Верю, не верю

      Заболеть в четырех глухих стенах, конечно, надо еще умудриться. Но Лора даже не удивляется, когда, открыв с утра глаза, обнаруживает влажный от натекшей за ночь воды матрас и забитый наглухо нос.       Девушка кутается в одеяло (тот его кусок, что не отсырел) и с трудом садится, не спеша спускать ноги на пол. Голова ватно-свинцовая, трещит будто по швам. Хмурится, трет виски кончиками замерзших пальцев.       Болела Кирни всегда тяжело, но постоянная занятость (учеба, кружки, какие-то собственные дела) вынуждала переносить все на ногах.       Что же, удивительно, но прошедший взаперти месяц она с уверенностью может назвать самым… нет, не спокойным — ленивым скорее. Развлечений в камере минимум.       — Макс? — сипло зовет Лора, но в ответ слышит лишь едва уловимое из-за стены мерное дыхание. Откашливается — горло так дерет, что больно глотать, не то что говорить.       Чертыхается шепотом. Проводит рукой по лбу, и путается в показаниях собственного тела: то ли ладонь ледяная, то ли лоб раскален до предела.       Глаза смеживаются снова, и вся она, натянув одеяло на голову, похожа на восточного болванчика: покачивается из стороны в сторону, но не падает на бок, удерживая равновесие непостижимым окружению образом. Проваливается в сон, серый и тяжелый, и снова глаза открывает, когда чувствует чужой взгляд на своем лице.       Шериф стоит на корточках у ее постели, осторожно пытается отстранить импровизированный капюшон, чтобы прикоснуться ко лбу.       — Как же ты так, м? — говорит Хэккет тихо, после чего беспокойно кривит губы, бросая взгляд за спину, на стену с заметным подтеком. — Надо было сказать.       Что Хэккет пытается сделать, она понимает не сразу — как и узнает его только через долгие секунды попыток сфокусироваться.       Если бы не было так плохо, Кирни, пожалуй, предпочла отстраниться от руки у своего лица. Но не сейчас.       Как и на дороге в глуши, замирает, словно в его пальцах зажат все то же платок.       — Посреди ночи-то? — Лора тихо хмыкает и приспускает наконец одеяло, оставляет его на своих плечах. Взгляд ее, рассеянный и тяжелый, останавливается на обычно черных глазах. Сейчас они светлее, но девушка никак не может вспомнить, как называется этот цвет, из-за чего злится и только тихо вздыхает, подставляя лоб под ладонь.       — Я сегодня остался в участке.       Прохладная, шершавая. Держит ее у кожи несколько секунд, после чего соскальзывает на холку и там оставляет, сравнивая ощущения.       — И что бы ты сделал? Переселил меня в мотель со всеми удобствами?       От ладони по коже бегут мурашки, но Лора лишь опускает голову, чтобы мужчине было удобнее держать руку. Не чтобы спрятать лицо от пытливого взгляда, конечно же нет.       — Как минимум, заделал бы окно, — со всей серьезностью отзывается Хэккет. — А там придумал бы что-нибудь.       Лора закрывает глаза и хочет, чтобы тепло в чужом голосе было еще одним признаком ее простуды.       Трэвис возвращает руку к лицу, чтобы поправить светлые пряди, с бережностью заводит те за ухо — и делает вид, словно этого не было. Отстраняет ладонь и поднимается на ноги.       На какой-то момент Кирни даже задумывается, не причудилось ли ей.       Чем дальше от нее находится Макс, тем (удивительно!) меньше ее напрягает поведение мужчины. Просящиеся на язык выводы девушка стремительно пресекает и фокусируется на стоящем перед ней копе.       — Идти можешь?       — А надо? — шепчет Лора, снизу вверх глядя на Хэккета, и улыбается неровно. После чего, поспешив закрыть ладонью нос и рот, приглушенно чихает, в такой позе и замерев.       Шериф опускает ладони на плечи, укутанные в тонкое, местами влажное одеяло, и заставляет снова посмотреть на себя.       Думать о Максе. Думать о месяце за решеткой. Не думать о призраке тепла, идущем от его ладоней через слои ткани.       — Тридцать восемь с копейками, точнее только с градусником. Не знаю, остались ли таблетки, но заварю тебе кофе для начала. Пойдем, подождешь в кабинете, пока…       Слушает Лора дай бог, если в половину уха. Мужчина в растерянности смотрит на нее, укутанную во влажное одеяло, не согревающее больное тело, и наконец стягивает с себя куртку, чтобы накинуть ее на чужие плечи.       Она нужна Хэккету живой, и усилия стоит мысленно не поставить точку после третьего слова.       — Это зачем?..       — Иначе не согреешься.       Девушку мелко потряхивает, но Лора словно не замечает, кутаясь в черную форменную куртку с чужого плеча. Достаточно широкого, кстати.       — Вот, — уголки его губ едва растягиваются в улыбке — искренне-мягкой, а потому не существующей дольше мгновения. — Теперь поднимайся… вот так, да.       