Верю, не верю

      У сладкого и искренности, как у всего хорошего в этом мире, есть свой срок годности.       Лора прикусывает кончик языка в волнении, когда ловит приближающуюся к полу кружку. У Криса волчье чутье, у Трэвиса — человеческая воля, и никто не сходит со своего места.       От разговора пробивает дрожь. Осознание приходит постепенно: вот он, корень всех бед; вот оно, лекарство и спасение.       Теперь она вытащит их отсюда, и два месяца вспомнит много позже, из дома, странным помутнением рассудка.       Лора думает, что пазл наконец-то сложился — и спокойствие последней недели уступает злой радости мгновения.       Трэвис думает, что все катится к черту.       — Идем в кабинет. Нам не следует здесь разговаривать.       У Криса мамин характер и папины глаза. Своя семья, удачная карьера, полная уверенность в правоте и обиженный тон, когда речь заходит о холостых — боевых, но не серебряных.       Доски под их шагами скрипят, и на кончиках пальцев гуляют невидимые искры. Шериф пропускает брата вперед, и тот останавливается посреди комнаты, разведя пораженно руками.       — Поверить не могу, что ты реально это сделал.       — Будто у меня были варианты. Ты бы загрыз их!       У Трэвиса — ярлык неудачной попытки и ответственность за любимца родителей. Подрагивающие от злой усталости руки и две кружки холодного кофе на столе.       — Что ты собираешься с ними делать? Держать их здесь вечно не вариант.       У Криса жена в безразличной к тревогам еще живых земле, дети без надежды на спасение и собственная шкура жмет под полной луной.       — Я разберусь.       — Ты уже не разобрался. Какого хрена ты вообще не убрал их?       У Трэвиса повисшее якорем одиночество, долг перед семьей и единственное имя на языке. Он за это имя цепляется как за круг спасательный на воде, впивается в него мысленно и говорит с нажимом:       — Они будут сидеть под замком, пока мы все не будем в безопасности.       — А что потом? Что?       Потом, думает Трэвис, должен свершиться апокалипсис. После шести лет Ада — каноничное Второе пришествие, бесконечные толпы мертвецов и никакого покоя: он перестанет даже сниться.       — Считаешь, когда все кончится, они тебя по головке погладят за то, что ты их запер? Будут молчать о похищении?       Трэвис прожигает в мужчине дыру темным взглядом, но молчит. Сжимает кружку до белеющих пальцев, опирается бедром на край стола.       Это «потом» кажется ему таким далеким, что хочется выть.       У Криса, маминого действительно хорошего мальчика, всегда в запасе этот-Ее-взгляд и едкие слова: за десятки лет прекрасно выучил, как сажать брата на привязь вины и долга.       — Нет, скорее всего они поднимут дикий скандал. Мало было подкаста этого хренового — представь, если сюда съедутся крупные СМИ? Федералы? Найдут вещи. Трупы.       Беда только одна: у каждой веревки есть свойство перетираться.       У той, что впивается до крови и ссадин в ладони.       У той, что вьется змеей вокруг шеи и душит, не давая сорваться с цепи.       — Мы не можем допустить, чтобы кто-то узнал. Это навредит всем — ладно мы, но ты представляешь, что будет с Бобби? Ты хоть думал, как над ним будут измываться? Или, черт возьми, отправят на лечение!       Чернота глаз отдает до странного могильным холодом, при его-то горячих руках.       Семья превыше всего — и с каждым днем шериф чувствует все меньше стыда при мысли: ему нужно еще серебра на пули.       — Хорошо. Что ты предлагаешь?       У Криса глаза цвета крепкого кофе, упертость барана и страх, что момент упущен.       — Ты знаешь. И знаешь, что нужно было сделать это сразу.       У Трэвиса глаза цвета пропасти, болезненная гиперответственность и страх, что он действительно делает недостаточно.       — Я не буду их трогать. На наших руках и так много крови.       