Верю, не верю

      Весна в «Хэккетс Куорри» — явление поистине прекрасное. Запах хвои смешивается с тонким ароматом цветущих яблонь их семейного сада, и солнце в лесу пробивается сквозь ветви осторожно, словно боясь потревожить немногих животных, еще не отошедших от зимней спячки.       Весной в особняке все оживает. Мама часто приговаривала раньше, мол, чем ярче запах цветов, тем сочнее будут яблоки по осени. У них в саду деревья всегда цвели ярко, обильно, так что соседи стягивались по вечерам, заглядывали в гости, ведомые сладким запахом.       Помнится, под одной из яблонь Крис сделал Амелии предложение. Это красивое, старое дерево: его сажал еще их дед, заботился всю жизнь, следил за состоянием коры и ветвей.       Дедушку Фрэнсиса Трэвис помнит довольно неплохо. Он постоянно что-то читал, научил внука вырезать всякие мелочи из дерева — фигурки медведей там, волков да оленей, например, — и очень любил бабушку.       Луиза была женщиной строгой, особенно с мужем, но внуку в детстве всегда подсовывала пару сладостей до обеда, пока мать не видела.       Дед собирал пластинки, бабушка здорово пела. Вместе они, когда у обоих было хорошее настроение и минимум дел, могли устроить вечер воспоминаний и танцев. Иногда даже третьим брали Трэвиса: они держались за руки и устраивали несложный, но такой светлый в памяти хоровод, пока Луиза подпевала Элвису или Битлам. Констанс укачивала перед сном маленького Криса, а отец справлялся с перешедшим ему бизнесом сам, и все было действительно… хорошо.       Когда умер Фрэнсис, Трэвису было десять.       Бабушка перестала общаться с членами семьи и разговаривать впринципе: замкнулась, почти не реагировала. Существовала, бродила по коридорам огромного дома словно призрак и лишь изредка улыбалась, когда Трэвис приносил ей очередную вырезанную из дерева фигурку. Как память о деде и знак, что она не одна.       Когда умерла Луиза, Трэвису было двадцать.       Он по привычке все еще вырезал всякие мелочи — так, чтобы руки занять, — и лишь после, разглядывая очередного свернувшегося клубком лиса, вспоминал, что нести их больше некому.       Позже оказалось, что Бобби его фигурки очень нравятся. В девять он все еще с натяжкой собирал кубики во что-то, отдаленно напоминающее хлипкие дома, но зато горячо любил всякие изображения животных. А такими игрушками можно было перед кем угодно хвастать: эй, вы, видите? Это мой брат сделал! Для меня, своими руками!       Крису с младшим играть не нравилось: уже тогда было понятно, что у малыша проблемы, хотя Констанс упорно делала вид, что все в порядке — а после подолгу злилась, когда Бобби снова и снова не мог справиться с простейшей арифметикой.       Хэккеты, вообще-то, хорошая семья.       У них не может быть проблем. Никаких.       Нездоровых детей. Детей с проблемами с законом. Детей-неудачников.       Когда Крис попал в полицейский участок, Трэвису было двадцать три.       Это была мелкая кража. Ничего выдающегося: стянул пару батончиков и банку газировки перед носом у продавца, потому что кончились карманные, а просить подождать, когда деньги занесет из соседнего дома, ему, видите ли, гордость не позволила. Крис тогда просидел полдня в лобби, прямо на входе, потому что ехать в участок из колледжа с другого конца города было не быстрым делом. Естественно, кончилось все наилучшим образом: Крис даже продукты обратно получил, как только брат отдал продавцу деньги, но родители все равно узнали.       Трэвис не злился — зато злилась Констанс, приговаривая, что старший брат должен о младших — и семье в целом — заботиться и следить, чтобы никто не попал в беду.       Джедедая предпочитал всегда пережидать бурю, а после лишь хлопал по плечу: мол, ничего, сынок, справишься и с таким напором. Ведь семья превыше всего, и это твоя работа — исправлять то, что она натворит.       Трэвис просил больше не воровать. Крис обещал больше на батончиках не попадаться. Оказалось, обоим этого достаточно.       Когда Амелия появилась в жизни Хэккеттов, Трэвису было двадцать девять.       