Лору шатает. Встает на ноги и чуть не оступается, но чужие руки ловят за плечи и помогают устоять.       Голова пустая, и лучше это, чем ворох раздражающих мыслей.       Макс спит. Почему-то каждый чертов раз, когда что-то идет не так в этом проклятом участке, Макс спит и уже после неловко спрашивает все ли в порядке.       Лора простыла, находясь за решеткой без глаза из-за своего парня, ставшего оборотнем, и теперь стремный (слово привычное, но что-то меняется — девушка думает на секунду дольше над этим определением по отношению к Хэккету, но не может сразу подобрать иное) шериф ведет ее, ничего не соображающую, из камеры куда-то прочь.       Да, конечно, у нее все в порядке. Под контролем, она бы сказала.       Куртка держит остатки тепла чужого тела, окутывает им удивительно плотно и правильно, и замерзшие пальцы цепляются за края, чтобы вещь не сползала. Трэвис держит ладонь под лопатками, ведет перед собой, и на выходе из камеры Лора останавливается, неловко вытягивая руки перед собой.       Шериф смотрит на нее несколько секунд совершенно тупо.       — Что?       — Ну, этот ваш… протокол, он разве разрешает выпускать заключенного без наручников?       Трэвис задается было вопросом, откуда у этой раздражающей (слово привычное, но что-то меняется — мужчина подбирает пяток других, рассматривая заостренные усталостью и недугом черты красивого лица) девчонки силы язвить, но осекается.       Кирни говорит серьезно. Стоит, немного покачиваясь, и тянет сведенные запястья к нему, привычно ожидая ощутить металл на коже.       Шерифу кажется это таким… неправильным. Выдыхает тихо, сильнее хмурится и, после некоторых колебаний, поправляет куртку на тонких плечах, стремясь сильнее в нее укутать.       Лора не понимает. Трэвис объяснять не намерен.       Жест этот ее он ценит. Про себя и маленькой, еле заметной зеленой отметкой: считает, чем изолировать прохудившееся окошко, пытается соотнести, где именно в стенах может быть предательская щель, приносящая сквозняк, и как далеко лежит убранный в кладовку плед.       Лоре бы и правда съязвить, сказать колкую шутку, но вместо этого она только шепчет, едва не оступаясь в коридоре:       — Спасибо, Трэвис.       Не шериф, не Хэккет, не очередное обидное обзывательство, которых в достатке напридумывал Макс. Лора произносит его имя, словно какое-то спасительное заклятье, и мужчина может лишь мягко сжать чужие плечи, не давая возможности снова оступиться.       Старший брат — тот, кто заботится о семье. О каждом ее члене. В каждой беде подставляет плечо и подает руку, не думая о себе. Заботиться о других — то немногое, что, как Трэвису кажется, у него получается сносно.       Получалось раньше, по крайней мере.       На лестнице приходится поровняться: и без того заметная разница в росте вынуждает встать бок о бок.       Лора не семья, чтобы хоть как-то о ней беспокоиться, но сейчас это совсем не важно. Важнее, что бедная девушка на ногах держится, только цепляясь за его локоть слабыми пальцами.       Голос матери шепчет на самое ухо о том, что даже сейчас шериф продолжает делать все не так и вообще он кретин, даже не заковал загребущие руки, но голубой глаз смотрит на него (пусть, кажется мужчине, это лишь болезненная фальшь) с нежной, уставшей теплотой.       И Хэккету этого хватает, чтобы не дать навязчивой мысли вгрызться в хрупкое умиротворение момента.       Добраться до кабинета, усадить на старый, промятый за несколько лет неспокойных ночей диван, сразу же закутать в лежащий ближе положенного плед — Лора кашляет в ладонь, тихонько ведет носом, забравшись с ногами.       — Ты что, живешь здесь? — моргает замедленно, обводя взглядом темную комнату. Трэвис хмыкает тихо, опираясь бедром о рабочий стол напротив дивана. Где-то за спиной, в другой комнате, тихо гудит, нагреваясь, электрический чайник.       — Ночую временами, — жмет плечами, держа руки сложенными на груди, и делает вид, что вовсе не всматривается в осоловелые черты. — Когда работы много.       Шерифу девушка кажется безопасной.       Лоре кажется, что она упускает возможность сбежать, после чего вспоминает: у нее, вообще-то, есть запасной план.       Он ей не нравится, в общем и целом такая себе идея, да и Макс еще не в курсе, но это — вариант. Спасение на тонком конце иглы.       Хэккет тоже в своем роде Кащей, и сравнение с чужой страшной сказкой Лору смешит: в ней было что-то и про серых волков.       Молчать почему-то оказывается очень просто и, если бы не контекст, даже уютно. Смотрят друг на друга долго, глаза в глаза; снежный ком вопросов не успевает вырасти лишь из-за того, что Хэккет покидает кабинет.       