Верю, не верю

      Страшно быть одному. Страшнее — быть, но думать, что не один.       Макс чувствует, как теряет ее. Обостренным нюхом ловит чужие ноты в воздухе — кофе и порох, виски и кровь — и морщится как от удара.       Максу хочется быть слепым, хочется быть глухим и таким искренне глупым.       Но пока он — лишь отчаянно влюблённый; чувствует, как сердце день ото дня рвется сильнее, словно готовясь к перевоплощению под полной луной.       Лишние слова могут все разрушить, его подозрения могут все разрушить, поэтому давит еле слышный голос, шепчущий:       предали.       — У нас все хорошо, Лора?       — Конечно. У нас все хорошо, Макс.       В голосе слышит засевшую хищно тоску: отвечает не сразу, думает над каждым словом дольше, чем он мог бы надеяться.       Парень выгибает неудобно руку у края своей темницы, пытается через решетку дотянуться до стоящей за стеной девушки, но пальцы хватают лишь пустоту.       Думает, что заслужил — своей неловкостью и бесполезностью.       Думает, что не смеет судить — она старается, ради них старается и идет на все, чтобы вытащить отсюда.       Думает, что это жестоко — делать вид, что есть дело, когда тебе в действительности плевать.       И все-таки, каждый раз закрывая глаза перед сном, парень видит ее улыбку.       Я все равно люблю тебя,       и глубоко в грудине поселившийся монстр болезненно скалится, когда ночью слышит проворачиваемый в замке ключ.       Я все равно верю тебе,       и мальчик-неудачник, не поступивший в колледж и попавший в зубы чертовому оборотню, проваливает свой последний экзамен.       Я все равно пойду за тобой,       и волосы встают на загривке от сумасшедшей радости в ее голосе, когда девушка находит ответ на загадку лагеря Хэккетс Куорри и говорит об убийстве так просто, словно стрелять собралась по тарелкам.       — Мы думаем об одном и том же?       Максу кажется, что у Лоры — его дорогой, сильной, умной и всегда стремящейся к победе Лоры — окончательно мутится рассудок, и он смиряется с этим. Что бы ни было, главное выбраться — а там они разберутся.       Лоре кажется, что она сможет все исправить, исцелив Бринли от проклятья. Словно этим самым она исцелит и себя с так жестоко запутавшимся сердцем.       Спаси Макса, оставь Трэвиса.       Мысль повисает между клетками несказанной фразой, и каждый пробует ее на языке по-своему.       Макс смотрел в черные глаза шерифа и видел только злость и опасность,       но видит ли она?       Спасительный ключик от темницы блестит в свете идеи слишком ярко, откровенно соблазнительно — парень надеется, что дело только в плане побега.       Макс не видит ее глаз, но чувствует: звучит уверенно только для того, чтобы он поверил.       — Я с тобой, что бы ты ни придумала, — говорит преданно, и сердце предательски замирает:       а с ним ли она?       И Бринли снова молчит, когда ночью дверь ее камеры с тихим шорохом открывается.       Он верит ей беспрекословно, и тварь под кожей беспомощно рычит в темноту.       Это все из-за того, что он стал монстром?       Из-за того, что он навредил ей, ранил?       Из-за того, что любить мрачного борца с нечистью проще, чем эту самую нечисть?       Макс ворочается на промятом матрасе, едва дыша в тишине ночи, и с трудом сглатывает:       а любила ли она?       Цепляется за воспоминаниях о ее пальцах в его волосах, пересматривает моменты их тихого, почти детского счастья на внутренней стороне век и не верит, что жизнь до этого лета когда-то была настоящей.       Бринли хочет верить, что она еще может стать настоящей, что они справятся, что они не просто выживут — останутся тем целым, чем были раньше.       Тем, во что он верил день за днем в своей пустой клетке, где из ниточек к реальности один лишь «Моби Дик».       Но было ли оно, это целое?