утром, — останавливается Трэвис снова рядом с ее камерой. — Подумай о том, что я сказал.       А думать ей хочется только о том, чтобы ночью ее не затопило через тюремное окошко и что серьезному шерифу Трэвису Хэккету тоже до чертиков страшно и тяжело в этом безумном мистическом мире.       Последняя мысль почему-то особенно успокаивает.