Крису учеба давалась несколько проще, чем ему, — потому что чаще всего не Крису приходилось ездить на обследования с Бобби и совмещать несколько подработок, когда с бизнесом родителей начались проблемы, — как и общение с людьми.       Амелия была… блестящей. Нет, сверкающей: солнце играло в ее каштановых кудрях, и на закате лучи, проходя через радужку, дарили ее зеленым глазам золото, которое сковали бы только гномы в сказках.       Амелия была идеальной парой для Криса, и Трэвис это понял в тот же момент, когда его собственное сердце пропустило удар рядом с ней.       Когда родился Калеб, Трэвису было тридцать, и он наконец принял.       Крис не подозревал, Амелия не догадывалась. Джед молчал, Констанс чувствовала нутром, — если ты неудачник, это не значит, что у всех все плохо! не порть моему мальчику жизнь, у него хорошая семья! — и только Бобби знал. В своей детской непосредственности видел его, взрослого и серьезного, старшего брата насквозь, и лишь тихонько однажды сказал, не спросил:       — Ты любишь Амелию.       — Все любят Амелию. Она замечательная.       — Нет. Так ее любит Крис. И ты любишь так же. Потому что смотришь так же, когда она не видит.       И не нужно было ничего отвечать. Бобби больше не говорил об этом, Трэвис — почти не смотрел.       Когда Амелия умерла, Трэвису было тридцать четыре.       Он держал на своих коленях маленького Калеба, не понимавшего еще, почему из палаты мамы доносится громкий папин плач, и сжимал зубы до скрипа в отчаянной попытке, снова и снова, проглотить стоявший поперек горла ком.       Ее действительно любили все: даже мама, косо поглядывавшая на всех подружек сыновей, жену Криса буквально обожала.       Трэвис тоже любил. Как умел: издалека, как любят лучших друзей, которым не суждено стать чем-то большим. Ведь семья превыше всего, а они с братом действительно подходили друг другу.       Глядя на подрастающую Кейли, каждый в семье Хэккетов видит маленькую копию ее матери, и каждый с тихой тоской отводит взгляд от ее сверкающей улыбки.       Когда Трэвис понял, что стоит перестать даже пытаться, ему было сорок три.       Недавно закончившийся бракоразводный процесс, тянувшийся целых два года, прекратил неудачный до смешного брак, длившийся непонятные, странные, необъяснимые пять лет, которые никто из них и не заметил.       Оглядываясь назад, шериф так и не может сказать, на чем этот брак держался: на его вечной занятости в участке или ее по-знакомому зеленых глазах.       Он слышал, что теперь у бывшей все хорошо. Переехала в другой штат, вышла замуж, родила и держит конюшню. Тихая, размеренная, такая понятная — и далекая от Трэвиса жизнь.       Когда-то он тоже так хотел. Но       когда проклятый цирк дымом пронесся по хвойному лесу и перебил запах цветущих яблоневых садов, Трэвису было пятьдесят.       В этом возрасте новую жизнь не начинают. В этом возрасте пытаются ужиться с пониманием, что старая почти прожита.       Он в этом возрасте впервые был вынужден думать, куда прятать разорванное в клочья тело, а после с каменным лицом объяснял как настоящий добропорядочный шериф: простите, мы не можем ничего сказать о пропаже       вашего брата,       вашего мужа,       вашей дочери,       полиция ведет поиски.       И стало не до попыток, ведь семья превыше всего, а ему нужно закрыть еще четыре висяка за последние два месяца.       И вот, когда Лора Кирни появляется на ночной дороге в лагерь «Хэккетс Куорри», Трэвису пятьдесят шесть.       У нее голубые глаза и волосы цвета пшена, у него — столько швов на сердце и теле, что каждое имя напиши поверх — не уместится.       У нее во взгляде весна, и за выпитой бутылкой виски после дрянного разговора Трэвис, кажется, слышит аромат цветущих яблонь, идущий от ее ладони на его щеке.       — Если ты не расскажешь, я не смогу помочь.       Он хочет, но язык слишком верно заплетается. И вместо того, чтобы говорить об оборотнях и проклятьях, о семье и усталости, он ластится к пальцам в своих волосах и слепо тянется навстречу, надеясь руки устроить на тонкой талии.       — Я не могу, Лора.       Не могу больше бороться с призраками.       Не могу больше выслушивать, что все рушится из-за меня.       Не могу больше идти навстречу, постоянно готовясь отступить.       