Верю, не верю

      Лора повторяет про себя: думай о Максе, думай о лагере, думай об оборотнях, думай о колледже, думай о ветеринарии.       Думай о Максе.       Думать получается только о чужих руках у своего лица, удивительно бережно помогающих обработать рану.       Темные глаза совсем рядом, рассматривают следы когтей. Трэвис проводит очищающей салфеткой вокруг, заметно осторожничая. Проверяет, чтобы не осталось струпьев, пятен, грязи — всего лишнего, что не должно портить ее лицо.       От шерифа пахнет кофе и порохом, немного металлом крови и горечью хвойного леса.       Запах укутывает ее, поселяется в складках одежды, и Лоре отчаянно хочется, чтобы он задержался подольше. Не исчезал, не давал место легкой сырости камеры и ее бетонно-кирпичной крошке.       Шериф накладывает повязку умело, неторопливо. Язык чешется спросить, приходилось ли ему так штопать себя, но Лора понимает — глупый вопрос. Конечно, приходилось.       Отчаянно хочется заговорить, но голова пустая — и дело совсем не в ране.       Голубой глаз следит за ним, скользит по чертам. Словно всматривается в самую глубь, перебирает его нутро по деталям и кусочкам, и Трэвис вновь задается вопросом, почему в этот раз для него все должно быть по-другому.       Почему в этот раз все выживут, хотя земля Хэккетс Куорри уже впитала так много крови.       Почему в этот раз проклятого Первого найдут, хотя шесть лет поисков не дали результата.       Почему в этот раз он борется с кошмаром не один.       Почему глупая девчонка тянется к его ладони на ее здоровой щеке.       Хэккет отстраняется — нехотя, глядя собственной чернотой в ее мягкий, немного болезненный свет. Поднимается с корточек, смотрит на сидящую на койке Лору сверху вниз и признает мысленно, что ее желание бороться грызет ему сердце и когтями выворачивает его наизнанку.       — Так-то лучше, — говорит он тихо. Девушка успевает поймать его руку — едва обхватить пальцы своими, даже не удерживая, но этого хватает, чтобы остановить Хэккета.       — У тебя рукав порван, — кивает она на лоскут форменной крутки, отошедший от остальной ткани. Трэвис бросает на него короткий взгляд, ничего не отвечая. — Помочь с перевязкой?       Ему хочется посмотреть Лоре в глаза, но не хочется углубляться в мысли.       Свои. Или ее. Без разницы, в самом деле.       — Я уже перевязал, — лжет шериф, едва кивнув.       Девушка всматривается в чужие глаза, наполненные тоской и усталостью до угольной черноты, и лишь качает головой.       Лора ему не верит: выпускает пальцы, пытаясь понять, в какой момент ее начало заботить состояние тюремщика.       Трэвис не может себе позволить подпустить девчонку близко: жизнь в лесу роднит человека со зверем и безо всяких укусов, и еще одного пленника проклятого места он создавать не намерен.       Дверь камеры за ним захлопывается тихо, щелкает ключ в замке.       Думать о Максе Лоре становится все труднее.