На моих, Крис, на моих: это ведь я закапываю и топлю чужие тела, свожу машины на свалку и похищаю людей; это ведь я закрываю глаза, рот и дела на то, как моя семья рвет туристов на куски; это ведь я открываю нижний ящик в столе и подолгу смотрю на пистолет, подумывая — а может, к черту уже этот колодец?       Кружка с эмблемой участка летит в стену, и пятно расцветает аляповатым бутоном на стене. Шериф провожает ее усталым взглядом, и Крис в бешенстве указывает на него пальцем:       — Если бы ты справлялся со своими обязанностями нормально, ее было бы гораздо меньше!       Никаких «мы все в этом замешаны, мы же семья».       Никаких «ты делаешь достаточно, брат».       Никаких «ты справляешься, сынок».       Трэвис мысленно цепляется за крохи тепла, живущие в голубом глазе девушки за решеткой, и комок горечи в горле приходится запивать холодным кофе.       Ему нужно за что-то держаться помимо веревки, иначе та утянет его вниз.       Взгляд у Криса терпеливо-злой, и шериф про себя с убитой усмешкой отмечает:       Хэккеты, вообще-то, дружная семья.       — Иди домой, Крис.       Но только не когда проблема оказывается червоточиной — во всех них и каждом отдельно.       — Мы не решили…       — Иди, блять, домой, — рычит шериф сквозь зубы, и брат лишь разочарованно качает головой. — Если сказал, что разберусь — значит, разберусь. Лучше следи за детьми.       Крис считает Трэвиса хорошим братом и отличным дядей для Кейли и Калеба.       — Не приплетай сюда детей, Трэвис. Они стараются, ясно? Ты прекрасно знаешь, что сохранять рассудок в таком состоянии практически невозможно.       Трэвис считает Криса хорошим человеком, а детей — самыми лучшими и светлыми ребятами на земле.       — Знаю.       К сожалению, между этими хорошими поставить равно невозможно. Только не в их случае.       — Поэтому хочу, чтобы в этот раз ты запер их.       — Они могут привести к мальчишке.       Хэккеты, вообще-то, крепкая и любящая семья.       — Они водят нас кругами шесть, мать его, лет. Тебе не кажется, что слишком дорого обходится «могут»?       Собираются на семейные праздники, зовут друзей к застолью, вкладываются в различные мероприятия в городе.       — Тебе не кажется, что ты охренел, Трэвис?       Жизнь шесть лет назад кажется добрым сном, который ты уже не уверен, что видел, но точно хотел бы.       — Мне кажется, мы рискуем больше, чем нужно.       — И это ты говоришь мне о рисках?       Кошмары не пугают, если наяву ты видишь вещи много хуже.       Если веревка на шее не перетрется, Трэвис перегрызёт ее сам, и от мысли невольно ноют десна.       — Да. Потому что в лагере сейчас сидит дохрена вчерашних детей, и кому-то нужно думать о них.       — А я будто не думаю? — Крис носком ботинка отпихивает ближайший осколок кружки и снова повышает голос. — Это типо не мои ребята там сейчас сидят, да? По-твоему, мне на них с высокой горы плевать?       — Нет. Я просто напоминаю, что они — тоже наша ответственность.       Моя — слышит в тоне брата Крис и скалится бешеным псом:       — Хочешь быть хорошим, Ти, м? Думаешь, родители будут в восторге, когда ты расскажешь им о сюрпризе в камере? Думаешь, если тебя ни разу не зацепили, ты лучше?       Мысленно шериф пересчитывает шрамы на своем переломанном лагерным Адом теле, и список уходит за десяток слишком быстро.       Смотрит, не отзываясь, и Крис воспринимает это как согласие.       — Тогда перестань думать об этих чертовых придурках внизу как о своих питомцах и сделай…       Что должно — читает во взгляде Трэвис и фокусируется на чем угодно, кроме собственного брата.       — …хоть что-то, — заканчивает Крис приглушенно. — Делай свою работу, Трэвис. А она, напомню, — прикрывать семью.       Тишина обрушивается, камнем давит плечи, когда дверь за братом захлопывается. Шериф опускается в скрипучее кресло тяжело, лбом утыкается в сцепленные в замок руки.       Из служителя закона в сторожевую собаку, которую никто не ждет за порогом дома.       Хэккеты, вообще-то, всегда были хорошей семьёй.       Но все хорошее когда-нибудь заканчивается, верно?