Не могу подвергнуть тебя большей опасности.       Он впервые так зовет ее по имени. Девушка опускается на корточки перед креслом, пальцы с затылка соскальзывают на холку, касаются кончиками нежно кромки волос, и шериф вздрагивает, прикрыв глаза.       Сердце стучит где-то под кадыком, и темнота из-под век смотрит с нежностью, от которой у самой Кирни начинают подрагивать руки.       Только не уходи. Не исчезай, как предрассветный туман,       как белые цветы в июле,       как каждый, кто был мне дорог.       Трэвис знает, что Лора тоже сделает больно — покинет, оставив после себя очередной, глубокий и длинный рубец.       Знает, что у них нет будущего, ведь семья превыше всего, и оба они несут перед ней ответственность, каждый перед своей.       Знает. Но так хочет раствориться в тепле ее дыхания, что невольно улыбается, стоит ее губам прижаться к едва пробившейся свежей щетине.       Шериф тонет. Заглядывает в голубой глаз и цепляется за чужой свет как за спасательный круг, после чего тянет в объятиях на себя. Кресло скрипит тихо от натуги, но выдерживает, когда колени обхватывают его бедра.       — Трэвис, — зовет девушка тихо, и мужчина видит ее словно впервые: всматривается в черты во мраке плохо освещённого кабинета, запоминает каждую, наконец фокусируется на голосе. — Трэвис, пожалуйста. Расскажи мне.       Он хочет, действительно хочет рассказать: об ужасе, о Сайласе, о каждом своем преступлении, о каждом грехе. Тыльной стороной ладони проводит по виску, и мысли скачут листьями на ветру:       Я должен тебя защитить.       Я смогу тебя защитить.       Я найду выход для нас всех.       Со мной ты в безопасности.       — Будь рядом.       Всегда будь со мной рядом.       Даже если мне от этого будет хуже, черт возьми, только будь рядом.       Трэвис чувствует, как напрягается спина под его пальцами. Ведет носом по шее вверх, к самому уху, к нему прижимается с осторожностью губами: Лора кажется ему такой хрупкой, что затаивает дыхание неосознанно.       Лора пришла, вообще-то, чтобы получить наконец ответы, которые Хэккет скрывает где-то за пазухой.       Лора пришла, чтобы все сломать и никогда не возвращаться, словно, имея цель, она действительно вправе оправдать любое средство.       Лора смотрит, как темнота в его глазах шепчет отчаянно:       люби меня,       спаси меня,       дай защитить тебя,       и лишь выдыхает с ним в унисон в трепетный поцелуй, обвив руками шею.       Она знает, что сделает, наверное, больно им обоим, когда наконец решится сбежать.       Знает, что будет винить себя за еще один обман Макса, за еще один день, когда, как ей кажется, она предпочла не бороться.       Но это будет потом. А пока рассвет только касается макушек сосен, и Трэвис расцеловывает ее шею с отчаянной нежностью, шепчет неуловимо что-то в ключицы.       И, только поняв, Кирни коротко вздрагивает.       Не отпущу.       Она чувствует, как мелкая дрожь проходит по позвоночнику, и не может сказать точно: виновато ли разлившееся с запахом пряного алкоголя в кабинете желание или острое в своей быстроте осознание.       Макс все еще болен.       Они все еще под замком.       Крис Хэккет все еще тот монстр, который заразил Макса.       Трэвис все еще прикрывает преступления брата и держит их здесь.       Им все еще нужно бежать.       От злой решимости вечера не остается и следа, когда Кирни через силу отстраняется, глядя в непонимающую, растопленную виски и ее поцелуями черноту.       Лора знает: ей придется сделать им обоим больно.       И от молчаливого понимания, с которым шериф отпускает ее со своих коленей,       из своих рук,       из своего кабинета,       становится гадко и тошно до искр из глаз.       Семья превыше всего, и их находятся по разные чаши весов.       — К черту, — скажет она на утро, так и не сомкнув заплаканных в ночной тишине глаз. — У него был шанс все объяснить. Скоро мы выйдем отсюда, Макс. И вылечим тебя.       Бринли снова не задает вопросов, и на этот раз Лора искренне ему благодарна.       Спаси Макса, сожалей о Трэвисе.       И этому средству найти оправдание оказывается чертовски тяжело.