Верю, не верю

      Когда Лора просыпается, обнаруживает, что в кабинете она одна. На столике перед диваном стоит стакан воды и несколько коробочек разных таблеток, под ними — плитка шоколада. Хэккета нет, зато слышен странный шум с первого этажа.       Голова все еще тяжелая, но сидеть теперь намного проще. Кирни поднимается из лежачего положения (плед был заботливо подоткнут с обеих сторон, и еще несколько минут девушка просто нежилась в тепле своего кокона), после чего тянется к таблеткам. Жаропонижающее, витамины, вытянутый футляр с градусником. Пачка пастилок от боли в горле.       На часах над столом уже добрые шесть вечера. Она проспала весь день.       А Хэккет, видимо, либо ограбил за это время аптеку, либо успел смотаться домой за лекарствами. Так или иначе — улыбка тянет уголки губ, и внутри что-то сворачивается, словно кот, мягким и теплым клубком.       Градусник показывает тридцать семь и шесть, и общие ощущения подсказывают, что температура заметно снизилась по сравнению с утром. Таблетки глотает без удовольствия, последней принимается рассасывать апельсиновую пастилку, рассматривая с интересом закрытую шоколадку.       Вот оно, значит, как. Хватило месяца противостояния, взглядов, избегания разговоров дольше пары минут и нескольких касаний, чтобы отыскать верный ключик.       Но «все не так просто», и Лора морщится от осознания, что часто повторяемая Трэвисом фраза так ей подходит. На деле все действительно оказывается куда сложнее, чем она хочет думать.       Потому как понимания, что делать с внезапно проявившейся симпатией к шерифу, у нее нет совершенно.       Хотя Кирни соврала бы, сказав даже себе, что все произошло быстро и вдруг. О нет. Чувство росло, медленно и уверенно, от неприязни и поскрипывающих от злости зубов к смирению и наконец — пониманию.       Он ведь, технически, и правда пытается их защитить.       Это не значит, что она простит месяц в клетке, свой разодранный глаз и постоянный страх, что их с Максом жизни на волоске. Но и злиться, как в первые дни, на него ей тяжело.       Хэккет сам сказал: у него с семьей так же, как у них с Максом.       Макс. Милый, славный, добрый Макс.       Лора трет переносицу, ощущая, как вина прогрызает свои ходы в ее нутро.       Люби Макса, держи Трэвиса на расстоянии.       Люби Макса.       А она точно все еще его любит?       Восстанавливает в памяти их прогулки, улыбки, объятия и поцелуи. Ищет, где ниточка чувства натянется, и замерзшие от стресса бабочки наконец очнутся ото сна.       Сердце сбивается, только когда Кирни вспоминает дыхание у своего виска и сжатые пальцы на плече.       Черт.       Веревки, колодцы и руки в крови неожиданно складываются воедино.       Ей нужно держаться за мысль о Максе, искать выход ради него. Чтобы спасти, исправить то, чему, вообще-то, виной была она.       Лора чувствует, как петля сожаления сжимается вокруг горла: ехать в лагерь ночью было ее идеей. И платить за нее теперь девушке.       Спаси Макса. А Трэвис?       Трэвис.       — Помочь открыть? — в голосе над ее головой слышится едва уловимая улыбка. Лора откидывает голову и встречается с чернотой чужих глаз — обволакивающей и такой успокаивающей, что Кирни не сразу отрывает взгляд.       — Что?       Хэккет, немного наклонившись, кивает на все также сжимаемую в руке шоколадку. Лора ойкает, улыбается неловко и протягивает ее: не то чтобы сама не откроет, но…       Почему-то хочется, чтобы это сделал шериф.       С каждым шагом она увязает все больше, но осознает лишь через секунду после решения.       — Я заделал окно, — говорит мужчина, шурша этикеткой. — Заливать не должно, дуть тоже. Если почувствуешь сквозняк — щель в стенах, но ветер сменился, сейчас не найдем.       Хэккет делает вид, что ему все равно. Говорит буднично, будто для каждого заключенного бы маялся с изоляцией, а не просто переселил в другую камеру.       Кстати.       — Мог бы просто переселить в другую камеру, — Лора с улыбкой забирает сладость из его рук, отламывает кусочек и отправляет в рот, словно не видя, как взглядом мужчина провожает квадрат плитки. — Но… спасибо. Иначе Макс бы переживал.       — Вот и я так подумал.       