Мужчина сжаливается над ней настолько, что приносит еду и вновь уходит уже за лекарствами, оставляя в спокойствии поесть одной.       Лора думает, что, даже пожелай, не сдвинется сейчас с места.       Трэвис думает, что, даже реши она сбежать, скрутить девушку в таком состоянии будет проще всего.       Каждый надеется, что второй не сделает ничего дурного.       Когда чашка горячего сладкого кофе оказывается в холодных пальцах, Кирни на мгновение забывает, что должна шерифа ненавидеть и дальше. Вместо этого она с удовольствием вонзает зубы в бутерброд и с не меньшим удивлением замечает, что хлеб совсем свежий.       Надо же. Почти похоже на заботу.       Таблеток он не находит. Зато щедро делится виски прямо ей в чашку, и Лора позволяет себе рассмеяться:       — Спаиваете, шериф?       Хэккет не отвечает. Ей кажется, что в черных глазах мелькает тень улыбки, но она исчезает также быстро, как и едва родившаяся шутка в ее голове.       Удивительно, но даже в молчании не наступает тишина: участок весь поскрипывает едва уловимо, словно перешептывается. Мужчина уверен, что место шорохом корит его за каждую минуту, проведенную этими детишками здесь.       Оберегай семью, убирай доставучих приезжих. Простая работа, рамки которой Хэккет решил изменить — по семейному же решению, помните? это вы сказали «никакой больше крови», вы сказали «нужно защитить»! — и вляпался только сильнее.       В голубые глаза, острый язык и тихое понимание.       Люби Макса, ненавидь Трэвиса. Простая последовательность, естественные действия, логичный выбор, в котором сомневаться странно — и Лора так откровенно с ним лажает, что не хочет признавать очевидное.       Только отодвигается с середины дивана в сторону, давая сесть рядом.       — Как ты с этим справляешься вообще?       Нет, Хэккет ей не нравится. Это температура, кофе, алкоголь и чуточку психологических травм последнего месяца. Кирни так упорно пытается убедить себя в этом, что не придает значения собственному взгляду, задержавшемуся на чужих губах.       — С чем именно?       Конечно, Лора ему нравится. Молодая, умная, красивая даже сейчас и хотя бы пытающаяся слушать его. Трэвис с этим фактом смирился — чай, не подросток, хорошо себя знает, — но справиться с желанием оказаться у чужого разгоряченного болезнью бока не может.       — С пониманием, что твои близкие — монстры.       Хочет сказать, что никак. Что он на деле — хреновый сын, брат и дядя, отвратительный шериф и самый неудачливый на свете охотник. Что он слабый человек, идущий на поводу у чувств там, где эти самые чувства капканом впиваются не в ногу, но в сердце, и на кровь из раны сбегаются все хищники проклятого леса.       Мужчина лишь откидывает со вздохом голову на спинку дивана и устремляет тяжелый взгляд в потолок.       — С этим просто… свыкаешься, — отзывается он тихо. — Принимаешь и пытаешься бороться.       — Что тебя не убивает, делает сильнее, да? — кивает Лора горько, и голубой глаз ее закрывается. От усталости, кофе с виски и до отвратительного громких мыслей.       Рядом с Трэвисом… спокойно. Вот сейчас, когда они не по разные стороны решетки, в его кобуре нет пистолета, а у нее нет сил играть в сопротивление. Словно рядом с огромной черной собакой: знаешь, что она натаскана, чтобы калечить, но тебя зверь принимает, и потому не трогает.       Только вот волчьего в Хэккете больше, чем в тварях, громко прозванными оборотнями.       И сидит этот зверь рядом с ней, смертельно уставший за шесть адских лет постоянной борьбы, и не сразу понимает, как светлая голова, оказывается у него на плече.       Шерифу так хочется наконец поделиться, начать доверять, что он отводит руку назад, позволяя устроиться удобнее.       Кирни так хочется наконец ощутить подобие спокойствия за месяц постоянных опасений, что она позволяет себе подчиниться окутывающей разум дреме.       Момент безопасности, который необходим им обоим.       Хэккет тянет свободную руку к ее, чтобы забрать чашку, но делает это не сразу. Накрывает ладони своими, не надавливая, поглаживая нежную кожу.       — Мне бы тебя за милю обходить, детка, — шепчет он едва слышно, позволяя себе носом уткнуться в светлый висок.       Я могу тебе доверять?       Господь, эта девчонка его погубит.       — Мне бы хотеть выцарапать тебе глаза, шериф, — отзывается осоловело Лора, и в ее тоне нет ни намека на злость.       Я могу тебя не ненавидеть?       Дьявол продолжает присматривать за лагерем «Хэккетс Куорри», и ниточка доверия тянется к их запястьям.       Осталось только ее не порвать.