Верю, не верю

You never asked me

If I had something to hide

You wanna hurt me

I'll make it easy tonight

      Молчание превращается в пытку.       Делать вид, словно никакого поцелуя не было, не просто сложно, но и банально бестолково: тяжело не отмечать долгие взгляды, останавливающиеся на губах с пристальным вниманием, и поспешное желание закончить даже самый бытовой диалог.       Но лучше обрывки фраз, чем постоянно отведенные в тишине глаза.       — Может, поговорим, офицер?       — Не о чем нам говорить.       Макс напоминает, что с таким, как Хэккет, дружить невозможно.       У Кирни на языке едкое «замолчи» и тоскливое «не дружить», потому что пальцы шерифа касаются щеки при смене повязки издевательски нежно. И девушка прикусывает губу до крови, когда ее парень из-за стены говорит преданно:       — Я с тобой, Лора, до самого конца.       А Лоре, кажется, этого и не нужно вовсе.       Лоре хватает смелости поймать чужую ладонь через решетку, когда Трэвис останавливается достаточно близко, и сразу же отпустить:       ведь Макс ни о чем не должен узнать.       Чернота глаз кажется Кирни пропастью, и она падает, падает, падает,       потому что не понимает, где кончается ее хитросплетенный план побега и начинаются огромные проблемы под названием чувства.       У шерифа планы, если и были, полетели к дьяволу практически сразу, и Хэккет винит себя каждую минуту: за семью, за лагерь, за этих глупых детей, чьи жизни уже безвозвратно сломаны. За Лору и ее нежную улыбку, которой так хочется верить — ей здесь не место, и это хуже всего на свете.       Думает, что началось все, наверное, еще с момента ссоры в допросной или, может, с первой встречи с Крисом.       Но нет. Ниточка тянется еще с платка у красивого лица.       Ее рассеченный глаз он себе тоже не прощает. Рассматривает поврежденную глазницу, следит за изгибами затянувшейся розовой кожей раны и чувствует, как холодеет нутро: Кирни старательно отводит взгляд, чтобы не видеть жалость в его глазах.       Трэвис Лору не жалеет.       Трэвис… просто принимает. Сдает крепость, оставляя к ночи ее дверь открытой после очередного похода в душ, и добавляет виски в свой кофе строго на два глотка.       Выть хочется день ото дня все сильнее, но у него на чаше весов оборотни, серебряные пули и человеческая глупость; все они — не тяжелее пуха.       Веревка оборачивается вокруг его шеи и тянет камнем вниз, вниз, вниз,       потому что Хэккет не может не хотеть целовать светлые виски и не надеяться услышать: «а может, к черту этот колодец?».       Но тот остается на месте, веревка все также в кровь стесывает ладони — Лора просто молчит, стоя на пороге его кабинета. Рассматривает свои руки, держит их на виду, и внутреннего параноика шерифа словно кто по голове гладит: вот, смотри, я безоружна.       Ее взгляд бьет тяжелее дроби; ощущать его на коже все равно, что ладонь держать над огнем, точно зная: останется след.       Кирни кажется, что так правильно. Что стоит спросить о многом и получить хотя бы отказ подпускать в свои — их — дела ближе, чем позволить подумать, что ей плевать.       — Зачем ты пришла?       — Ты оставил дверь открытой, — отзывается девушка тихо, и почему-то вместо дивана усаживается на угол рабочего стола. Хэккет смотрит, откинувшись в поскрипывающем кресле, на ее уложенные друг на друга ноги и душит мысль о достаточно короткой юбке, больше джинс подходящей для этих бедер.       Идиот, у вас же разница больше, чем ей самой лет.       Но она-то об этом тоже в курсе, верно?       — И ты снова не сбежала.       — Мне некуда бежать.       Правда оказывается достаточно громкой. Кирни не обязательно снова повторять о Максе, излечении и борьбе.       Достаточно сказать, что его, Трэвиса, компания лучше, чем темный лес, усыпанный капканами.       Трэвис верит, хотя Лора вслух не произносит.       Скажи девушка, что он хороший, — со всей кровью на руках, сокрытыми убийствами, похищениями, собственными преступлениями Во Имя Блядской Семьи — шериф бы поверил.       