Лора делает вид, что не слышит в приглушенном голосе едкости.       Трэвис делает вид, что его не бесит Лорин щенок.       Укладывает ладонь на ее лоб, и девушка усмехается, отвечая на молчаливый вопрос:       — Мне лучше, — и почему-то задумывается, в температуре дело или в чужом присутствии.       Руку от ее лица Хэккет убирать не спешит.       — Твой парень тебя обыскался уже, — Лора ощущает, как сильно краснеют щеки, стоит шерифу провести кончиками пальцев рядом со следом от когтей. — Лекарства буду приносить вместе с едой, они пьются по расписанию.       Не хватает «если верить инструкции», но Кирни и так понимает: Трэвис и правда старается.       Этого не хватит на извинения, но на попытку оправдаться — вполне.       Лоре кажется, что простого спасибо уже с ее стороны не хватает. Игра «верю, не верю» скрипит на зубах вместе с повисшей тишиной, но подобрать нужные слова сразу не выходит.       Хэккет держит руки на поясе и пытается сосредоточить взгляд на окне, а не на лучах заходящего солнца, играющих в светлых волосах. Получается плохо: все равно любуется в ожидании, когда совесть екнет и дернет отвести девчонку в камеру.       Не екает, но Лора поднимается на ноги сама. Приходится щелкнуть наручниками на кистях — вынужденная мера, маленький театр для одного зрителя.       Макс не должен узнать, но это не значит, что ничего не должно случиться.       А она точно обязана его любить?       Кирни кажется, что это повод. Хэккету — что тонкий лед, под который они вот-вот провалятся.       — Все еще боитесь, что сбегу, шериф?       — Прошлого раза мне хватило, — на ее улыбку он отвечает хмыком, поправляя сползающий с плеч плед.       Девушка смотрит в глаза прямо, и Трэвис останавливается, удерживая пальцы на запястьях.       Касаться хочется больше, сильнее, чаще, но для этого нужно перейти границу. А значит — кому-то необходимо сделать шаг.       — Это когда я пыталась тебя ударить?       — Допросная? Нет, когда ты решила, что мочить мою форму — хорошая идея.       — Ах, душевые. Точно. Думаешь, еще раз такое провернуть получилось бы?       В ее прищуре появляется что-то неуловимо цепкое, и мужчина клянет себя, что раз за разом ведется.       По шажку с обеих сторон.       Верю, не верю — не обязательно произносить вслух.       — Для этого на тебе многовато одежды, — усмехается шериф, рассчитывая шуткой закончить поток непрошенных мыслей, и держит ладонь на ее плече, ближе к изгибу шеи, решая подтолкнуть к выходу.       Лора для себя все решила.       У Лоры планы другие.       — Мне раздеться?       В ее тоне — серьёзность бури, и Хэккет смотрит в голубой глаз хищной тьмой слишком долго, чтобы можно было отступить.       Взгляд неспешно сползает с лица ниже, по выцветшей футболке и джинсам, чтобы вновь подняться к лицу.       Кирни чувствует сбившееся на мгновение дыхание на нежной коже уха, но шериф молчит. Продолжает держать за плечо, вглядываясь в нее, но не роняет ни слова.       «Да, черт возьми. Я хочу, чтобы ты разделась.»       Волки голодно скалятся где-то в глубине леса, и девушке кажется, что от ее сердца только что откусили кусочек.       В ответ она может немного — тянется медленно, чтобы прижаться губами к щеке, и отстраняется не сразу. Выдыхает также слышимо, и по холке мужчины проскальзывает ток.       — Обнимать со скованными руками не очень… с руки, — улыбается Лора.       Лжет. За шею цепляться удобнее, когда конечности связаны, и мужчина дергает уголком губ. Им стоит это проверить как-нибудь.       Спаси Макса, люби Трэвиса.       Какой, оказывается, простой выбор.       — Идем, — усилия стоит оторваться от нее, но мужчина отступает.       Между ними летают искры, и снопы мыслей грозят разгореться пожаром. Лесные твари боятся огня, и Хэккет, сделав шаг навстречу, отходит на три, когда ощущает, что поводок сомнений натягивается слишком сильно.       Трэвис знает, что Лора сделает больно, но позволяет себе поверить.       Лора понимает, что каждому зверю нужна ласка, и не отпускает чужой руки по дороге к собственной клетке.       Она все еще старается думать о Максе и жизни, что ждет ее за прутьями лагеря «Хэккетс Куорри».       Но она точно обязана при этом не думать о Трэвисе?