Верю, не верю

      В том, чтобы перебирать ее волосы цвета спелой пшеницы, есть действительно что-то глубоко личное. Хэккет сидит на корточках перед койкой, рассматривает смягченные сном черты. Светлые ресницы подрагивают, в преломленных рассветных лучах отбрасывают на щеку длинные тени, и в грудной клетке шевелится нечто, о чем мужчина, казалось, уже давно забыл.       Заправляет выпавшую во сне из хвоста прядь за ухо, самыми кончиками касается скулы.       Окружить бы ее мягкими подушками, разметать золото волос по ним и запечатлеть в памяти: никакого страха, никакой лжи, никаких тревог.       О хрусталь взгляда можно порезаться, но он так хрупок, как и вся она, светлая Лора Кирни, что следует затаить дыхание и не дышать, смотря на нее.       Трэвису кажется, что лучше будет прыгнуть вместе с верёвкой в колодец, чем потерять ее теперь: шериф давно перестал бояться смерти от когтей и клыков родной семьи, но страх — он действительно хуже, чем может казаться; даже хуже, чем думает Констанс; намного хуже, чем может себе представить, — оказаться хуже в ее глазах поселяется глубоко внутри, облепляет легкие терновником.       Веревкой он связан по рукам и спущен в воду по горло. Висит в ожидании, что девушка приведет ворот в движение: даст захлебнуться или вытащит наверх.       А сам всего лишь хочет, чтобы дышала пряным воздухом сосновых смол, а не бетонной крошкой глухой к ее бедам камеры.       Честно сказать, Трэвис ведь сдаётся первым: продолжая оставлять дверь камеры открытой на ночь, сам приходит на рассвете, чтобы наконец… сделать что?       Хэккет убеждает себя, что просто хочет ее увидеть. Без спешки рассмотреть веснушки на светлом лице: едва заметные сейчас, они обязательно проявятся, если девушка пару дней проведет на ярком солнце.       Изгиб губ мягкий, изящный, и целовать его хочется неспешно, подробно — не упустить ни единого миллиметра, пока от нежности не покраснеют, не примутся сладко саднить. И тогда, потонув в ее объятиях, останется лишь ловить дыхание — и слова, которые никто не произнесет вслух.       Не касается ее больше — острая мысль колет виски, что никогда и не должен был, кретин, ты рушишь все, что бы тебе ни доверили, — и лишь опирается на край койки руками.       Эта девочка обратилась воздухом по его сосудам, током под кожей да свинцом в сердце. Не выскоблить, а ему и не надо.       На отвратительно долгое мгновение Трэвис успевает подумать: я так благодарен тебе, Крис, что из-за тебя и детей чуть не потерял семью — но встретил ее.       Подумать: я только хочу защитить вас всех, и плевать на цену.       Подумать: я не знаю, что делать, если у нас все получится, и я снова останусь один.       Хочет уже подняться на ноги и все-таки уйти, сделав вид, что сердце не болит и кончики пальцев не дрожат в опасной близости ее пульса. Вернуться позже с обычным ритуалом: обработать раны, сменить повязку, отвести взгляд и сдержать собственные желания на цепи.       Ресницы вздрагивают заметнее, и Хэккет замирает.       Когда Лора просыпается, мужчина смотрит на нее, уложив подбородок на самый край койки, и от этого взгляда ей невыносимо хочется плакать.       Зверь в черноте глаз его затерялся, превратился в вытянутую, неверную тень. На его месте — человек, и те крохи, что остались от него, уставшего и разбитого, кажутся искрами.       Смотрит на нее преданно, и сердце колотится разом в глотке:       Макс никогда так не посмотрит.       Так, словно говорит: поверь, что я лучше моих грехов, и излечи от проклятья, которого нет.       Говорит: ты так дорога мне, светлая Лора Кирни, и это погубит нас обоих.       Говорит: мы уже на дне, и я так не хочу тебя отпускать.       Но Трэвис молчит. Они смотрят друг на друга несколько мгновений, и никто не спешит прерывать рассветную тишину.       Еще сонная, она наконец улыбается — осоловело, не сразу понимая, где находится. Но, когда понимает, поджимает на секунду губы, и радость близости в черных глазах понимающе затухает.       Хэккет думает, что совсем сошел с ума, раз считает: Кирни и правда чувствует то, что и он.       Лора думает, что ей необходимо его коснуться.       Она находит его руку, пальцами удерживающуюся за самый край. Накрывает сначала осторожно, после чего обхватывает собственными, и шериф сам переплетает, едва уловимо дернув уголками губ.       Так хотела, чтобы он пришел еще раньше. Чтобы явился той же ночью, обвил талию израненными веревкой и оружием руками и спрятал от лесной чащи, в чей капкан они все угодили.       Милый, добрый Макс за стеной ворочается во сне беспокойно, будто чувствует что-то, но не просыпается.       Кирни самой от себя противно, но вот мужчина тянется, касается кончиком носа ее щеки доверчиво, и сердце в ласке пропускает удар.       Мужчина не говорит, что за два дня умудрился соскучиться, но не будет давить, если ее все это беспокоит. Только прижимается губами к уголку чужих, и девушка сама подается вперед, отвечает, выдыхает его имя совсем тихонько — и это хватает, чтобы голову с утра пораньше повело как от вина.       Не вины. Трэвис надеется, что этот этап они скоро окончательно пройдут.       Девушка не говорит, что им нужно быть тише и что целоваться через стенку от ее все еще парня — жестокость, граничащая с извращением. Только зарывается пальцами в темные волосы, и Хэккет жмурится от удовольствия в нежности ее тепла.       — Моя милая, — шепчет он едва слышно на самое ухо, целует его мелко, и по позвоночнику бежит предательская стайка мурашек, которой Кирни удивительно рада.       Лора едва не обвивает руками шею, но Трэвис пальцами обхватывает запястья мягко, после чего расцеловывает оба увлеченно, и девушке кажется, что она все еще спит.       Так хорошо не бывает. Им так хорошо быть не должно — не здесь, не сейчас, не в их ситуации.       Держать дыхание в порядке становится все сложнее, и шериф наконец через силу поднимается с корточек, делает шаг от койки назад: дистанция не спасет, если в голове щелкнет, но поможет сдержаться.       Лора впервые видит, как он улыбается. Искренне, не широко, но расслабленно — и горло сжимает предательский спазм.       Боже, насколько же они оба сломаны.       Кирни улыбается в ответ, сев на постели, — так мягко, как чувствует, и Трэвис едва не следует порыву поцеловать ее вновь.       Ощущает себя дурным влюбленным юнцом, и сразу же с иронией мысленно отмечает: проклятье, а он ведь понимает в этом Макса.       В каждом беспокойном слове о ней, в каждой попытке неловко, но переключить злость самого шерифа на себя — Хэккет понимает его.       В его попытках завести с Лорой разговор последнюю неделю.       И мальчика становится… жаль.       Кирни, кажется, читает это в черноте его глаз, и улыбка становится уже понимающей.       «Вот видишь, Трэвис, почему все так.»       Никто не говорит ни слова, и только Макс тихонько кряхтит и ворочается, просыпаясь от тяжёлого сна.       Лоре кажется это безумием. Лора сглатывает комок слез, подступивших от осознания тупиковости их ситуации, до того, как Хэккет приходит снова.       Парень, которого она не любит, и шериф, с которым им не быть.       Трэвис возвращается через полчаса, чтобы все-таки сменить повязку и передать завтрак — и урвать еще один поцелуй, короткий и жадный, под причитания парня за стенкой о том, что шериф умудрился пересолить тосты.