Но не говорит, и Хэккет позволяет себе еще один раз быть чертовски плохим.       «Посмотри мне в глаза и скажи, что тебе плевать.»       Стоя вплотную к даже сидящей на столе Лоре, он все равно порядочно выше. Руки предпочел бы устроить на ее бедрах, а не упереть в стол, но начинать надо с малого: в полумраке, разгоняемом одинокой настольной лампой, в его черных глазах Кирни снова улавливает голодного зверя.       От нее пахнет травяным мылом, надеждой и теплым летом.       От него — дождем, отчаянием и виски с перцем.       Последний, оставшись призраком на губах, обжигает ее без предупреждения, но Кирни подается навстречу, и сомнения отпадают:       Макс никогда ничего не узнает.       Трэвис целует грубо — хочет нежнее, честно хочет, но от того, как она принимает его язык и обнимает коленями бедра, весь мир делает слишком резкий кульбит. И Хэккет пытается удержаться, цепляется пальцами за бедра, и наверняка на светлой коже к утру появятся синяки.       Проклятье, он расцеловал бы их, вылизал с жадностью и оставил пару новых вот сейчас, прямо на этом столе, если бы,       если бы,       если бы Трэвис действительно хотел, чтобы Лора считала его плохим.       Лора же считает до семи — и лишь после отрывается, тяжело выдыхая в самые губы.       На мгновенье забыв, как зовут парня, сидящего в камере на этаже под ними.       Она не тянется к пряжке на его поясе. Вместо этого зарывается пальцами в темные пряди и жмется к груди, словно объятия спасают от монстров под кожей.       Он не снимает с нее футболку и не высвобождает волосы из низкого хвоста. Вместо этого устраивает ладони на пояснице и прикусывает невесомо нежную кожу изгиба шеи, словно имеет на это право.       Быть цепным псом семьи, в которой нет ничего твоего, до зубного скрипа нечестно.       — Следы останутся, — шепчет девушка и пытается повернуть голову так, чтобы помешать мужчине продолжить.       Челюсти сжимаются сильнее, пока желание не начинает граничить с болью, и Кирни стонет — едва слышно, прикусив губу, и не отрывая затуманенного взгляда голубого глаза от мужчины.       У Трэвиса на губах ее кровь и дыхание. И желание присвоить их сводит низ живота до жадного грудного рыка, который он глушит, снова впиваясь поцелуем.       В одежде тесно, в кабинете — до одури душно. Лора думает трижды, прежде чем скользнуть ладонями на грудную клетку и мягко надавить: они балансируют на грани, и ей нужно удержать их обоих. Хотя бы еще мгновение: им нужно решить слишком много вопросов, чтобы вот так бросаться в омут вместо колодца.       Зверь хотел бы ее испить и спрятать глубоко в чаще леса, но вместо этого Хэккет отстраняется — послушно.       Лора смотрит в его глаза и осознает, что тьма в них пылает, оставляя от мостов за спиной один лишь пепел.       Он летит, встревоженный ветром, чтобы осесть на серебряной глади воды.       На языке вертится чертово имя, и шериф надеется, что она не произнесет его.       Макс. Читает по тому, как девушка отводит взгляд, и внутри все переворачивается — не хочет отдавать, не хочет, не хочет, не хочет.       Одно слово снова все ломает.       — Он может проснуться, — в ее сиплом шепоте слышится горечь; мужчине хватает выдержки и злости, чтобы оставить легкий поцелуй за ухом и не пойти дальше. — Ближе к полнолунию плохо спит.       Шериф не спрашивает, что будет, если мальчишка все узнает.       «Я не могу бросить его сейчас. Он не заслуживает такого.»       «А чего в таком случае заслуживаю я?»       Даже в мыслях звучит до мерзкого жалко.       Трэвис надеется, что Лора не хочет делать больно — и потому гладит светлые волосы с болезненной нежностью, прежде чем дать спуститься со стола.       Лора пытается убедить себя, что делает все ради спасения Макса — и потому успевает сжать мягко чужие пальцы, прежде чем молча выйти из кабинета.       Если она спросит о семье, Хэккет ответит: мне кажется, я потерял ее задолго до этого лета.       Если он спросит о Максе, Кирни ответит: мне кажется, мы не сможем вернуть, как было до этого лета.       Но оба молчат — и дни снова становятся пыткой.